Правосудие птиц

      Они сидели за столом все вместе, прижавшись друг к другу, вдвоем, втроем на одном стуле. Всем хотелось правды. Вопросы задавал Дэниел, а отвечать выпало пришельцам из-за барьера — ослабшему Генри и хмурой Агнес.       Ее нашли у порога вскоре после появления Генри и Ричарда Райли. Агнес сидела на снегу, не смея войти в дом, не решаясь уйти в лес. Ей позволили согреться у камина, дали одежду, а потом усадили за стол допроса — как когда-то поступали с Дэниелом и с другими. С теми, кого потом успокаивала скала.       И первый же вопрос оказался слишком сложным.        — Кто написал первую книгу стихов?       Ричард Райли, которого и следовало бы допрашивать, несмело посмотрел на сына, а тот поднял глаза — растерянные, пустые.        — Где мы?..        — Это неважно, — настаивал Дэниел. — Где-то. Главное — не в скале. Отвечайте.        — Она валялась у отца в шкафу, — начал Генри, с трудом приподнявшись. — Не знаю, кто ее написал и когда, но отец как-то взялся ее переписывать — лет тридцать назад. И носился потом с этой книгой… Поговаривали, что ее утащила Дженни.       Молли бросила на него резкий отчаянный взгляд и мигом отвернулась, когда Генри посмотрел на нее. Руки ее горели, будто Молли прижимала их к бокам раскаленного горшка. Жар, полыхавший на шее и у щек, наконец угнездился в груди, и теперь Молли едва могла дышать. Имя ее матери, уже запылившееся в сознании, имя отца, брат, убитый Билл, тайны — все сплеталось и плясало в безумном круговороте, и хотелось уйти, спрятаться в комнатушке и плакать, плакать…       Дэниел не обращал внимания на эту тихую борьбу, весь поглощенный жестоким желанием докопаться до истины. Вопрос за вопросом — они стучали по столу, словно град; расплывчатые ответы, ведущие куда угодно, но не к правде.       Любым ответам он был рад. А у Генри — на счастье — развязался язык.        — Когда мы еще были в деревне, я читал книгу Сайласа. Первые стихи там и впрямь юношеские, но вот последнее… Писали торопливо, кляксы и скошенные буквы, а почерк такой же, как и в книге Дженни. Значит, все-таки Ричард?        — Откуда мне знать? — усмехнулся Генри. — Отец мой, когда я начал искать комара, отошел от дел и укрылся в готическом домике в Лондоне. Скала его не звала. Меня тоже. Если барьер впускал его к Дженни, с чего бы ему сейчас так тосковать?       Все посмотрели на Ричарда Райли: он водил пальцем по столешнице, совершенно ничего не понимая. А потом — снова на Генри, и под этими взглядами он начал робеть, и у него слегка задрожали руки. Молли никогда не видела его таким. Почему-то вспомнилось, как он спал: беспокойно, тяжело дыша, будто прошлое только ночью и могло взять его за горло.        — Мне казалось, что стихи писала Маргарет.       Услышав это имя, Генри поморщился и замолчал. Он смотрел теперь на Молли, не отрываясь; может, потому что она сидела прямо напротив. Может, и видел он совершенно другое — грубый нос и усталые глаза своей матери, ее сухие от стирки ладони и улыбку, редкую и слабую. Молли узнала об этом час назад: Кэтрин шепнула ей в тихом коридоре, как шепчут сплетни — мол, у жены Могучего Билла когда-то была другая жизнь.       Жена Могучего Билла пришла из наружного мира неизвестно зачем. Она променяла мужа, ребенка, свободу, воздух, возможность смеяться на клетку деревни, на ее сонных обитателей, на покорность скале. Молли никогда не смогла бы понять эту женщину, но теперь она понимала Генри, пустившегося искать свою мать.       «Благородство! — думала она, сжимая подол своего платья. — Все-таки благородство, а не жестокость, все-таки он не убийца».        — Маргарет… — проворчал Генри, глядя в огонь. — Маргарет умерла. Вы закопали ее в горах. У тебя, мистер Баркли, была куча времени, чтобы ее допросить, но ты занимался неизвестно чем, и вот Маргарет мертва, а отец мой безумен, а я рассказал все, что знаю. И до истины нам не добраться.       Он был прав. Молли не требовалось жить в наружном мире и учиться в «школах», чтобы понять это. Но Дэниел, чересчур сложный и мнительный, хмыкнул:        — Не может же появиться и третий преступник! Либо твой отец, либо Маргарет, либо и вовсе ты сам.       Генри пожал плечами, теряя интерес к допросу. Он перевел взгляд на Молли, и она внезапно улыбнулась, сама не понимая, отчего.       Тут Дэниел задал — наконец-то — правильный вопрос:        — Кто был последователем? Ты? Сайлас писал о кровном родственнике, который не брат ему…        — Ах, Сайлас! — рассмеялся Генри. — Где-то он теперь? Этот юноша всегда казался мне слизняком. Нет, мистер Баркли, я девушек не убивал. Это затеяли мой дядюшка Уильям и Сайлас, его сынишка. Ловили девиц победнее и душили, а потом сбрасывали с высоких зданий, чтобы поглядеть, куда укажут руки жертвы. Или крылья ее… Там много странных деталей. Мой отец, когда еще был в здравом уме, крестился и божился при упоминании дядюшки Уильяма. Когда-то они вместе начали искать комара, но вскоре Уильяму надоело рыскать по старьевщикам, и он нашел другой путь.        — Убивать?        — Именно! Я его, надо сказать, всецело поддерживаю. Видите ли, — он приподнялся и устроился поудобнее, — у моего отца слишком мягкое сердце. Ему бы все просить, покупать, обменивать… А ведь владельцы комара не всегда сговорчивы. Взять хотя бы доктора Бернса…       Услышав это имя, Дэниел вцепился в кружку, которую держал в руках, стараясь не выдавать волнения. Молли усмехнулась. Она вспомнила гусей, которых ни с того, ни с сего прирезал Сайлас, и ей стало холодно в толпе ничего не понимающих людей.        — О! — выдохнул Генри, весь охваченный странным возбуждением — он будто снова был в сердце своих краев, с оружием, властный и жестокий… — Доктор Бернс! Сколько мы за ним гонялись! А он укрылся в захудалой лечебнице Йоркшира, старый пес, и обхитрил нас. Но даже храни он комара в собственном желудке, мы бы все равно отобрали его «сокровище», этот проклятый кусок янтаря… Уж лучше бы я с ним не связывался. Ни с янтарем, ни с доктором, ни с его дружком… А все отец!       Он сверкнул глазами на отца — тот уже положил голову на сложенные руки и мирно дремал — и, внезапно остыв, откинулся на спинку стула, будто побежденный той невидимой силой, которая так осчастливила его минуту назад.       И больше Генри Райли не произнес ни слова. Он замер в этом положении, и Дэниел пару раз потряс его за плечи, но вскоре оставил Генри в покое — допрос был окончен.       Люди начали покидать комнату по одному, медленно качая головами. Ушли все — даже старика Райли увели, поддерживая его дряблое сонное тело. Уходя, Кэтрин шепнула Молли:        — Смотри же, не оставайся наедине с этим безумцем!       Молли только фыркнула в ответ.       Когда комната опустела, она встала, обошла стол и села рядом с Генри Райли. Несколько мгновений они молчали. Молли слушала его прерывистое, беспокойное дыхание — совсем как в те несколько ночей, что он провел под ее крышей. Тогда она смотрела на Генри со страхом и отчуждением; она десятки раз поднимала ружье, но опускала, не желая стрелять в раненого.       Она не смогла оставить Генри в хижине у барьера, когда он лежал, истекая кровью. Это была какая-то дьявольская связь, да, бог — а его описывали добрым — не мог заставить ее развернуться и побежать к одинокому дубу; не божьи указы она выполняла, когда перевязывала рану Генри и волокла его в деревню. Молли мало знала о боге, но были черти, слуги темного царства, и вот темноту-то она понимала отлично: ведь ее стоило бояться, а страх куда проще повиновения.        — Но ты же отплатил мне, — прошептала она, поворачиваясь к Генри. Он не смотрел в ее сторону.        — Ты же убил Билла ради меня. И потому не дьявол все это, а что-то чистое и хорошее, да, я знаю… И мои гуси погибли не зря… И моя мать не зря прибежала в эту деревню… Ведь ее призвала твоя мать.       Генри вдруг весь подобрался, будто готовясь ударить, и Молли зашептала испуганней, громче:        — Мы не строили тебе церквей, прости, в час ужасный не оставь нас, мы заперты и скорбим, и тьма повелевает нами…        — Да перестаньте вы читать эту молитву! — хрипло оборвал ее Генри… и лег к Молли на колени.       Она замолчала. Комната внезапно показалась большой и светлой, и все зашумело, отовсюду донеслись голоса — на кухне кого-то бранили, мальчишки кричали на улице, городок смеялся отчаянным смехом… Генри повернулся так, чтобы смотреть Молли в лицо, и улыбка тронула его сухие поджатые губы.        — У тебя зеленые глаза, — заметил он буднично. — Зеленые-зеленые, как осеннее море.       Молли погладила по лицу этого побежденного мужчину, своего брата — родного ли?.. Больше Генри Райли ничего не сказал. Он вскоре уснул, а Молли сидела так до самого вечера, боясь, что спугнет эту теплую мягкую тишину, которая окутывала их.       

***

      Дэниел собирал вещи, когда Кэтрин проскользнула в комнату, за последние дни ставшую их спальней. Они убрали платья Беатрис, сложили письма на столике, открыли окна, впуская зимнюю свежесть — и обида старика Брауна испарилась вместе с сыростью. Кэтрин понравились тихие вечера, проведенные здесь с Дэниелом; понравились теплые ночи и торопливые утра.       Но им нужно было уезжать. Дэниел сказал об этом еще давно, с неделю назад, до появления безумца Райли и его сына-убийцы. А теперь, когда в доме прибавилось сумасшедших, оставаться здесь было невозможно.        — Куда? — коротко спросила Кэтрин.        — В Лондон. Мне почему-то кажется, что Сайлас там. Понимаешь, теперь уже неважно, кто писал стихи и из-за чего возникла скала… Кажется, происходит что-то страшное. И мы должны все это остановить.       «Почему мы? — хотелось ей спросить. — Почему нам нельзя уехать, как Эдварду и его жене, поселиться в этом ужасно дорогом Бате? Почему мы должны гоняться за призраками? А ведь я очень устала, Дэнни, я так устала, что тебе теперь меня не понять, если ты хоть когда-то понимал».        — Скала выпустила нас не зря. Она хочет, чтобы мы привели настоящего преступника, вот что ей нужно!       Он говорил с такой гордостью, что Кэтрин решила промолчать. В конце концов, не она решала загадки и искала выходы — она просто следовала за толпой, покорная, как овца, которых так ненавидела прежде. И здесь ей доверили только работу стряпухи да сиделки; в редкие мгновения, когда Дэниел ее целовал, Кэтрин чувствовала себя живой и нужной.       Но ей все чаще вспоминалась корова, бессмысленно ожидавшая смерти в хлеву.        — Кто поедет с нами?       Они обсуждали это не раз, и Дэниел привычно перечислил:        — Молли, Том, Артур, моя тетушка, старик Райли и его сын, а еще Агнес.       Кэтрин села на кровать и скрестила руки на груди:        — Агнес с нами не поедет.       — Куда же ее девать?..       — Не знаю, — бросила Кэтрин сердито, — мне нет до нее дела.       Агнес жила в доме призраком. Ее не видели с утра до вечера, и никто не знал, куда она прячется, чтобы поспать. На допросе она сидела тихо, сжав губы, а потом улизнула на улицу; Кэтрин все время казалось, что Агнес-ведьма замышляет недоброе. Может, ей и вовсе не нужно уезжать далеко от скалы. Поживет в деревне, полечит людей…       Дэниел усмехнулся в ответ на эти нехитрые доводы:        — Ты так ее ненавидишь?        — Если уж вздумал творить добро, — хмыкнула Кэтрин, — то и остальных бери с собой. Пусть вся деревня поедет с нами, а потом они будут бродить по наружному миру как овцы, ведь головы у них пусты!        — Агнес провела с Маргарет больше времени, чем кто-либо. Пока она молчит, но если разговорится, то считай — мы все разгадали. Разве ты не хочешь знать правду? — Дэниел взял Кэтрин за руки и усадил ее на кровать, приобнял. — Разве не для этого ты когда-то согласилась выйти замуж за Питера?       Кэтрин вспомнила этот уговор — тогда они с Дэниелом едва знали друг друга, но почему-то она поверила ему, пожертвовала собой. Тогда от него еще пахло наружным миром, новизной, свободой; теперь Кэтрин чувствовала только запах снега, будто Дэниел все время проводил снаружи, а ведь он почти не выходил — он стал бояться холода после того, как покинул деревню.        — А знаешь, — заговорил он вдруг о другом, — ведь ты первая, с кем я…       Кэтрин подняла голову и пристально посмотрела Дэниелу в глаза, вспоминая не их ночь, а Питера, его громадные красноватые руки и толстые икры, его бессмысленный, как у барана, взгляд. Агнес была его сестрой. Одна кровь — грязная, колдовская — текла в их жилах. Питер остался внутри барьера навек, река проглотит его однажды, унесет его кости на восток; но Агнес выберется в настоящий мир, в эту Англию, и ей будут улыбаться, как обычной женщине, и она будет жить…       Нельзя было этого допустить. Кэтрин не понимала, откуда в ней столько ненависти, но сейчас комната будто сжалась — так душно стало от накопившегося гнева. Так она чувствовала себя в лесу, когда Дэниел сообщил, что они с Питером будут стреляться.        — Дэнни, — Кэтрин обняла его, и он вздрогнул, видимо, уже забыв об Агнес и обо всех деревенских. — Ты можешь назвать сотню причин, почему Агнес должна поехать с нами. Я не такая умная, как ты. У меня всего одна причина — я ее ненавижу. И если поедет она, то не поеду я. Останусь здесь. Буду жить, как жила в деревне. Может, однажды… — она склонилась к шее Дэниела, и он сглотнул, — даже выйду замуж.        — Господи, Кэтрин!        — А что? — она отвернулась и сделала вид, будто рассматривает трещины на стене. — Раз уж ты так печешься об Агнес…       Несколько мгновений Дэниел молчал, словно обиженный ребенок, и Кэтрин слушала его дыхание, спиной прижимаясь к его груди. И в эти мгновения ей вдруг стало ясно, как сильно она любит Дэниела, как легко и тепло ей рядом с ним; и было уже все равно, кого он там хочет брать с собой в Англию, кого собирается спасать…       Но Дэниел уже сдался — маленькой хитрости хватило, чтобы покорить его, такого наивного сейчас.        — Пусть, — он развернул Кэтрин лицом к себе и поцеловал ее. — Пусть будет так! Агнес не поедет с нами, а ты… ты никогда не выйдешь замуж ни за кого, кроме меня.       Они обнялись и слушали теперь, как стучат их сердца — а следовало прислушаться к тому, что творилось за дверью: две фигуры скользнули прочь, подобрав юбки.              

***

      В этом городке Тому часто становилось не по себе.       Он бывал здесь и раньше — рисовал жестяные вывески, девушек в летящих платьях, сапожников и сирот; он стоял в ночной тишине, крепко держа свою лошадь, пока Питер рассчитывался с дочкой лавочника. В те недолгие минуты городок нравился Тому.       Сейчас Тому все чаще хотелось уйти. Они провели в доме старого Брауна не больше недели — и все время была суета, люди бегали из комнаты в комнату, а Том лежал и смотрел в окно, медленно оправляясь. Кэтрин и Молли ухаживали за ним.       Том видел в окне задний двор, брошенную коляску, торчащие из снега сухие стебли, одинокое дерево у ворот, бельевую веревку… День за днем он рисовал все это в уме и вскоре выучил эту нехитрую картину: закрыв глаза, он мог представить, как молодая светловолосая девушка развешивает белье, как ветер играет с ее платьем, как кружатся в небе запоздалые птицы… Том думал о Беатрис, о той, кто жил здесь раньше; в его видениях она была похожа на Кэтрин.       На третий день он попросил бумаги и угля. Вечером Дэниел принес все это, и Том зажег свечу, склонился над листком, нахмурился… А затем наступило утро, и он уснул, прижимая к груди неоконченный рисунок: печальное девичье лицо и танцующие вокруг нее осенние листья. Больше Том не смотрел в окно. Он рисовал.       На седьмой день ему надоело лежать, и Том перенес испачканные листки, куски угля и свечу на столик у двери; он рисовал теперь Агнес и Питера над могилой матери, женитьбу Финегана, вереск у западных холмов, птиц, что летели высоко над барьером; он рисовал и сам барьер, переливчатую стену из воздуха — предки заносили топоры, и те разбивались, и Том бросал осколки в угольные волны. Река у него была черная-черная, а лица людей сплошь бледные, испуганные, а надо всем этим высилась скала, и ее Том рисовал громадной, почти как северные горы, и вот с нее летели вниз девичьи тела.       Много-много тел.       Сегодня Дэниел увидел эти рисунки. Он перебирал их сперва задумчиво, а после почти яростно, а затем посмотрел на Тома:        — Ты уже здоров?        — Да, — Том спрятал руки, черные-черные от угля. — Я совсем выздоровел. Не надо мне больше тут лежать.        — Зачем же ты все это рисуешь?       Том пожал плечами:        — Думаю. Вспоминаю.       Ему нечего было сказать. Много недель назад Том стоял у забора, протирая нож рукавом и ожидая Дэниела; много недель назад Том держал Кэтрин за волосы, пока Могучий Билл шел к ним через заваленный старьем двор. А потом умерли и Могучий Билл, и Питер, и Бетси, и мать… Все ушло, даже нож и ружья, даже сила и страх, и Тому тоже хотелось уйти — в края, где можно рисовать теплые закаты и девичий смех.       В края, где скала его не достанет.        — Конечно, — усмехнулся Дэниел, — ты же новый Финеган… Она тебя не отпускает.       Том поднял голову:        — Нет, это не скала. Тут что-то не так, Дэн. В этом городке что-то не так. Все какие-то… смеются много… слишком много смеются.       Он мог бы нарисовать что угодно, но терялся, когда приходилось говорить. Дэниел его не понял и ушел, оставив рисунки в беспорядке, а Том не стал его догонять — завтра они все равно уедут, нужны лишь лошади и повозка, и жители городка помогут им, непременно помогут.       Но в груди было тесно, и Том открыл окно, а оттуда снова донесся смех — непонятно уже, детский или стариковский; все они смеялись одинаково, широко раскрывая рты, а звук — будто стучали молотом по железным листам. Рисовать уже не хотелось. Том сел на кровать и начал прислушиваться: за стенами всегда кто-то разговаривал.       Так и есть — справа ссорились Дэниел и Кэтрин, слева дети просили что-то у старушки Элизы, а в коридоре Молли успокаивала этого пришельца по имени Генри Райли. И голоса их были спокойные, тихие, даже у тех, кто злился; и никто не смеялся. Тому стало лучше, и он лег, слушая, как разговаривают друзья, а вскоре сон — наконец — поглотил его.       Ему снилась деревня. Могучий Билл был жив и сидел за столом, ожидая ужина, а мать возилась со стряпней, и сестры помогали ей. Питер пропадал где-то со своей шайкой, и Могучий Билл смотрел на старые часы, неизвестно почему стоящие там, где вся семья молча и сердито ужинала уже лет двадцать. Часы остановились, лишь время от времени маятник начинал выстукивать то двенадцать, то восемь, и Тома пугал этот безжизненный стук, но он сидел рядом с отцом, боясь открыть рот.        — Ну что? — хмыкнул вдруг Могучий Билл. — Покинул нас? Хорошо тебе там? Вольно?       Том прятал взгляд, надеясь, что скоро принесут похлебку, и отец увлечется едой. Но бесцветные отцовские глаза жгли его, и Тому пришлось ответить:        — Мне хорошо. Ведь я жив. А вы все умерли, даже Агнес, ведь не она пришла с Генри Райли, нет, та женщина в черном не моя сестра.        — Что ж! Живи! Но недолго тебе осталось. Ты не попал в наружный мир, маленький Том, ты всего лишь в месте, где заканчивается деревня.       Пришли мать, Агнес и Бетси, расставили тарелки, разлили похлебку, бросили каждому по куску хлеба. Двигались они резко, зло, а лица у них были сплошь бледные и застывшие. Том смотрел на свои руки, а потом уставился в миску, но теперь его жгли четыре пары глаз, и становилось жарко, и от страха болел живот.        — Ну! — рыкнул Могучий Билл. — Иди за ним! Иди за ними! Они тебя отведут в лучший мир, о да, они будут заботиться о тебе. Ведь ты для них словно брат. Ведь это ты выпустил лошадей, ты залез в реку и стоял там по пояс в воде, крича заклинание, а лошади неслись и растоптали бы тебя, но вдруг барьер пал, и они ускакали, а ты остался, Том! Почему же барьер не пропустил тебя сразу? Почему же ты поволок за собой всю деревню?       Том сжимался и сжимался, а отец рос, и вот он стоял над ними — громадный, как скала, — и рокотал:        — И вовсе я не твой отец! Ты — сын Финегана, да-да, его отродье, твоя матушка слишком часто уходила в подвал и слишком долго там сидела… Оттого ты и чудной, оттого и боишься всего, оттого и голова у тебя тяжела… И ты обезумеешь, маленький Том, ведь обезумел твой отец, ведь не отпустила его скала! Не уйти, не выбраться, так что вернись к нам, мы тебя ждем, все-все, даже Агнес. Открой барьер снова. Он тебя послушается. Он тебя впустит.        — Нет… — шептал Том, но его уже никто не слушал, семья увлеклась обещаниями отца, и встали все, кроме самого Тома. Они молчали теперь, но смотрели требовательно, зло.       Часы отбили — двенадцать, три, шесть, четыре. Отец повернулся к ним и, кулаком разбив стекло, вытащил маятник. От страшного звона Том подпрыгнул, стул под ним закачался, все поплыло… и комната вдруг стала другой: исчезло вечернее солнце в окнах, навис потолок, а рядом с собой Том нащупал подушку.       Он проснулся. Но — странно — звон не пропал; нет, за стеной теперь бегали, кричали, искали кого-то… Том растерянно свесил ноги с кровати, не решаясь подняться. Наверняка уже утро, и это его ищут, ведь пора уезжать — далеко-далеко от барьера. В мир, где можно рисовать поезда и летящие девичьи платья.       Но вот треснул снаружи выстрел, и Том вскочил.       В соседних комнатах уже никого не было, в коридорах тоже. Том выбежал в столовую — туда, где еще днем горел камин и шел допрос; но и там он никого не нашел. Он метался от стены к стене, замерзая в одной рубашке, и думал теперь: уж не сон ли все это? Может, для него этот дом и есть барьер? Сейчас появятся призраки родителей, бесплотная Бетси приготовит обед на синем огне; сейчас Тома поволокут в ночь, в страшную зимнюю ночь, и заставят открывать барьер детской песенкой…       Он догадался выйти на крыльцо и застыл. Холод испарился, как часто бывало внутри барьера, а вместо него пришла слепота — так много факелов… В маленьком дворе старика Брауна собрался чуть ли не весь городок. На крыльце, держась друг за друга, стояли обитатели брошенного дома — Дэниел с Кэтрин, старики, испуганные дети, Молли… А во дворе, глядя на них снизу вверх и ухмыляясь, поигрывал ножом смешливый Роберт.       А за ним толпились другие мужчины, вооруженные, с улыбками на лицах. Единственной женщиной оказалась та, что стояла сейчас рядом с Робертом, обнимая себя за плечи костлявыми руками.       Эта женщина в черном платье, худая, изможденная, пришла из-за барьера вместе с Генри Райли, но Том отказывался признать в ней ведьму-Агнес. Нет, его сестра умела жечь глазами и острить; его сестра не сидела у камина сгорбившись; его сестра подошла бы сейчас и встала бы рядом с Томом.        — Мы тут посовещались, — начал Роберт, — и вот что заметили: вы же, призраки, не платите нам за постой! Разместились у нас, живете… Обобрали Бейкера и его жену… Старик Браун, говорят, годами таскал вам еду и одежду, так почему бы и не отблагодарить нас?       По толпе прокатился смешок. Веселой она была, эта толпа, и факелы сверкали ярко, прогоняя ночь. На мгновение Тому показалось, что городские просто решили пошутить.        — Говорят, там, откуда вы все сбежали, остался целый сундук золота.       Стоящие на крыльце переглянулись. Дэниела явно выдернули из постели — волосы его были растрепаны, а смотрел он совсем растерянно, устало. И остальные зашептались испуганно, непонимающе; одна лишь Молли выпятила грудь и бросила Роберту:        — Есть золото! Но не для тебя!        — О нет, милая! — Роберт шагнул к крыльцу. — Не для меня. Для нас!       Мужчины одобрительно расхохотались — они не умели ни кричать, ни вздыхать горько: только смех, визгливый и ненастоящий. Том смотрел на Роберта и вспоминал другую толпу, скалы на севере, старшего брата на дубовом пне… За Питером тоже когда-то шли. Питера тоже когда-то боялись.        — Чего вы хотите? — спросил Дэниел. — Мне все равно, какие сказки вы тут себе придумали и что вам рассказала Агнес. Дайте нам уехать отсюда, а сами можете забирать и золото, и все остальное.       На пару мгновений повисло молчание, а затем Роберт хмыкнул:        — Нет же, это нас не устраивает. Видите ли, у вас есть отмычка к замку, за которым спрятано золото… Вон она стоит, эта отмычка, притаилась за спиной моей красотки Молли…       И он указал прямо на Тома.        — Не бойся, мальчик, — хохотнул Роберт, — твоя сестрица все рассказала мне… Говорят, ты умеешь отпирать какие угодно двери, стоит только постоять у реки да пошептать… Поможешь нам?       Тому резко стало холодно — зима сжала его грудь и свалила прямо на Молли. Она поддержала его, обняв за плечи, а с другой стороны подбежала Кэтрин, и вот Том стоял в кольце теплых рук.       А Роберт все говорил и говорил — так, будто рассказывал охотничьи байки:        — Клянусь богом, мы не выпустим вас, призраки! Городок наш маленький, его не найти, никто не заезжает к нам, кроме редких искателей неизвестно чего… Думаете, легко нам живется тут? Вы уедете в свой настоящий мир, но как же нам станет скучно! А, красотка Молли? Будешь скучать по мне?       Молли плюнула в его сторону.        — Но если ваш мальчишка поможет нам, то так и быть! Будут вам и лошади, и повозки, и все остальное. Всего-то пойти с нами в лес и открыть ту дверцу, о которой толкует его сестра. А мы — веселые ребята, нас можно не бояться, верно?       Мужчины снова рассмеялись, и Том вдруг отрешенно подумал, что кольцо теплых рук не разомкнется, его не выпустят никуда. Ведь его теперь любят, хоть он и отродье Финегана; его теперь не дадут в обиду.       Но почему-то отошли и Кэтрин, и Молли. Расступились старики и дети, растерянно подвинулся и Дэниел. А Том с ужасом осознал, что теперь все — и городские, и деревенские, и прибывшие из настоящего мира — с надеждой смотрят на него.