Documentary: Неукротимый.

х х х Пекин, Wuranqing Dance Studio — Тебя больше не преследует этот японец? Он провел с тобой больше времени, чем я. Суммарно за все годы. — М-м. Сегодня у него выходной. Нужно доснять кое-что патриотичное. Потом. Сяо Чжань ставит свой рюкзак на широкий подоконник танцевального зала. Ибо наблюдает за ним, сидя на полу. За последние недели Чжань, кажется, осунулся. Бешеный ритм подготовки к сольному шоу, постоянная нервотрепка документальной съемки по пятам, давление со стороны СМИ, со стороны фанатов, со стороны семьи, и, самый мощный пресс — давление личного авторства. Всё это можно выдержать, но Ибо знал очень хорошо, каково это — доводить самого себя. Чжань достает из рюкзака термос и Бо-ди не сдерживает смешка. Сяо Чжань шикает на него, а затем вытягивает два квадратных контейнера. В них ничего серьезного, просто рис с овощами и курицей. Чжань опускается со всем добром на пол, усаживаясь напротив по-турецки, и ставит между ними термос. — Ешь. Подогреть не предлагаю. Хоть ты практически и живешь в студии, ты ещё не обзавелся здесь бытовыми благами. Нет чтобы взять с меня пример. У меня есть даже кофеварка, которой пользуются все, но не я. Мэйли скоро решит выйти за неё замуж. Ибо отталкивается от стены и разминает шею, после тянется всем телом и шумно выдыхает. Берется за свой контейнер. Он выуживает из недр риса палочки и смотрит на Чжаня с долей скептиса. Тот пожимает плечами. — Лучше я ничего не придумал. — Можно было просто отдельно в пакетик положить? — Вот в следующий раз так и сделай. Они продолжают есть молча, только переглядываются так, будто бы это негласный телепатический бой. Первым начинает смеяться Чжань. Как и всегда. — Ладно. У меня… вылет завтра в Чунцин. Ты сколько еще будешь в Пекине? Ибо пожимает плечами и жует усерднее, чтобы говорить с не набитым ртом. — Ближайшие три дня точно, дальше не очень понятно со стартом съемок. Какие-то проблемы у Ланфен, я особо не вникал. Но если все будет нормально, то ближайшие три месяца буду торчать между Нанкином и Чучжоу. — Надеюсь, все правда будет нормально. Вам уже давно пора начать по срокам. Ибо морщится, словно от боли. Он продолжает угрюмо жевать рис и время от времени делает по глотку чая из термоса. — Просто хочу быстрее с этим закончить. Не смотри так, это правда. Лучше расскажи, что сам думаешь о документальном фильме о себе. Чжань ведет плечом, опустив глаза в свой рис. Ибо снова тянется за чаем. — Я без понятия, как мы будем это монтировать. У меня большое желание… этого не видеть. Я не фильтрую вообще ничего. У меня не получается. И он такой тихий, этот Кэтсу. Как тень. Ты и так отчасти уже привык, что за тобой постоянно следят, но это ведь действительно камера. Она ловит каждый мой вздох, чих, сомнение на лице. И все эти мои… монологи. Мне становится стыдно тут же, как я заканчиваю говорить. Слишком откровенно. — Разве не всё, что мы делаем — слишком откровенно? А как тебе ещё жить? В этом смысл документального кино. Сяо Чжань усмехается и кивает. Слишком откровенно. Ван Ибо танцует и через движение рассказывает о своем отчаянии или о своей любви. Ты не можешь показать то, чего в тебе нет. Ван Ибо пишет песни и читает речитативом «обретя многое, ты говоришь любви "нет" и снова уходишь». И где-то там же «нет событий, которые невозможно пережить: даже когда рушится небо, любовь еще живет». Сяо Чжань пишет свои песни и в припеве переходит на английский, чтобы пропеть «нет солнца, нет тебя и меня, нет хорошего времени в этом невыносимом году». Они обрели практически абсолют, и постоянно рискуют потерять среди всего этого самое важное. Этот полдень, то, как косые солнечные лучи подсвечивают пыль, холодный рис с овощами и возможность говорить друг с другом так, чтобы никто другой не услышал. — Тем не менее говорят, он гений современного документального кино. Его постоянно прессуют насчет патриотического содержания, но он ни разу мне ничего не сказал. Я узнал через Мэйли. Он ответил, что это доснимем в самом конце. И тоже хочет… вытянуть из меня что-то. У меня есть множество заготовок по теме, но всё это надо будет выбросить. — Тут надо быть максимально осторожным. Чжань тихо хмыкает и оставляет контейнер, чтобы самому заняться чаем. Он заварил им сбор из трав, уникальное сочетание, которое сам и выдумал. Ибо уже шутил, что Чжань всегда сможет уйти в лес и заделаться традиционным лекарем. — Что с твоей хореографией? Ибо хлопает по месту рядом с собой в ответ и берет телефон, который лежал на полу рядом. Чжань решает переместиться, не поднимаясь с пола, так что Ибо посмеивается. — Спасибо, что протер собой пол, Чжань-гэ. Это так мило. Весь мой пот на твоей заднице. Были ли мы так близки хоть когда-то? — Ой, иди ты. Показывай давай. х х х Ван Ибо сидит за столиком в самом углу Старбакс. Перед ним сидит Бингвен, который разламывает кусок своего морковного торта трехзубчатой вилкой. Время от времени он грозно обводит зал взглядом, и хоть в сети уже есть минимум семь фотографий Ибо, который задумчиво тянет свой холодный латте, безобразий пока не происходит. Задумчивость Ибо обусловлена творческим кризисом, в котором ему сложно признаться. Он стучит карандашом по листу блокнота и смотрит куда-то поверх плеча водителя. Бингвен искренне хотел бы помочь, но, как показывает практика: лучшая помощь — это предоставить Ибо пространство, желательно тишину и не отсвечивать самому. Поэтому он сначала даже не понимает, что от него ждут ответа. Ибо уставился на него в ожидании, а сам вопрос повис где-то в тумане бытовых забот самого Бингвена. Нужно заехать на шиномонтаж в конце дня, жена просила что-то купить, а он не помнит. Придется выдержать вступление о его безалаберности, когда он решится ей перезвонить. — Что? — Танец. Как ты думаешь, что такое танец? О, нет. Иногда Бингвен очень скучал по Ван Ибо образца «до встречи с Сяо Чжанем». Конечно, характер у него порой проявлялся отвратный, но он всегда извинялся и в целом был настроен на сплошной бой. В машине спал по большей части, иногда по-тупому (но смешно же!) шутил, и оставлял на заднем сиденье крошки. Конечно, дело могло быть и не в самом господине Сяо, Ибо просто взрослел. И в хорошую сторону. Но иногда очень сложную для восприятия несчастного Бингвена. Туалетная бумага, точно. Аи сказала купить туалетную бумагу и ополаскиватель. Видимо, облегчение как-то отражается на лице Бингвена, потому как Ибо вопросительно вскидывает брови и направляет на него острие карандаша. — Танец, да. Танец это… вертикальное выражение горизонтальных желаний? Ладно-ладно. Танец — это искусство. Динамичное искусство. М-м. Ладно, скажи мне, какой ответ тебя устроит? Выражение лица Ибо становится мрачнее и он снова присасывается к кофе. Бингвен доедает свой торт и решается подать голос ещё раз. — Может, тебе как всегда идти от музыки? Как ты продумаешь хореографию, когда не знаешь, под какой трек? — Проблема в том, что этот трек ещё не выпустили. И он у меня в голове, так что все в порядке. — О, ты пишешь новую музыку? — Не я. И уже написал. Бингвен кивает и отодвигает тарелочку на край стола. Пора и свой чай наконец допить. Следующие минут десять проходят в таком же молчании. Ван Ибо смотрит куда-то вдаль, затем подтягивает по столу свой смартфон. Бингвен подмечает едва заметную улыбку, когда Ибо читает что-то там, и прекрасно знает, о чем говорит такое выражение лица этого парнишки. — Полёт нормальный? — Да, нормальный. Смотри, он нарисовал. Ибо показывает фотографию рисунка. Блокнот, такой же как и тот, который сейчас мучает сам Ибо, лежит на коленях. Видна часть руки слева, на среднем пальце — кольцо. Именно за ним не так давно носился Бингвен, и он чувствует какое-то странное ощущение удовлетворения, что ему удалось провернуть это до момента вылета, а сам Ибо так же феерично успел на парковку. Серьезно, он проехал на скейте три этажа подземного паркинга, прежде чем наконец-то нашел… да, Сяо Чжаня. Чтобы вручить ему кольцо, да. Лично. Мальчишка давно и прочно рехнулся, все близкие это знали, но главное было — что рехнулся взаимно, а значит, все не так уж плохо. На рисунке был изображен Ибо, понятное дело. Закрытые глаза, легкая ухмылка. Скетч был нарисован схематично, еще нуждался в проработке, но детали были соблюдены с видимой любовью. Ибо снова смотрит на рисунок сам и улыбается шире. Новая порция фотографий для сети готова. Через какое-то время все будут пытаться рассмотреть, что же Ибо показывал на телефоне своему водителю. Бингвен шумно вздыхает. — Принести еще чего-нибудь? — Все так и ждут, когда ты свалишь, так что лучше не надо. Или ты сам что-то хочешь? — Нет-нет. Порядок. Ибо кивает и откладывает телефон. Бингвен наблюдает за ним где-то с минуту и решает уткнуться в собственный смартфон. Что-то подсказывало ему, что Ибо поймал вдохновение, а значит — торчать им тут ещё минимум час. Это всё, что у них и есть, прежде чем нужно будет выезжать на следующую площадку. Ибо начинает рисовать в своем блокноте график. Планомерный взлет, резкое падение, чтобы потом взлететь еще выше, словно вспорхнув из пепла. Пульс будущего танца. — Танец… это такая же история. Если это просто набор эффектных движений в ритм, это может быть красиво. Но не запомнится. А если в танце соблюдена драматургия… Тогда это врежется в память. Спровоцирует чувства. Какое из моих выступлений ты помнишь? Что в голове возникает первым? — М-м. «Равнодушие». Ибо кивает сам себе, продолжая рисовать. Под графиком он схематично наносит разметку сцены, а затем распределяет будущих танцоров в виде крестиков. Экспозиция. — Мне нравилась геометрия. Было довольно сложно учиться и параллельно вариться в медийном пространстве, но я всегда думал, что не потерян для точных наук. В них было спокойно, в отличие от того, что творилось вокруг. Перед сном особенно расслабляло. Тогда я еще не понимал, как мне это может пригодиться на том пути, который я выбрал. Но посморите-ка. Он рисует следующий квадрат. Следующую точку логичного развития танца. Между ними потом будут связки и элементы, переходы и различие построений. Сейчас он прописывает скелет, собственно ту самую драматургию. Чтобы сделать танец максимально живым и понятным. Завязка. Развитие. Кульминация. Развязка. Пять кадров под кардиограммой всей композиции. Бингвен ничего в этом не понимает, но он знает, что кризис Ибо миновал. — Возьмем с собой что-то? — М-м? А. Да, давай. Возьмешь пару тех молочных квадратиков? — Это те квадратные зеленые пироженки? Ты же не ешь сладкое. — Хочу попробовать. — М-м. Для себя или для… ? — Просто возьми их и поехали. Бингвен посмеивается, когда встает из-за стола. Ибо закатывает глаза и прячет свой блокнот в рюкзак. Пока Бингвен справляется с заказом, к столику Ибо успевает подойти пара корейцев за автографом и фото, компания девушек за таким же набором, а количество вскинутых рук со смартфонами увеличивается в геометрической прогрессии. Ибо очень хочется верить, что этот десерт того стоит. Чжань говорил, что он совсем не приторный и ему понравится. х х х Кэтсу Накамура исполнилось сорок. Этот факт его особо никак не трогал, но сообщений и уведомлений сегодня было куда больше обычного. Мужчина включает на смартфоне тихий режим и возвращается к монтажу. Найти в Пекине укромный лофт ему помогла бывшая жена и верная подруга, как и вернуться в строй. Кэтсу уже год не снимал документальное кино. Такой жанр был его отдушиной, он был совершенно очарован отсутствием построения. Ты ловил дыхание самой жизни, которая разворачивается вокруг тебя. И часто она была куда интереснее того, что снято по сценарию. Каким бы хорошим он ни был. Сяо Чжань на экране улыбается скромно, отводит взгляд. Камера показывает крупный план его глаз. Он моргает. Многие говорят о чистоте его взгляда, о том, как красивы его глаза. Это невозможно подделать. Камера сейчас поймала ту самую ускользающую красоту, и она бесконечно печальна. Если смотреть только на это вне контекста, чувствуешь тонкую нить сопереживания. Стоит только дернуть и она порвется. Отвернешься либо ты сам, не в состоянии вынести, либо сам Чжань смутится окончательно и решит пошутить, чтобы разрядить обстановку. И вы оба сделаете вид, что ничего не было. Делать вид, что ничего нет. Самое сложное и изматывающее искусство. Кэтсу проматывает кадры дальше. Взгляд Сяо Чжаня, направленный на Ван Ибо. Еще чуть-чуть вперед. То, как Ван Ибо смотрит в ответ. Кэтсу режет полотно будущего фильма на мелкие отрезки. Часть он сохраняет, а часть — переносит в другой проект. У этого документального кино двойное дно. И ценно то, что на самом этом дне и есть, в тихой мгле, ревностно охраняется этими двумя. Кэтсу сделает документальное кино для Китая, и второй документальный фильм лишь для этих двоих. Ему хочется верить, что когда-нибудь, быть может, даже раньше, чем через пару десятилетий… Мир сможет увидеть именно этот, настоящий документальный фильм о Сяо Чжане. Где его взгляд, чистый и подлинный, не пытается ускользнуть. Где он смотрит открыто и прямо на того, кого действительно любит. И видит точно такой же взгляд в ответ. Второй фильм Кэтсу называет «Необратимость». И впервые ставит двухступенчатый пароль на доступ к проекту. Так, на всякий случай.