Правосудие птиц

      Агнес стояла рядом с Робертом и смотрела, как рушится еще один мир.       Когда-то она, бывало, пряталась за спинами отца и брата и наблюдала за ссорами и примирениями, свадьбами и похоронами. Все проносилось мимо, ни на что она не могла повлиять. Ее выдавали замуж два раза: первый жених умер, воткнув кочергу себе в живот, а второй стоял сейчас на крыльце, растрепанный и злой, растерянно глядя в толпу.       Сегодня днем она решила, что делать. Скользнула мимо тетушки Элизы и остальных старух, выбежала из дома, где никто не обращал на нее внимания — и легко отыскала Роберта в толпе веселых подвыпивших мужчин. Сперва он не понимал, о чем речь. Смеялся над Агнес, называл ее ведьмой — как и все, кого она встречала. Но потом она заговорила о золоте.       У всех в трактире в это мгновение поменялся взгляд. Они и раньше слышали о богатстве призраков — туманные байки из-за барьера; они видели, как старик Браун меняет старинные монеты на серебряные шиллинги в далеком городе. Они чувствовали, что где-то зарыт клад, но до появления продрогшей Агнес золото казалось недостижимым, как путь в рай.       Она была первым призраком, который согласился провести людей в царство мертвых. Дверь, сказала она, открывается просто: не нужно для этого убивать или красть. И Роберт поднялся из-за стола, а вслед за ним и остальные мужчины. Больше они не смеялись.        — Ну! — этот окрик вернул Агнес в настоящее, в холодную ночь. Она оглядела Роберта: он казался еще выше, еще крупнее в свете факелов. Питер был точно таким же. Ночь придавала ему сил — темная и таинственная, как сама скала. А днем Питер, бывало, скукоживался, будто чахлая трава в лесу, и никто уже не боялся его.       «Ты лежишь у реки, братец, — усмехнулась Агнес, — и волны унесут прочь твою кровь, но ты там останешься, пока не истлеешь, пока не съедят тебя птицы. Ты будешь един со скалой тогда. Ты сам станешь скалой».       Стоящие на крыльце теперь смотрели на Тома. Все, даже Дэниел. А Том молчал, тяжело дыша, и Агнес внезапно вспомнила, какими непослушно кудрявыми были его волосы в детстве. Будто баранья шерсть. А теперь они жесткими волнами покрывали крепкую голову, падали на квадратное лицо.       Кэтрин и Молли, перепуганная Элиза, женщины, чьих лиц было не разглядеть, и мужчины, старательно прятавшие лица… Даже Крепыш маячил где-то у крыльца, тихо скуля. Не было лишь Генри. Агнес огляделась, дрожа: она отчетливо помнила свист, с которым пронеслась мимо пуля, вонзившаяся отцу в висок. Генри стрелял метко и без предупреждения.       Впрочем, теперь ему не хватило бы пуль: у дома старика Брауна собрался почти весь городок.        — Я отведу вас, — тихо сказал Том. Он стоял теперь на самом краю, рискуя упасть к ногам городских. Роберт поднял голову, и несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза — живой, смешливый мужчина и обессилевший призрак.       Воздух наружного мира пьянил. Деревенские много спали и двигались вяло, говорили тихо. Расцвела тут лишь Кэтрин: Агнес отлично знала, почему. А Том, едва оправившийся от болезни, вовсе казался мертвецом — черные тени под глазами, слабые бледные руки, дрожь в голосе.       И все же его слушали. Никто не решался прервать эту медленную речь.        — Я вас отведу, — повторил Том, — но потом вы отпустите нас. Мы не можем оставаться тут. Скала слишком близко. Она и тут убивает нас. Она убьет и вас, если не поторопиться. Я открою вам барьер… и буду держать его открытым полчаса, час, всю ночь... А вы проберетесь в наш дом и возьмете золото, а потом вернетесь к реке, и я выведу вас.       Роберт и остальные мужчины переглянулись. Золото манило их — а может, то и был зов, ведь у каждого он свой. И каждого скала убивает по-своему.       Агнес только сейчас заметила вторую женщину в толпе городских. Сгорбленная, в черной одежде, она жалась к забору, и факелы бросали редкие блики на ее худое лицо. Агнес узнала в ней старушку, живущую по соседству, и усмехнулась.       И мужчины согласились пойти за золотом. Роберт взял Тома под руку и стащил с крыльца — деревенские не возражали, а Дэниела и его «наружных» спутников будто сковало морозом, так нелепо они застыли.        — Барьер повинуется мне, — бормотал Том, пока Роберт волок его к воротам. — Но позвольте и остальным пойти с нами… Без них у меня силы куда-то деваются. Они должны стоять рядом со мной. Держать меня за руки.       Роберт фыркнул и недоверчиво оглядел деревенских. Что-то в их облике, должно быть, слегка напугало его: он выпустил локоть Тома и шагнул ближе к своим, к свету факелов. Деревенские сошли с крыльца. Их оказалось совсем мало — кучка призраков в кольце сильных, настоящих людей. Агнес уже забыла, кто первым начал называть деревенских призраками.       Но все подхватили прозвище — эти смешливые городские только и ждали, чтобы подшутить над чужаками. И вот Агнес оказалась единственной, кого они приняли к себе, в свою тесную, теплую кучу; мужчины, окружавшие ее, смотрели теперь только вперед. Никто не обращал на нее внимания. Никто не называл ее ведьмой.       Они вышли за ворота вместе — городские впереди, деревенские позади, Дэниел и Молли в самом конце. Тома обхватили со всех сторон, грели его в объятиях, ведь он забыл верхнюю одежду; старушка Харрис плелась рядом с Робертом, жадно заглядывая ему в лицо; доносился назойливый лай Крепыша. Никто уже ничего не говорил, всем стало спокойно в этом молчаливом шествии, из которого время от времени выпадали трусливые горожане. Они оставались на пустых улицах, у темных домов, не осмеливаясь прикоснуться к колдовству. Не решаясь кричать, они кивали, и острый ненастоящий смех резал тишину.       Никто не заметил, как после очередного поворота Агнес выскользнула из тесного круга и осталась у чьего-то забора. Толпа чуть было не подхватила ее вновь, но она уцепилась за доски, и вот проплыли мимо застывшие лица — полные жадности и ужаса. Все смотрели только вперед.       Агнес отдышалась. Света у нее теперь не было, и домой пришлось добираться наощупь: вот поворот направо, вот налево, вот старый колючий куст… Она едва не заблудилась. Какие-то тени мелькали на улицах — черные и безмолвные. Агнес отмахивалась от них и продолжала идти. Платье прилипло к телу, и ветер обжигал, сыпал в лицо снежную пыль; внезапно ей стало так холодно, что пришлось остановиться и долго греть себе руки дыханием.       Но вот вынырнул из темноты знакомый дом. Агнес толкнула калитку и не стала закрывать ее за собой. Толпа людей утоптала снег у крыльца, а кое-где он подтаял от оброненных в спешке факелов. Один из них, продетый через перила, все еще горел. Агнес подлетела к свету и, испуганно оглядев отступившие тени, юркнула в дом.       В наружном мире холод был настоящим. Он мог и убить. Агнес бегала по пустым комнатам в поисках верхней одежды; в спальне Дэниела она нашла пальто и сапоги, а у Элизы — старую шаль. Дом, прежде казавшийся огромным, съежился с уходом деревенских. Агнес вдруг представила, как живет здесь совсем одна: варит зелья из весенних трав, топит камин, а по вечерам, укутавшись в одеяло, смотрит в темноту за окном. Мало-помалу городок вырастет снова — другие люди придут из-за холмов, и зашумят на улицах дети, а домик Агнес будут обходить стороной.       И снова ее назовут ведьмой.       Агнес мотнула головой и посмотрела в сторону камина: почему-то показалось, что там алеют не угли, а красный шарф Сайласа.       Когда она выбежала из дома, факел на крыльце уже погас. Но светили звезды. Луна лениво выкатилась из-за холмов и застыла у самого горизонта — бледная, крошечная в зимнем тумане. Агнес оглядела городок в последний раз и, подобрав юбки, пошла к сараю. Оттуда донеслось слабое похрапывание — единственная лошадь старика Брауна, должно быть, дремала. Деревенским не уехать на ней, но Агнес уедет. На юг, к настоящим городам, к настоящим людям. Она будет ехать, пока лошадь не свалится от усталости; тогда Агнес пойдет пешком. Долго — дни, месяцы… С каждой милей проклятый звон в ее голове будет становиться все тише и тише, и вот однажды Агнес поймет, что не слышит ничего, кроме собственных мыслей. И тогда она остановится.       И тогда она, наконец, будет дома.       Агнес взобралась на сонную лошадь, и та, разбрасывая серебряный снег, унесла ее в темноту.       

***

      У Генри болела голова. В нее будто налили воска — такой тяжелой, неживой она казалась; Генри прикладывал к вискам снег, сидя на заднем дворе, пока у крыльца кричали и требовали неизвестно чего. Он не понимал, зачем городским золото — все равно не смогут потратить. Стоит им прикоснуться к имуществу скалы, как она начнет выть словно громадный раненый пес, и городские тотчас провозгласят ее богом.       «Что же держало их здесь все эти годы? Ведь у самого леса поселились, но никогда не подходили к барьеру… Почему же?»       Но не было сил строить догадки. Хотелось спать. Генри дождался ухода толпы и, когда во дворе никого не осталось, обогнул дом и вошел. По привычке он поискал Молли в темноте. Она не откликнулась на тихий зов.        — И зачем… — пробормотал Генри, наощупь разыскивая комнату, которую выделили ему. — Сестра или не сестра? Агнес мне точно сестра, у нее такие же мрачные мысли, а она — нет, нет… Слишком светлая у нее голова. Слишком легкое у нее сердце.       Порой он удивлялся тому, каким огромным становился дом старика Брауна, стоило только задуть свечи. Коридоры петляли, комнаты разбегались в стороны, а чадящий камин уходил за горизонт; в конце концов Генри махнул рукой и забрался в первую попавшуюся кровать.       Оттуда донесся тихий вздох. Кто-то заворочался под тонким одеялом, высунул руку… Генри почувствовал прикосновение — такой холодной, жесткой оказалась рука, будто ее высекли из камня.       Он вскочил было, но обитатель комнаты схватил его за полу пиджака и прошептал:        — Погоди тут, погоди… Так темно! Мне так страшно!       Генри выдохнул — это был Ричард Райли.        — Что, забыли тебя?        — Кто?..        — Твои друзья. Баркли и остальные. Они ушли к барьеру без тебя.       Отец приподнялся, но тут же упал обратно, и Генри пришлось сесть. Ричард Райли дышал тяжело, почти надрывно, будто пробежал сотню миль в бурю. В груди его что-то бурлило и свистело. Генри обеспокоенно слушал эту симфонию, и вдруг ему стало ясно — отцу недолго осталось жить. Раньше смерть отца казалась чем-то отдаленным, как первый снег в июне, но сейчас она подступила совсем близко: в темном углу виднелись очертания ее балахона.       Генри вспомнил вдруг Энни, черный дом в Лондоне, старое поместье, где прошло его детство… И свою мать — не лицо, а запах и теплые руки; одеяло, в которое отец заворачивал его еще много месяцев; странные звуки, порой доносившиеся с севера. Мальчиком Генри верил, что это мать поет, призывая его.       Такой ледяной показалась вдруг рука отца. Генри вырвался и привстал, но уйти не смог — тень в углу шагнула вперед, предупреждая.        — Ну уж нет! — усмехнулся Генри. — Вы не заберете его в эту ночь. Я сам отправил к вам немало душ, так пощадите своего старого друга. Завтра утром, когда вернутся все — может быть. Но сегодня он послушает меня. Слышишь, отец?       Ричард кашлянул.        — Так слушай же! Я расскажу тебе все… обо всех. С кого же мне начать…       Тень в углу зашевелилась, будто укоряя за что-то. Генри разглядел теперь и скрюченные пальцы, и провалы вместо глаз, и гладкий серебристый череп. Он сжал руку отца и начал, запинаясь:        — С мистера Баркли, вот с кого я начну! С Дэниела… Он не знает, что я когда-то застрелил его дядюшку Гарри. Скверный был человек! Всю дорогу болтал о своей сошедшей с ума жене… а ведь и она здесь, верно? Эта седая старушка… Я узнал, что прощелыга Эдвард отправил письмо в лечебницу «Потерянные души». Простак! Он писал про комара, про нашу с тобой драгоценность. Я и отправился в лечебницу, а с дядюшкой Гарри встретились мы случайно, когда нанимали дилижанс… Я напросился к нему в провожатые, сказал, мол, денег у меня нет… Скверный был человек, скряга! Взял меня с собой, но заставил слушать его истории. Мол, жена его старалась, уж как старалась, но родить не смогла, это и свело ее с ума. Истерия! А племянник, сидевший тогда у него на шее, однажды ночью обокрал дядюшку и сбежал в Йорк, а оттуда подался в Лондон. Дядюшка отправился по его следам, не усидел дома в одиночестве. Слышишь, отец? Нетерпеливый он был, не то что ты. Я тогда слушал вполуха, все в окно смотрел, но вдруг слышу — дядюшка говорит о докторе Бернсе! И я понял — комар действительно там, прячут его в лечебнице. Бернс был тем еще негодяем… Отчего же он так вцепился в комара, если, как он говорил, там ничего особенного и нет?       От дядюшки я избавился. Честно говоря, мне пришлось это сделать — уж больно свирепым он вылетел из лечебницы. Узнал, что жена его сбежала уже давно. Он не мучился — всего один выстрел, прямо в лоб. Еще две пули — Бернсу и Хиггинсу. Жадные старики! Комар никогда им не принадлежал. Но покончить с негодяем Эдвардом я не смог: все-таки там стояла его жена, вся побледнела, бедняжка… Да и револьвер некстати дал осечку. Да, отец… Я бежал из лечебницы уже преступником: может, потому так легко отыскался нужный лес? Будто звал меня кто-то… Агнес как-то говорила, что для открытия их барьера можно кого-то призвать, кого-то из нашего мира. А может, то и был я.       Отец, ты слушаешь?.. А ведь я жил в деревне, у Молли. И дом старейшин был виден из окна: раненый, я целую неделю провалялся в горячке. И все смотрел на этот дом, огромный и темный, весь из сырого дерева. Матери уже не было там, она умерла задолго до моего появления, но я не знал, ничего никогда не знал… Как она попала в деревню, отец? Неужто нашла ее сама? Или ее призвали, как говорила Агнес, звали исступленно и горячо, и вот она оставила мужа и сына, чтобы умереть в сыром доме подобно старой собаке?.. Мать! Такая же из нее мать, как из меня святой. Слышишь, отец? Ты все пытался сделать меня святым, ругал за выстрелы в переулках, отбирал оружие, всучил вместо него янтарь… Но ничего не вышло. Вот он я, грешник, никем уже не осужденный. Скала не стала меня убивать в отместку, а может, я того и хотел. И не видать мне виселицы в мире наружном, нет, слишком уж я благороден, слишком жалки те, в кого я стрелял.       Что же еще рассказать?.. Разве о том, как я нанял тебе сиделку, Энни? Она влюбилась в меня, бедняжка, а я вообразил, будто могу на ней жениться и жить в лондонском доме тихо, спокойно, растить маленьких безумцев… Где она теперь, отец? Сбежала от тебя? Все от тебя сбегают. Только я все топчусь на месте, не могу отпустить твоей руки, и снова я маленький, слабый, боязливый, и снова меня оставляют в колыбели. Проклятье, отец! Такая уж ночь… слишком холодная. Все ушли, в доме так темно… Погоди, я поищу свечу. Нет, не найти. Или они и свечи забрали? Оставили нас во тьме, да? Куда нам, грешникам, с ними — у них сердца умытые, головы чисты, в глазах свобода. Завтра они вернутся в настоящий мир. Отец, а может, нам и не нужно с ними. Зачем тебе Англия? Зачем она мне? Нас обоих там ждет забвение. Если они уйдут с концами, может, останемся здесь? Домик мал, но в нем тепло, и тут никто не вспомнит о том, что я убийца, а ты безумец. А, отец? Выдохни, если согласен. Громко и тяжко. Вот так…        — Убирайтесь! — проревел Ричард Райли, приподнявшись. Генри вскочил и попятился к двери, уже не разбирая, где стены, а где пустота; отец полулежал на кровати, залитый скудным светом луны, высохший, обледеневший… И грозил кому-то из угла:        — Убирайтесь! Не обольщайте меня дарами! Когда уйду, от вечности таясь, не стройте мне ни храмов, ни церквей… Тернист наш путь, но дар нам — вечный свет, и спрячет нас могущество скалы… От идолов безгрешных, от людей, от тех, чей сон несем теперь в ночи, от той, кто там распластан на земле…       Кто-то ходил по дому, шагая быстро и легко, перелетая из комнаты в комнату. Ричард Райли замолчал, когда шаги приблизились. Генри прижался спиной к двери, надеясь, что гость уйдет; и действительно — неизвестный постоял немного в коридоре и, кашлянув, побежал прочь.        — Кто это был? — прошептал Ричард. Его лицо, прежде вытянутое в маске смерти, казалось теперь спокойным, потеплевшим. Генри покачал головой:        — Никто… Наверное, мальчишки. Спи, отец. Я постерегу.       Он застыл у двери, охраняя вход в комнату. Отец улегся вновь и, повернувшись лицом к окну, уснул по-настоящему, сном здоровым и живым; а Генри так и стоял, не смея двинуться, и все смотрел на танцующий за окном снег.              

***

      И снова ее несло в людском водовороте. Но здесь, в мире настоящем, в царстве снега, она дышала свободней, толкалась усердней; она не позволяла тащить себя неизвестно куда. Дэниел шел рядом, сзади ругалась Молли, а слева были уже городские: какой-то мальчишка в поношенном пальто и с вытянутым от страха лицом; старуха в черном; бравый Роберт, которого все слушались… Толпа оказалась большой, но в пути она поредела — люди боязливо отступали к знакомым улицам, к теплым домам. Не все из них гнались за золотом, не все из них были слепы.       Кэтрин улыбалась, когда убегал очередной городской. Она давно перестала понимать что-то в безумии, навеянном скалой, но эти испуганные люди — мыслящие трезво — давали ей надежду. Толпа же летела вперед, растопырив руки, призывая скалу десятками голосов. Кэтрин шла молча. Крепыш бежал за ними, отчаянно лая, и Кэтрин изредка оборачивалась, чтобы помахать ему.       Когда толпа достигла леса, Кэтрин дернула Дэниела за рукав:        — Я не вернусь за барьер.       Он посмотрел на нее ошеломленно:        — Никто туда не вернется!        — Я иду туда лишь ради тебя. Помни же — если у тебя там снова помутится рассудок, как в скале, я снова тебя ударю.       Дэниел рассмеялся тихо и нерешительно: совсем не так, как хохотали порой городские.        — Было три книги, — начал он неожиданно. — Третья — та, что у Сайласа. С зеленой обложкой. Вторую переписал Ричард, но почерк не его… А первая у настоящего убийцы.       Кэтрин пожала плечами:        — И как же нам найти этого твоего убийцу, если мы бредем вместе с безумцами обратно к скале?       Дэниел промолчал. Лошади, что грудью проломили барьер и разбежались по лесу, брак с Питером, любовь, потери и жертвы — все казалось ненастоящим в эту ночь. Кэтрин шла уже механически, и это слово, такое красивое и новое, не радовало ее. Скала больше не призывала деревенских, нет: ей нужна была свежая кровь, люди живые и смешливые, сильные, как Роберт… Но зачем тогда они идут все вместе? Чтобы упасть перед барьером и, отдав последние силы, умереть у подножия скалы?       Кэтрин хотелось говорить много и долго, но слов нашлось мало.        — Моя бабушка умерла, — шептала она, сжимая руку Дэниела. — Корова околела… Теленок пропал… Вся моя жизнь рассыпалась, Дэнни, все у меня отобрали. Помню, я просила бабушку — скажи, мол, что-нибудь хорошее… А она молчит и смотрит в окно. Будто видела что-то. А за окном только смерть и зов скалы, больше ничего. И вот мы снова идем туда.       Вдруг она поняла, что толпа действительно идет прямо к скале. Это движение, прежде хаотичное, внезапно обрело смысл — конечно, Том ведет всех туда, чтобы отпереть барьер и снова его закрыть! В его глазах пылали факелы: никогда еще Том не был настолько решителен. Кэтрин оглядела толпу: мальчика в длинном пальто, маленькую старушку, Роберта и понурых мужчин, беспокойных женщин… Это были люди, живые и потерянные, обезумевшие от холода и ожидания; они шли даже не за золотом, а за надеждой, да, ведь так им шептала скала.       Зов, недоступный теперь для деревенских, звенел над лесом. Кэтрин заглядывала в потерянные лица — все городские смотрели теперь невидяще, страшно; окоченевшими руками они тянулись к скале. Когда же они услышали зов? У самой кромки леса? Или раньше, когда Роберт стоял у крыльца, размахивая факелом? Кэтрин окликнула мальчишку в пальто, но он не обернулся.       Тогда она, оставив Дэниела и Молли, двинулась к сердцу толпы. Там, сжатый в каменных объятиях, покоился Том. Его почти несли — так тесно, жарко было в этом кольце; со всех сторон на Кэтрин смотрели застывшие лица. Ее тоже обняли и понесли, а она, прижатая к чьей-то спине, обхваченная ледяными руками, закричала:        — Том, что ты задумал?!       И он не обернулся.       Им не пришлось искать барьер — река сама вынырнула из ночного тумана, блестящая и шумная. Одинокие факелы осветили деревья на берегу, чей-то брошенный платок, валяющиеся на снегу подковы… Толпа замерла у самой воды.       Кэтрин выдохнула.       Тома опустили на землю, заботливо укрыли, подтолкнули к реке. Он ступил в воду, поднял голову, и толпа повторила все его движения; Кэтрин посмотрела вверх и отшатнулась — она не видела барьера.       Ее пугало покорное молчание толпы. Никто не спросил Тома, где стеклянная стена, почему она не переливается в свете факелов и луны; никто не стонал от холода; все стояли по щиколотку в воде, подолы намокли, но даже дети, что жались к материнским юбкам, не плакали. Они ждали.        — Я прочту заклинание, — улыбнулся Том. Он сильно похудел за время болезни и казался теперь совсем юным, даже младше Кэтрин. Она никогда не замечала, какие светлые, почти прозрачные у него глаза: при свете луны они казались стеклянными.       Кэтрин смотрела на Тома, на его заострившееся лицо и беспокойные худые руки, на жесткие волны его волос — и вдруг ей стало ясно, что эта ночь убьет его. В усталом художнике оставалось совсем немного жизни. Ровно столько, чтобы открыть барьер.       У Кэтрин задрожали руки, и она, охваченная ужасом, поискала в толпе кого-нибудь зрячего. Дэниел и Молли стояли теперь слишком далеко, а остальных деревенских она никак не могла узнать, хоть и высматривала отчаянно.        — Слушайте же… — Том кашлянул. — Мы не строили тебе церквей, прости…       Кэтрин замерла.        — Мы не читали тебе молитв, прости, — бормотал Том, повернувшись лицом к скале, и река отвечала ему шепотом волн. — В час ужасный не оставь нас, защити нас от каменного владыки. Мы грешники! За то нам и награда. Мы укрылись от молвы, но о тебе забыли, и за то нам кара. Мы укрылись от глаз людских, но в небо не глядели, и за то нам кара. Мы укрылись от крови жертв наших, но пролили еще, и за то нам кара!       С бормотания Том перешел уже на крик, и весь он, казалось, был отлит из лунного света — чужое пальто упало с его плеч, и ветер бросался ему в лицо и на грудь. Кэтрин никогда не слышала такой молитвы. Ее собственная молитва, собранная по кусочкам из сплетен и ночных перешептываний, была короче и жалобней — а Том говорил отчаянно, зло.        — Мы привели к каменному владыке новую жизнь, и за то нам кара! Забери же их! Высуши их лица, выпей их кровь! Девушки спустятся к тебе и узнают правду, юноши спустятся к тебе и получат золото, их дети будут засыпать под твои тихие стоны, возьми же их себе, владыка! Лишь над нами ты теперь не властна, так отпусти нас навек, в нас не осталось больше повиновения, в нас не осталось души! Откройся и впусти их, они жаждут тебя, им ты нужна, но нас покинь…       Его голос, могучий и полный ярости, понесся над лесом, взлетел к холодному небу. Кэтрин не смела двигаться. Сделав шаг в сторону, она могла спугнуть это мгновение власти людей над скалой, мгновение, которое не повторится больше.       И тут появился барьер. Том, стоявший к нему ближе всех, коснулся ледяной стены и отступил, но голос его не дрогнул:        — Откройся и впусти их, твой зов им слышен, но нас покинь…       Барьер мерцал, как звезды. С каждым словом Тома он колыхался все сильнее и сильнее, но вдруг замер… и тут же рухнул в реку сотнями переливчатых лезвий. Они мгновенно унеслись на восток. Показался мост.       Том все стоял по колено в воде, притихший и слабый теперь. Кэтрин смотрела туда, где мгновение назад возвышался барьер; она не могла пошевелиться. Зато оттаяли городские — они бросились к мосту и, топотом разрывая лесную тишину, побежали к деревне, к скале, к золоту… Кто-то споткнулся и выругался, и вот над рекой начали раздаваться их голоса, и вскоре зазвенел знакомый ненастоящий смех. Это растормошило Кэтрин: она, еще сонная после молитвы, побрела к Тому.        — Проклятье! — кричали с того берега. — Тут валяется труп! Эй, это ваш дружок?.. Дайте огня! Роберт, знаешь его?       Вскоре Кэтрин перестала их слышать — стук ее сердца и звон в голове заглушили и ужасный смех, и визгливую радость. Пошатываясь, она подошла к Тому и молча потащила его за руку к берегу, а там усадила на бревно; подбежавшая Молли засуетилась, ища теплую одежду; Дэниел растерянно смотрел на реку, на остатки барьера в воде… Тут же были Кевин с Коннором, Артур, старик Джимми, пестрые женщины из деревни, Сара… Кэтрин узнавала их одного за другим, и у бревна образовалась другая толпа: тихая, теплая. Кто-то сел рядом с Томом и обнял его, кто-то подал одежду. Шепотом начали читать молитву — ту, короткую и жалобную. Кэтрин подхватила ее.        — Барьер закроется, — слабо улыбнулся Том. — Совсем скоро. У меня не хватило бы сил держать его открытым целую ночь. И уж точно не хватит сил открыть его снова.       Он начинал дрожать, и чужие пиджаки и пальто не помогали.        — Это мое наказание. Я его придумал. Но если вам жаль этих людей, которые побежали за золотом скалы, то я соберу все свои силы и войду в реку снова. Странно так… В эту ночь мне все хочется говорить. Раньше-то искал слова… а они не давались…       Деревенские молчали. Дэниел так и стоял на берегу, глядя в волны, наверняка мучимый своими догадками. Молли взяла Тома за руку и вздохнула:        — Роберт мне сразу не понравился, вот что я скажу.       Некоторые тихо рассмеялись. Кевин с Коннором взяли Тома под руки и подняли, и снова его держали со всех сторон, но уже не сжимали так яростно. Никто не сказал ни слова, но стало ясно — все согласны с наказанием, даже Кэтрин. Она тоже смотрела в реку, но видела не «факты», как Дэниел, а отражения чужих лиц, брошенное в воду золото, призрак девушки в скале… Река уносила на восток шестьдесят лет плена.       Деревенские пошли к городку, поддерживая Тома. Дэниел снова шел рядом с Кэтрин, морщась, а в ее голове вились праздные, хаотичные мысли. Скала выпустила их когда-то, позволила поселиться в городке, не стала призывать. Правду сказал Том — она уже выпила старую кровь, насытилась ею, нужна была новая. И тогда деревенские решили — все вместе — направить в скалу жителей городка, падких на золото и ужасно смешливых; настоящих людей с чистыми лицами и пустыми головами. Деревенские не сговаривались ночами, нет: у них и без того одна голова на всех. Скала всегда повелевала ими через старейшин, и потому Агнес, прибежавшая из-за барьера как нельзя кстати, стала проводником. Неизвестно, кто приказал ей нашептать Роберту о золоте: скала или ее собственная ведьминская суть; но вот городские знают о сундуке, вот они идут по снегу к барьеру, вот они в пасти скалы, а вся деревня свободна — теперь навсегда. Все так легко смирились с решением Тома. Все знали об этом решении уже давно.       Так думала Кэтрин, посмеиваясь над своими догадками — куда им до «фактов» Дэниела, ведь он умен по-настоящему, а она…       Она остановилась посреди леса. Все ее мысли, прежде праздные и хаотичные, выстроились в таком строгом порядке, что Кэтрин вздрогнула. Скала управляла деревенскими шестьдесят лет, проникала к ним в головы и в сердца, так почему бы не повелевать всеми одновременно? Агнес, внезапно осмелевший Том, спокойные Кевин и Коннор, Артур, позабывший о своем желании разбиться насмерть… Все они шли теперь легко, быстро, почти бежали от реки и барьера, от собственных преступлений. Скала выпустила их тогда, в ту сумасшедшую ночь, когда лошади протаранили барьер, а Том свалился в реку. Выпустила, но приказала найти новых жертв.       Скалу не насытят городские, ведь она окрепла за шестьдесят лет. Ей нужно больше людей, больше глупцов, больше влюбленных юных девушек и наивных репортеров. Она протянет каменные лапы к настоящему миру, к самому его сердцу, где люди ездят в громадных железных сундуках, где ютится с мужем Другая Кэтрин в розовом платье. И ее слуги — уже те, городские, выпущенные ею — выйдут в мир, чтобы привести вместо себя других.       Оглушенная своими мыслями, Кэтрин стояла у обледеневшего дерева, а деревенские шли мимо, и луна освещала их радостные лица и крепкие свободные тела.