Правосудие птиц

      Сердце Ричарда Райли колотилось так, будто он пробежал от родного поместья до самого Лондона и обратно, не останавливаясь. Он стоял в узкой полоске света, что тянулась от окна к старому роялю и, прочертив дорожку серебра на его черной-черной спине, растворялась в темноте подле двери. А за дверью…       Ричарду было уже двенадцать лет, но он ни разу не заглядывал за эту дверь. Служанки бормотали страшные сказки — мол, там хранится проклятое сокровище, там сидит красавица с козлиными ногами… нет, нет, там другое: полные тихой зеленой воды озера, которые засасывают путников; деревья с крючковатыми ветками и старые замки, опутанные терновником; ожившие мертвецы, что бродят по опустевшим лесам в поисках крови. Ричард внимал сказкам с детской боязливостью и с недоверием уже почти взрослого джентльмена: так его иногда называл отец.       Ричард не боялся козлоногих людей, водяных духов или хранителей леса. Все эти чудища из сказок, обросшие мхом, с водорослями вместо волос, казались близкими — под их дикие пляски Ричард мирно засыпал. Голос служанки, добрый и тихий голос, успокаивал его.       Ричард боялся только отца. И сейчас он, маленький безымянный оруженосец, находился во владениях злобного рыцаря — Бенджамина Райли. Кто знает, когда проснется отец, когда вздумается ему пройтись по двору, где царствует мертвый свет… Служанки говорили, что Бенджамин Райли задушил свою жену и похоронил ее в этой таинственной комнате, куда теперь никого не пускает. И если он просыпается посреди ночи — значит, она его зовет.        — Пожалуйста, — пробормотал Ричард, — пожалуйста…       Он и сам не знал, о чем молил. Но кто-то услышал его полуночный зов, и вот луна светила уже не так яростно, и тени съежились в углах, и оруженосец несмело зашагал к роялю… а оттуда и к двери.       Вместо меча он сжимал ключ, который стащил у отца из кармана. Старый замок охал и скулил при каждом шаге, и Ричард замирал, но снова ступал на доски, а они плакали, выдавая его. Тени в углах скалились и шептали ему вслед:        — Трусливый сын безумного отца! Тебе не раскрыть тайны! Она слишком велика для твоего заячьего сердца!       Он уже стоял у рояля, весь облитый лунным светом. Отец не закрыл крышку, и клавиши поблескивали, будто приглашая сыграть. Ричарду приходилось сидеть за роялем по три часа в день, выучивая нехитрые мелодии; за каждую ошибку учитель музыки заставлял его играть снова и снова, и у Ричарда по ночам болели руки. Он разглядывал их сейчас, эти тонкие слабые руки, недостойные рыцарства. Железный ключ казался неуклюже большим на ладонях Ричарда.        — Сдавайся! — шептали тени. Они радовались теперь, ухватившись за эту слабость, за крохотный проблеск поражения. Стоит Ричарду остановиться, засомневаться — и тени бросятся на него, уродливые, с торчащими ломаными крыльями на согнутых спинах.       Все до единой — копии его отца.       Ричард охнул и очнулся. И вдруг ему показалось, что старый замок вовсе не так стар, и доски не плачут, а подбадривают его, и теней нет — то сквозняк шумит в углах, то клочки пыли перелетают с места на место. Но отец, ходящий по ночам, был настоящим. Его медленные шаги снились Ричарду в долгих, невыносимо тягучих кошмарах. И сейчас он мог стоять там, за шторой, у окна, в дальнем углу — где угодно… Он мог следить за Ричардом с презрительной улыбкой.       Что-то взобралось Ричарду на спину, оцарапало его когтями… и Ричард побежал. Его туфли стучали так громко, что доски визжали; лунный свет разбивался на полосы; тени вытянулись и замолчали, пораженные… а Ричард уже был у двери, уже вставлял туда ключ и распахивал ее дрожащими руками.       Он замер, почувствовав запах. За дверью была, конечно, темнота, и она не сразу уступила луне; но запах просочился куда быстрее. Так пахли яблоки, забытые на траве на всю зиму; старухи, просящие милостыню в Ист-Энде; рубашки давно умерших людей. Так пахли старость и гниль, забвение и смерть.       Маленький оруженосец нашел давно потерянную леди. Все забыли о ней в королевстве теней, ведь безумный рыцарь запрещал говорить о леди, и ее имя — тонкое и светлое, как весна — улетело вместе с ней. Лишь сам безумный рыцарь мог любоваться ее редкими портретами и уходить в тайную комнату; и по ночам его неспешные шаги сливались с шагами призрака.       Ричард едва не закричал. Ему уже не хотелось играть в оруженосца, и темная комната — все еще ужасно темная — перестала быть сокровищницей. Он простоял бы так еще долго, скованный собственной трусостью, как фыркали теперь тени; но вдруг луна, будто помогая маленькому герою, проткнула тьму комнаты тонким бледным лучом.       В комнате не было мертвецов. Там рядами стояли книги. А на столе в середине комнаты, обложенная ветхими листками бумаги, лежала мертвая птица. Ричард переступил порог и, уже во власти таинства, уже бесстрашный, быстро подошел к столу.       Птицу обмазали смолой, но и это не помогло: она начала тлеть. Ее черные крылья беспомощно свисали с пьедестала, который соорудили неизвестно для чего. Ричард не понимал этот странный ритуал, но теперь стало ясно: его отец был вовсе не безумным рыцарем, а чернокнижником. Конечно! Он не шептался с призраком убитой леди по ночам, нет: то были заклинания.       И, должно быть, заклинания он записывал на этих листках; Ричард взял один, повертел в руках, но в скудном свете не смог прочитать. Он огляделся в поисках свечи, и тут луч, спасший маленького оруженосца, куда-то исчез.       В дверном проеме появилась высокая тощая фигура.       Ричард выронил листок и попятился к книжным шкафам, к сердцу страшной комнаты. Странно — доски тут не скрипели, будто не смели сердить своего мрачного хозяина.        — Как ты пробрался сюда?! — гаркнула фигура голосом Бенджамина Райли. Ричард онемел. Его руки, вечно слабые от болезней, изнуренные игрой на рояле, дрожали. Сзади был книжный шкаф, пахнущий гнилью, а впереди маячил отец-колдун; бежать уже некуда.        — Отвечай!       Ричард забыл все слова, какие только были на свете — и мягкие причитания служанок, и мрачные советы отца, и веселый шепот детей… Он стоял у книжного шкафа, вытянувшись во весь рост, а отец приближался: высокий и прямой, как вековая сосна.       Отец склонился над ним и спросил куда тише, куда страшней:        — Кто тебя сюда впустил?       Отступи отец на полшага, Ричард смог бы поймать лунный луч, и тогда слова бы пришли… Но в полной темноте Ричард не мог говорить.        — Ладно, — внезапно смягчился отец. Он выпрямился и действительно отступил, но к столу, к мертвой птице. Оброненный Ричардом листок лежал у ножки стола; но отец подцепил другой и, сжав бумажку в пальцах-крючьях, закаркал:       

Была то ночь, светила нам луна.

И жаркий свет отобранных гиней

Все спорил с ней. Мы шли — сквозь фонари.

Потом был лес, потом была река,

Нам говорят — одни безумцы там,

А человек, чья честь ему верна,

Не ступит в лес, ведь призраков костер

Его во сне заманит, уведет

От чащи прочь, к добру и простоте.

Но тот, кто грех какой-то совершил,

Кому нужна обитель, верный край,

Чьи тропы бог иль дьявол не найдут…

Тогда в скале ему готов приют.

       — Слышишь, сын? Это проклятье нашего рода. Это книга, которая заставила меня убивать — много лет назад, да, еще до твоего рождения… Еще до смерти твоей бедной матери.       Отец впервые говорил так мягко, так тихо. Он, бывало, грохотал за столом подобно весеннему грому; слуги боялись и презирали его. «В молодости-то совсем неженкой был! — шептали они на кухне, не обращая внимания на Ричарда, который давно стал своим. — Все носился с тем, немым, и голос у него был, как у девицы! А сейчас…»       Стихотворение Ричард не понял. Оно было слишком тяжеловесным и прямым, его строки стучали подобно часам. Но отец прочитал еще одно, а потом еще, еще…       

Она — в смоле, и крыльями взмахнуть

Не может, долг — ее освободить,

Янтарный блеск волос и белизну

Молочной кожи чувствовать, вдохнуть…

Тогда она сама укажет путь.

      Порой он останавливался, чтобы бросить листок на пол и подхватить другой, и в такие мгновения Ричард делал пару шагов к двери. Он давно отошел от книжного шкафа и приближался теперь к спине отца, который не замечал уже ничего, кроме мутных строк неизвестных стихотворений, кроме собственных грез.       

Застывший мир, застывшие года.

Но стоит нам, безумным, сделать шаг,

И вылетит из каменной смолы

Она — творение истинных божеств…

Но будет все другим, подвластным ей,

И крылья, и века, и вечный плен,

Она простит…

      Ричард уже стоял у самой двери, готовый выскочить, когда отец снова сделает передышку. Но это стихотворение оказалось последним: выронив лист, Бенджамин Райли повернулся к сыну.        — Мой слуга находил девушек с рыжими волосами, а потом мы привязывали крылья к их спинам и сбрасывали с высоких зданий. Сперва мы их душили, конечно… Мертвые куда сговорчивей. Они должны были лечь на камни подобно перьям, и руки их указали бы путь… Но, слышишь, тут написано о полете, о жизни, а мертвые девушки оставались мертвыми, и указывали они то на север, то на юг, то на дворец, и мы оставляли их на улице с перьями в кулаках, все еще на что-то надеясь… Мы не знали, куда идем и что делаем, но меня влекло к смерти, всегда…       Ричард снова застыл, пораженный теперь тем, как легко и спокойно отец все это рассказывал.        — Ни движений, ни колебаний, сын! Все было бесполезно.       Будто вновь переживая поражение, отец пожал плечами, и в этот миг Ричард наконец увидел в нем человека.       Но видение растаяло, уступив чернокнижнику, ведь отец снова выпрямился, и вновь застучали по голове маленького оруженосца его черствые слова:        — Все закончилось, когда сбежал мой слуга. Он все знал, пройдоха! Он знал, что не обязательно следовать ритуалам и убивать рыжих девушек, подойдут любые… Он читал эту книгу по вечерам, понимая ее куда лучше меня, и его однажды призвали, а меня — нет! Я остался здесь. Они выбрали его. И тогда я взялся за книгу, я читал ее сотни раз, я пропадал в этой комнате, и ты видел меня, сын, ты видел своего несчастного отца в темноте, когда пробирался на кухню за сладким! Ты видел, как я бьюсь в неизвестности, и как слова остаются словами… я так и не понял их, так и не разгадал, они…        — Комар, — выпалил Ричард. Отец резко замолчал, его зубы клацнули, как у злого пса. Ричард сделал шаг наружу, почти выбрался, приготовился бежать… но тут его схватили стальные когти, стальной голос пророкотал откуда-то сверху:        — Что?!        — Янтарь… — забормотал Ричард. — Это вовсе не о девушке, это о комаре в янтаре, я видел таких у сэра Джеймса в альбоме, рисунки… Они древние, им тысячи лет, и у них крылья, и они в смоле…       Он дрожал так сильно, что эта дрожь передалась и отцу. Бенджамин Райли еще несколько минут держал Ричарда за руку, тяжело дыша, а потом вдруг выпустил — и Ричард понесся к роялю. Он уже не слышал, что бормочет отец, не видел его торжества; он уже не слышал и не видел ничего, кроме мертвой птицы в смоле, кроме ее укоризненно раскрытых круглых глаз.       Ричард влетел в свою комнату и, бросившись на кровать, затрясся в лихорадке. Где-то там, в глубине старого замка, выкрикивал победные песни вконец обезумевший рыцарь.       

***

             Генри снова плакал. Ричард задремал у камина, укрывшись пальто, но крик сына разбудил его. Генри не унимался много месяцев — с тех пор, как Маргарет исчезла, он стал беспокойным. Ничто не могло ему помочь: ни одеяло с ее запахом, которое немного утешало поначалу, ни руки служанок, ни укачивания отца. На груди Ричарда, впрочем, он в конце концов засыпал, но для этого приходилось носить Генри на руках весь день, а у Ричарда были дела в Обществе.       Теперь он никак не мог забросить Общество. Куда бы ни убежала Маргарет, Ричард наверняка сможет последовать за ней, когда найдет комара. Но злосчастный комар нырнул в английские болота и не собирался выныривать; его следы терялись у старьевщиков, у скупщиков краденого, у коллекционеров… Сотни рук щупали этот кусок янтаря, сотни глаз смотрели на тонкие комариные крылья, сотни глупцов перепродавали сокровище, не зная его ценности.       «Ты ничего не понимаешь! — сказал Ричард Маргарет когда-то. — Никогда ничего не понимаешь…»       О, как он ошибался! Она читала книгу — уже незримую, сохраненную в сознании — и понимала ее куда лучше Ричарда. Пока он гнался за комаром, Маргарет поймала нечто другое, мрачное и скрипучее, как старый замок из детских кошмаров. И в эти кошмары она убежала, неверная, как слуга Бенджамина Райли.        — Ничего, моя дорогая, — обещал ей Ричард каждый вечер, укачивая сына. — Я тебе помогу. Ты выберешься оттуда. И снова придешь ко мне.       Он вспоминал порой, сидя у камина и перелистывая сборник стихов — вспоминал первые встречи и первые слезы, первый танец на чьем-то балу, первый поцелуй… Иногда ему снились ее измятые платья, брошенные шляпки в разворошенном шкафу, рассыпанные янтарные бусины… Иногда ему снилось, как Маргарет убегает в темный лес, пока Ричард занят невесть чем — и правда, в ту ночь он погнался за пустой надеждой, за призраком комара. А когда вернулся, жены уже не было.       Слуги объясняли этот неожиданный побег очень просто: у Маргарет завелся любовник. Ричард качал головой, еще сонный после ночных поисков, и осматривал спальню — брошенное одеяло, девичий дневник, пара платьев, которые Маргарет решила не брать с собой… Генри кричал в гостиной, на руках служанок, что пытались его успокоить нехитрыми песнями. Он все не переставал кричать.       Ричард снова задремал, погрузившись в прошлое, но сын позвал его неразборчиво — и Ричард поднялся с кресла. Он принес Генри из спальни, завернув в одеяло, и усадил к себе на колени. Теперь они сидели у камина вдвоем, смотря в огонь, и постепенно дыхание Генри становилось все тише, а суровый ветер за окном слабел, будто давая отцу и сыну передышку.       Сегодня был ужасно ветреный день. Простыни, развешанные слугами, летали по двору подобно неприкаянным душам. А сами слуги сновали по дому серыми тенями, зажигая свечи и смахивая пыль с книг: Ричард давно перестал их замечать.       Он искал комара, переписывал отцовскую книгу стихов и убаюкивал Генри. Его жизнь внезапно стала простой и понятной, словно Маргарет все это время была непосильной загадкой, далекой, как лето. Ричард начал привыкать к тому, что поиски бесплодны, а комар — будто живой — перелетает от владельца к владельцу. Комар давно стал неприкосновенной идеей: никто в Обществе не видел этот кусок янтаря.       Ричард попытался вспомнить, как появился Комар — и почему они гоняются именно за ним, словно нет во всей Англии другого уцелевшего насекомого из забытых эр. Отец мало чем мог помочь: он так и не поверил Ричарду до конца, лишь позволял тратить наследство на «глупые затеи». Отец — будь его руки здоровы, а голова ясна, — так и продолжал бы ловить рыжеволосых девушек в темных переулках.       Но безумному рыцарю нужны были оруженосцы. Один оруженосец, чтобы заманить юную девушку за угол. Второй, чтобы зажать ей рот. Третий, чтобы вцепиться в ее горло и душить, душить, пока она не сползет по грязной стене. Четвертый, чтобы привязать ей к спине самодельные крылья.       И пятый, что будет стоять у подножия башни и, глотая слюни, следить за направлением рук.       Ричард не вписался в эту арифметическую задачку, и отец отправил его заниматься «глупыми затеями», а сам безумствовал теперь в брошенном замке. И ждал. Это было его право, отвоеванное грехопадением: прикоснуться к Комару, первым ступить на благословенную землю, первым взять золото. И первым — восторжествовать. И лишь затем все это дозволялось Ричарду.        — Если я не найду комара, — прошептал Ричард сыну, — будешь моим преемником?       Генри спал. Ричард пригладил его редкие еще рыжеватые волосы и тоже закрыл глаза.       И в этот раз его разбудил уже не младенческий крик.       То визжала дверь, которую бестелесные слуги так и не смазали. Распахнувшись, она впустила ветер, и огонь испуганно прижался к поленьям. Ричард обернулся, крепко держа сына:        — Кто здесь?!       Спрашивать не было нужды: он сразу узнал посетителя. Девушка в черном платье, с большими испуганными глазами — Дженни. Горничная Уильяма, которая, как сплетничали слуги, от него же и забеременела.       Ричард замечал, что Уильям сильно изменился за время пребывания в Обществе. Комар давил ему на сердце, а по ночам Уильям, должно быть, уносился в другие края — может, то же случилось и с Маргарет?        — Простите! — выпалила Дженни, подбегая к креслу. Бестелесный слуга вынырнул из полумрака и закрыл дверь. Огонь успокоился.        — За что тебя прощать?       Служанка забрала Генри вместе с одеялом. Ричард взял Дженни за руку, и она опустилась в соседнее кресло, вся дрожа. Ее тонкие бледные губы все сжимались и сжимались, а Дженни силилась что-то сказать, и вот ей пришлось ударить себя по лицу, чтобы успокоиться.        — Простите! — повторила она с отчаянием человека, который идет на виселицу. — У меня в голове что-то гудит и гудит, не унимается… Как труба… Не успокоить ее.       Ричард посмотрел на нее, сонно покачивая головой:        — Какая труба?..       Через мгновение ему стало ясно, что беспокоит Дженни. Как странно — отец совершил столько преступлений, но прекрасный мир далек и от него, и от Ричарда; а Маргарет и Дженни, невиннейшие создания…       «Может, ты ошибался, маленький оруженосец? — шептали воскресшие тени. — Может, добродетель всему виной? Дьявол, сидящий в скале, не любит безгрешных, и потому влечет их неизвестно куда, и потому там для них — ад Данте… А комар — всего лишь безделушка в куске окаменевшей смолы, и никуда не приведут его мертвые крылья».       Дженни схватила его за руку и зашептала горячо, болезненно:        — Спасите меня! Займите чем-нибудь! Полюбите меня!..       Последнего Ричард не ожидал. Он отпрянул, а она встала с кресла и нависала теперь над ним, растрепанная от ветра, с горящими глазами. Словно безумный рыцарь, Дженни просила каркающим голосом:        — Не оставляйте же меня… Я сделаю для вас все, я буду служанкой, буду нянчить Генри и растить, как свое дитя…        — Почему я? — Ричард вжимался в кресло, смертельно уставший от всех этих поисков и этих ветров. — Ты беременна от Уильяма!        — Уильяму не нужен ребенок. Уильяму ничего не нужно, только его комар, только этот непонятный мир, куда вы все так хотите попасть… Уильям зол на меня, он выгонит меня посреди зимы, когда рожу… А вы… всегда были так добры ко мне! Я так вас люблю!        — Это зов! — Ричард сумел, наконец, встать. Теперь Дженни держала его за руки, а он, стремясь вырваться, кружил ее по комнате — два мотылька при свете камина. Он видел ее изможденное лицо, потерявшие блеск глаза, устало поджатые губы — и все объяснял, объяснял:        — Это зов отравляет тебе сердце, ты не любишь меня, ты верна отцу своего ребенка, ты не хочешь жить со мной… И тебе не нужен другой мир, ты счастлива в Англии, в старой доброй Англии, у тебя есть дом, дитя… Дженни!       Она впервые посмотрела на Ричарда осознанно, но тут же этот проблеск исчез, уступив слепому повиновению. Сейчас она внимала не словам, а переливам голоса, и ветер за окном бушевал теперь так яростно, будто играл для них полуночный вальс.       Ричард ненавидел танцы. Внезапно он остановился — так резко и неуклюже, что Дженни упала на него, и оба они едва не оказались в камине. Теперь Дженни дышала ему в шею, уставшая и совсем слабая, и у Ричарда не оставалось толковых слов.       И он заговорил о Маргарет.        — У меня есть жена… Я полюбил ее не сразу, а она меня — едва ли, но мы жили в этом тихом доме, растили сына, и нам было хорошо. Но однажды она сбежала, и она тоже слышала что-то, но я был глух и слеп, я не видел, как она меняется.       Дженни слушала, прижавшись к нему, как испуганное животное жмется к дереву во время грозы.        — У меня есть жена, Мэгги… Она пропала бесследно, и мне нет пути в тот мир, куда ее забрали, но я найду его однажды, и тогда моя Мэгги снова будет со мной, она вернется к нашему сыну, и он перестанет плакать. Но я найду тот мир не так, как находите вы, нет. Никто не призовет меня. Я выкопаю комара, куда бы он ни спрятался, да-да, выкопаю его и прижму к груди, и тогда мне все станет ясно… И я не стану отдавать комара отцу, зачем ему, старику? Нет, я сам пойду в темный лес, и комар осветит мне путь, покажет, где искать мою Мэгги, и расскажет, как убить то существо, которое сидит в глубине леса и призывает всех. Оно зовет вас, такое ненасытное, но его можно убить, и мы это сделаем, все мы, и тогда в головах у нас станет ясно и чисто…        — И у меня в голове ничего не будет гудеть?        — Конечно! — Ричард отодвинулся и заглянул ей в лицо. Дженни пыталась улыбаться.       Едва ли она что-то поняла, но первая вспышка угасла, и Дженни — теперь совсем слабая — с трудом вернулась в кресло. Ричард снова сел напротив, боясь смотреть ей в лицо: такой отстраненной она показалась в самом начале, когда — как странно! — шептала слова любви.       Слова, которые он так долго ждал от Маргарет.        — Останься сегодня здесь, — осторожно предложил он несколько минут спустя, когда Дженни уже успокоилась. — Завтра я уезжаю в Лондон… Уильям ни о чем не узнает.       Ему уже не хотелось уезжать. Он не знал, сможет ли Дженни противостоять зову, побежит ли она туда же, куда увлекло Маргарет, встретятся ли они… Лондон вдруг показался таким далеким и пустым — его узкие улицы и туманные горизонты никогда не приносили радости. Бенджамин Райли ловил и убивал девушек в Лондоне. Годы спустя Ричард Райли хочет найти там комара: «идею», как злобно шепнули тени; надежду на спасение.       Но Ричард посмотрел на Дженни, на ее устало сложенные руки и озабоченное лицо — и понял, что не продержится больше и минуты. Она принесла с собой не только ветер и глупые признания, нет; она принесла нечто древнее, ненасытное — и теперь бесплотный зов звенел и у Ричарда в ушах. Безуспешно звенел.       Он оставил Дженни у гаснущего камина и наутро уехал в Лондон. А вернувшись через две недели, полных бесполезного блуждания, услышал от слуг мрачную весть: Дженни сбежала неизвестно куда посреди ночи, взяв с собой только Библию.       

***

      Молли догадывалась: ночью что-то произошло. Они с Томом и деревенскими вернулись с площади ближе к утру. Их встретила Элиза — она указала на запертую дверь спальни и попросила:        — Не стоит их беспокоить.       Деревенские разбрелись по городку подобно растерянным овцам. Некоторые — в основном женщины и дети — остались в доме Беатрис и Эдварда. Мужчины ушли к старой мисс Харрис, к любопытным соседям, в трактир к тому верзиле, который поцеловал Молли под омелой и разнял Кевина с Коннором.       Верзилу звали Робертом. Смеющиеся глаза, презрительно поджатые губы, неуклюже длинные руки — Роберт мало чем отличался от Питера. В небрежности его движений, в простоте редких слов Молли видела силу: необъяснимую силу человека, получившего власть по ошибке.       В городке любили смеяться. Поначалу это казалось новым, прекрасным; после мрачных ночей у скалы Молли тосковала по людским улыбкам. Но все чаще ей становилось неловко, когда жители городка начинали шутить над девушками, над чужаками, над холодом и жарой… Они смеялись всегда и везде, будто стараясь отпугнуть что-то, прогнать весельем.       Вот и сейчас, забирая к себе деревенских на постой, жители городка посмеивались.        — Все это проделки дьявола! Видишь, Лиз, сколько рыжих парней!       Лиз сердито озиралась:        — С чего это ты мне указываешь на рыжих парней, Роберт?!        — Не валяй дурака, старушка Лиззи, все знают, что ты ведьма и водишь дружбу с чертями! Узнала своих?..       В такие мгновения в Роберта обычно летели поленья или комки снега, и он уворачивался, смеясь.       Иной раз они подшучивали над растерянностью деревенских:        — Призраки так призраки! Гляди, какие бледные! Эй, пошевеливайся!       Молли не запоминала имен и лиц. Все эти люди, одинаково розовые от холода, с одинаково раскрытыми в хохоте ртами, начинали ее пугать. Все утро — пока деревенские расселялись — Молли не выходила из дома. Она сидела у камина с Элизой и слушала ее горячечный бред про Дэниела, про домик в Йоркшире и про увядшие садовые цветы.       Кэтрин появилась не раньше полудня. Она вышла из спальни Беатрис, придерживая платье, и растерянно остановилась. Вслед за ней вышел и Дэниел; мутно оглядев тех немногих, кто остался в доме, он увлек Кэтрин в ближайший коридор, и некоторое время Молли слышала тихий смех и неразборчивый шепот. Элиза смотрела в огонь и время от времени пожимала плечами так яростно, что казалась замерзшим ребенком.       Когда Кэтрин вернулась, Молли не стала ни о чем спрашивать, хотя вопросов набралось много. Могучий Билл впервые поцеловал ее, когда Молли было двадцать с небольшим; тогда она еще могла ходить прямо и улыбаться. С тех пор она постоянно видела перед собой его сосредоточенное уродливое лицо: ближе, чем хотелось бы. «Тебе нравится его целовать? — спросила бы Молли. — Как ты его целуешь? У него мягкое сердце и испуганный взгляд, совсем мальчишка, должно быть…»       «Да, — отвечала бы Кэтрин с нежной улыбкой. — Он женится на мне, и мы уедем так далеко от барьера, так далеко… Дальше, чем Беатрис и Эдвард. Ты проводишь нас до безопасных краев, милая Молли, но тебе с нами нельзя. Ты одинока и потеряна. Скала не отпустит тебя».       Молли покачала головой и подбросила полено в камин. Элиза надоела ей: захотелось взять ружье и убежать в лес. Бежать, пока снег не изрежет лицо, а камни не вопьются в босые ноги. Бежать, пока не покажется хижина на окраине деревни: единственное место, которое барьер не может скрыть от наружного мира. А потом — повалиться на пол и остаться там в ожидании; барьер откроется, и уцелевшие побегут наружу, и Молли наконец-то увидит его.        — Куда пропал старик? — Дэниел стоял в дверях, весь растрепанный, но веселый. Молли пожала плечами:        — Наверное, сидит у кого-нибудь дома… Никто не следил за ним.       Дэниел подошел к камину:        — Тетя, вам надо поспать.       Молли удивила покорность Элизы, недавно страдавшей от обиды: она вскочила и убежала к спальне. Ее сухонькая фигура исчезла в проеме двери, и тут же Дэниел склонился к Молли, и от него запахло снегом, любовью, чем-то неуловимо хорошим…        — Мне нет дела до того, куда исчезли все эти заблудшие, — зашептал Дэниел. — Где Эдвард и Беатрис? Только ты можешь об этом знать.       Молли не знала этот огромный наружный мир, и ей с трудом удалось вспомнить единственное слово, оброненное Эдвардом во время торопливых сборов.        — Бат.       Дэниел нахмурился:        — Что ему делать в Бате? У него нет денег, и он не выносит выскочек…        — У них есть деньги, — ухмыльнулась Молли. — Золото скалы у них. Все до последней гинеи.        — Думаешь, скала так просто их отпустит?!       Она не успела поймать мгновение, когда улыбка на лице Дэниела превратилась в сердитую усмешку. Неизвестно, на кого он злился: на Эдварда и Беатрис, что прихватили с собой дьявольские сокровища; на Молли, что скрыла все; на покинутую деревню…        — Я больше не хочу ничего расследовать, — Дэниел потер лоб и вздохнул, опускаясь на табурет рядом с Молли. — Проклятье, все эти книги завели нас в тупик… Там нет ответов, а мы так долго маялись, разгадывали…       «Ты, — усмехнулась Молли, молча разглядывая его бледное, усталое, такое наивное сейчас лицо. — Ты разгадывал, а мы шли за тобой, но теперь мы свободны, а ты остался в темнице».        — Нельзя нам оставаться здесь, — продолжал Дэниел, и Молли прислушалась. — Не нравятся мне здешние люди… Даже и не знаю, почему.       Она схватила его за локоть и кивнула.        — Сайлас где-то в Лондоне или в Йорке, и там же — его дядя или отец. Тот, кто убивал девушек четыре года назад. Первого мы уже не найдем, едва ли он жив… Если в этом городке найдется экипаж, мы завтра же уедем на юг. Том с нами. И ты — тоже.       Молли не успела возразить или обнять в благодарность: распахнулась входная дверь. Снег, мелкой крошкой осыпавший окрестности с утра, ворвался в теплую комнату и тут же осел на пол, умирая. А за снежным вихрем, покачиваясь влево-вправо, стоял Р.Р. — его руки висели безвольно, и сам он давно свалился бы на порог. Но его поддерживал кто-то. Сперва Молли не могла разглядеть, но потом незнакомец шагнул вперед, таща за собой старика, и показались его крепкие руки, некогда вырвавшие у Молли ружье; блеснули на полуденном свету рыжеватые волосы; застучал по полу упавший с его пояса револьвер.       Генри.       Они остановились у стола, и Генри усадил старика, а сам — тоже качаясь — повернулся к Молли. Она встала. Внезапно стало так горячо в груди и в горле; Молли сжала кулаки и, спиной прижимаясь к каминной кладке, выдохнула:        — Ты выбрался.        — Чудно тут… у вас, — усмехнулся Генри и, потеряв последние силы, повалился на колени старика Р.Р. А тот, словно и не было вокруг любопытных жителей дома, словно и не смотрели на него Дэниел и Молли, начал гладить Генри по голове и приговаривать хриплым от мороза голосом:        — Это мой сын. Это мой сын…       Полулежа в таком странном положении, Генри смотрел на Молли и будто просил у нее прощения за то, что он — скорее всего — ее брат.