Сын маминой подруги

Рабочий день не закончился, но набережная была людной. Позади нас беззаботно орала детская площадка. Небо было ярким, но всё ещё холодным, и на его фоне цвели розовые копны слив, красующихся на каждом шагу. Природу будто отксерокопировали с обложки сёдзе-манги. Вместе с персонажем, который сидел рядом со мной и усердно вгрызался в пластмассовую трубочку от бананового молока. У него выкрашены в фиолетовый прядки и пробиты хрящи. Он ездит на подержанном байке и играет на всех инструментах, но больше – на барабанах. Типичный плохиш... не бойся он мышей. И, ну, моей матери. И глаза у него как у диснеевской зверушки. И шаркает он как дед. К тому же, при виде щенков пищит как принцесска. И плачет на грустной теме из «Наруто». – Ну ты и нюня, Пак Чанёль. Парень нахохлился, как воробей, и вытянул ноги на всю ширину велосипедной дорожки. – Себя-то хоть видела? – сказал он недовольно, жуя трубочку. Ещё и глаза спрятал где-то в дальних просторах реки. – Припёрлась в школу с разбухшим носом – светила им как пожарной мигалкой. – Это от погоды. На улице дубак. Вообще-то. – Я показательно поёжилась. – Ага, как же. – Друг, шмыгнув, проехался по носу тылом запястья. Странно было. В такую погоду выбирают кофейни и ресторанчики, чтобы в уюте провести вечер пятницы. Но сразу после школы мы, не сговариваясь, направились сюда. Наверно, потому что хотели сосредоточиться на чём-то более безвредном и нейтральном, как холод. Люди здесь тоже были нейтральными, вроде нечётко прорисованной массовки на заднем фоне сопливой сцены – во всех смыслах. Но отвлечься совсем получалось. Более того, с каждым днём безрадостные мысли кричали всё громче, ведя обратный отсчёт. У нас двоих оставалось не так много совместного учебного времени. А мы всю жизнь вместе. – Почему сразу не сказала? – нарушил молчание Чанёль. Я поджала губы, вспомнив мамину утреннюю истерику, которая вспыхнула с наигранным неистовством, стоило мне попытаться начать разговор. – Мне казалось, что мать получится отговорить. Хотя бы насчёт идиотской затеи с новой школой. – Не догоняю: а хули сейчас-то переводиться? – парень пнул пустую пластмассовую баночку. Всё равно подберёт. – До конца семестра осталась херня, чего им так невтерпёж? – Потому что мир вокруг нас, – я махнула в сторону этого самого мира, – сошёл с ума. Ты понимаешь, как это глупо, я понимаю, а все остальные – спятили. – А отец чё? – Ничего. Одёрнул её, чтобы не задерживала меня перед школой, и всё. – Ты говорила с ней по поводу лингвистического? Что, типа, не по приколу столько лет учила португальский. – Чанёль, ей абсолютно наплевать. – Тяжёлая голова упала на руки, сложенные на коленях. – Она начала про то, что я ни в грош не ставлю собственных родителей. Затем распиналась про эгоизм, про гордость, про «завышенное самомнение». Да: ещё упрекнула розовыми очками. Это у меня розовые очки, представляешь? – язвительно усмехнулась я. – Мать с её подругой разработали фантастический план, суть которого – сделать меня бизнес-акулой, которая пойдёт по головам и проложит родителям дорогу к денежной старости. Меня, Чанёль! – Ага, верю-верю, госпожа «пожалуйста-пожалуйста, запиши меня к дантисту, последний раз, обещаю», – запищал Чанёль на манер трёхлетки, за что получил лёгкий пинок в ногу. – Ну вот, а родная мать не понимает. В отличие от сына-маминой-подруги. Козёл с первых секунд обо всём догадался. – Меня передёрнуло от воспоминаний прошлого вечера. – Чтоб он провалился. Вот кто далеко пойдёт. Не удивлюсь, если через десять лет монополия грёбаного Чон Чонгука захватит Корею. А все эти рабы будут в неведении тянуть последние крохи лицемерному ублюдку. Чанёль приглушённо рассмеялся своим приятным, тёплым смехом. Что было кстати: холод от широкого бордюра пробирался через плотную ткань пальто. – Чего ты хотела от чувака, который с пелёнок видел только золотые ложки. И с них его кормили презрением к бомжам, вроде нас. – Просто, разве ему не должно быть пофиг на меня? Чего он взъелся? Почему всё вылилось… по сути, первые мои слова, сказанные ему, это: «Благодарю за гостеприимство. Пошёл ты». Это кошмар… сказать такое незнакомцу. И вот теперь – спасибо матери – мне нужно вытирать бренным телом пол, по которому он ходит. За эдакую великую щедрость… Чанёль, – я приподняла голову, – мы ведь друзья? – Не-а, задница, никакого убийства из жалости. – Ну Чанёль! – С кем я поеду после выпуска на Чеджу, а, женщина? Он, наконец, посмотрел на меня. Я уставилась на свои покрасневшие пальцы. – Знаешь, сейчас я уже не уверена, что... Не выдержав, друг гаркнул: – Нахуй пусть идёт Чон со всей этой историей! Мы же с младшей школы хотели съездить! И мать твоя прекрасно знает, так что вертел я это всё!.. – Тише ты, – я дёрнула его за рукав, обернувшись на площадку. Парень скуксился. – Почему… – только и сказал он, затем, вздохнув, поднялся с бордюра. Я последовала его примеру, почувствовав, как замёрзли ноги. – Давай зайдём в лапшичную на вашей улице, пока народа нет? – примирительно предложила я, подстраиваясь под его шаркающий шаг. – Отогреемся заодно… Мы остановились, потому что Чанёль снял рюкзак и зашарил внутри. Я удивлённо посмотрела на протянутый наушник, затем подцепила его заледеневшими пальцами. – В идеале нужно было повременить, чтобы вообще по красоте, – ответил друг на мой взгляд, – но ситуация сейчас весьма говёная, так что… Чанёль показывал мне ту электрогитару. Изогнутые чёрные бока украшали синие языки пламени, тянущиеся к струнам. Казалось, начни он играть – пламя оживёт, затанцует. Выглядела гитара по-рокерски свирепо и звучала дико, как рычание. Но кто знал, что сыгранная на ней мелодия может быть такой мягкой, такой грустной. Между звуками были паузы, которые щемили сердце. Складывалось впечатление, будто вдалеке беснуется ветер, и его завывания разносятся над пиками ночного леса – жалобные, совсем как человеческие. – Текст потом наложу, – донеслось глухо, – не успел пока. Снаружи Чанёль тоже весь из себя хулиганский авторитет, бандитская морда: фиолетовые волосы наперекор школьным правилам, пробитые хрящи, ещё и татуировка, о которой не знают его родственники, а в шестнадцать лет он так сильно разругался с родителями, что серьёзно раздумывал бежать из города. – Не соображу никак, нужен тут инструмент, чтобы обыграть, или… Но у него диснеевские глаза и старпёрская походка. Он влезал в драки, заступаясь за меня в младшей школе. Разучил мотив моей любимой португальской песенки. Он начал планировать нашу поездку на остров Чеджу, когда давным-давно я показала ему открытку с морем… – Тебе, наверно, такое не очень… Куда я не смогу поехать из-за поступления в престижный университет. Не смогу, потому что я слишком бесхарактерная, бессильная, бесполезная. Потому что я не заслуживаю придурочного Пак Чанёля… Музыка стихла. Я подняла голову и сквозь пелену натолкнулась на улыбающуюся рожицу. – Ну ты и нюня, женщина. – Вы правда знакомы? Ко обоюдному сожалению, да. Но я притворилась, что не понимаю, кем интересуется рядом сидящая девушка, и продолжила жевать купленный онигири. – Я о Чонгу… Чон Чонгуке, – боязливо уточнила она и сразу же после моего кивка опустила глаза на шнуровку туфель. Я еле дождалась длительного перерыва, чтобы надышаться свежим воздухом и перекусить в одиночестве. По правде говоря, никаких тяжких мук в частной школе я не испытала. Одно лишь безвкусное уныние. На новом месте неделя ползла вонючим слизнем, который следил липкой дорожкой подавленного настроения. Изначально директор школы намеревался распределить меня в единственный класс, отведённый ученикам с багажом олимпиадных побед, а не родительского бабла. Мама Чон Чонгука была с этим категорически не согласна. Категорическое несогласие одного из главных спонсоров школьного фонда убедило директора пересмотреть свои намерения, так что разыгрывать амнезию нам с Чоном пришлось с самого первого дня, когда я перешагнула порог его класса. Неожиданно, нашлись плюсы: я конкретно загрузила учёбой мозг, чтобы вытеснить мысли о проёбанном будущем. В моём распоряжении были пустые классы по вечерам и вот такие перемены вне стен школы. С каждым звонком я хватала сумку и уходила в сад, который оценивался дочерью садовника как десять посиневших пальцев из десяти. И с Чанёлем мы виделись почти каждый день, если он был не в студии. В общем, меня настигло смирение. – Здо́рово, – выдохнула девушка облачко пара. Действительно круто иметь знакомство с таким человеком, как Чон. Правда, если оно не сводится целиком к взаимной неприязни. Но я понимала одноклассницу. В школе Чон Чонгук был совершенно другим человеком. Со стороны наблюдателя грань между ним и остальными виделась особенно чёткой. Вокруг него постоянно мельтешила толпа попавшихся на крючок – и они тянулись к нему, словно травинки к высокому небу. Харизматичный. Впечатляющий. Он часто улыбался и заразительно смеялся. Попавшиеся ловили каждое его слово, их восхищение и покорность отражались в глазах Чона снисходительностью. Его превосходство обладало каким-то дурманящим эффектом, пока наблюдаешь за тем, как он жмурится в смехе над удачной шуткой или как склоняет голову к плечу, притягательно улыбаясь. В девушках просыпается робость или, наоборот, кокетство, но одинаково млели все они. Дурман. Именно это слово. Внезапный как гром среди ясного неба. Жуткий – и пиздец какой болезненный в зоне обитания принципов. Он застиг меня всего лишь раз, когда я случайно поймала момент незримого поклонения Чон Чонгуку очередных одноклассников. Каким довольным и сытым он выглядел в ту секунду. Уверенным в себе. Притягательным. Привлекательным. И коротнуло. Одна из извилин заставила сильно перепугаться за воздвигнутые устои, начав бить тревогу. Но потом – потом Чон посмотрел на меня. Его заебавший взгляд под названием «Осуждена за недостаточность» привёл в чувства как по щелчку. Вкупе с песней «Рождённый ненавидеть», играющих в наушниках, которую когда-то скинул заботливый Чанёль. На словах «почему ты ведёшь себя как сука?» меня разъебало и вернуло на землю окончательно. Ах, сладость вновь обретённой свободы. – Вы давно общаетесь, да? Я покосилась на одноклассницу. Красивая. Попавшаяся на того Чон Чонгука, который не мог не вдохновлять. Внутренняя сила, приверженность высоким результатам и целеустремлённость, разведённые в его крови, творили с людьми дикие штуки: они носились с табелями оценок, выкладывались по полной в любой сфере, только чтобы соответствовать своему идеалу. А раз так – какая разница, что у него за мысли насчёт пролетариата. – Меньше, чем вы. Я предложила продрогшей девушке свой шарф. Она сначала отказалась, но с новым порывом ветра старый полосатый монстр обвил воротник её форменного пиджака. – Ох, вот как. Не похоже. – В смысле? Амнезия у нас с Чоном выглядела правдоподобной: за неделю мы не сказали друг другу ни слова. – Не знаю, – она беспомощно пожала плечами, – просто между вами что-то такое есть. «Это называется непереносимостью», – подумала я. – До твоего появления ходили слухи, что с нами будет учиться невеста Чон Чонгука, – доверительно продолжила девушка. Я сдержала ухмылку. – Очень многие были недовольны. – Мм. – Некоторые девочки планировали даже травлю устроить. Травля «невесты» самого влиятельного человека школы – шикарный план. Я бы взглянула. – Повезло. Одноклассница закивала, поняв мои слова по-своему: – Да, ужасно повезло. Но, когда ты пришла, все успокоились... то есть, я не о том! – она замахала руками, видимо, посчитав, что обидела меня. – Просто вывесили табель твоей успеваемости, да и вы всё время порознь, поэтому обошлось. Но… Девушка заметно поникла. Я ждала, когда она решится на разговор, из-за которого ей пришлось проторчать на холоде в моей сомнительной компании. – Вы оба такие… странные. Чон Чонгук, – её голос дрогнул, а щёки сильнее порозовели, – он замечательный – такой, знаешь, яркий, уверенный… Но что-то в нём меняется… в смысле, он ведёт себя иначе рядом с тобой. – Она закусила губу, в волнении дёргая бахрому шарфа. – Будто… говорите на своём языке? Так бывает у знакомых с детства, которые знают друг о друге всё. Будто вы старые друзья или… Я перебирала в кармане пальто сплетённые провода наушников. «Или абсолютно противоположные люди, не способные на сосуществование. А она наблюдательная. Только на деле всё куда проще». Это напомнило мне о Чанёле, который с умным видом заявил, что мы с Чоном похожи: оба рассмотрели друг в друге то, что многолетними стараниями было скрыто от посторонних. Но мыслительный поток Чанёля можно было угомонить пельмешкой. – Сначала я не особо задумывалась об этом, пока не увидела вас в медпункте. Нехорошее предчувствие добежало до мозгов и кольнуло в висок. Девушка принялась объяснять, заметив на моём лице замешательство: – Вчера вечером, когда ты ушибла ногу, я была ещё в школе. Классрук перед уходом сказал проведать тебя. «Нет, не хочу знать». – Я столкнулась с Чонгуком у дверей в медпункт. «У стеклянных дверей, твою ж...» – Он, наверно, собирался войти, но заметил меня, и… – девушка задержала дыхание. – Я его даже не узнала, взгляд такой… Сказал, что сам разберётся. Тогда я и решила… У меня застучали зубы, и я поспешила подняться с места. – Мы с ним не друзья, – сидящая девушка во все глаза смотрела на меня снизу вверх. – Его вынудили обстоятельства: он должен присматривать за новым учеником. Только и всего. – Значит?.. – Да. Чон Чонгук просто ответственный человек. – Одноклассница улыбнулась, прячась в мой шарф. – Идём. Скоро начнётся корейский. Разговор застрял в голове и не выбивался даже зубрёжкой, периодически всплывая. Бег был моим лекарством от перегрузки и стресса. Мне нравились тянущие ощущения в разогретых мышцах, обдувающий ветер, пульс, заглушающий поток мыслей, – во время пробежки я добивалась толики свободы. В тот день, несмотря на морось, я решила пробежаться на стадионе после занятий. И на скользком асфальте разодрала колени до мяса. Как мне казалось, кроме нескольких учителей в школе больше никого не осталось, в том числе и медсестры. Классрук отправил меня в медпункт. Там я отлепила от себя порванные штаны; хорошо, что футболка-парашют, спизженная у Чанёля, доходила до середины бёдер. Я долго смывала в тазу прилипшую кровавую грязь, затем наносила кусачий антисептик, бинтовала. Это заняло не меньше двадцати минут. Я не видела Чон Чонгука. Мы встретились на крыше трёхэтажного корпуса. Когда я поднялась, в наушниках пела огненная электрогитара. Чон тем временем стоял в нескольких шагах и прикуривал от серебряной зажигалки; по рифлёной гравировке забегало отражение рождённого огонька. По-хорошему, стоило искать другую локацию. Но на крыше было достаточно места, чтобы разбежаться по углам, не видя друг друга. «Что ты здесь забыла?» – прочла я по губам. Полы его расстёгнутого пальто колыхались на ветру, претендуя на свободное пространство между нами. – То же, что и ты. – Голос затерялся в музыке. Услышал ли он меня?.. Привычная ухмылка померкла в выдыхаемом дыме. Я спрятала в шарфе нос от въедливого запаха и пошла дальше вдоль парапета. Ветер усиливался, свистом заглушая аккорды. Я не заметила приближения, поэтому испуганно обернулась, когда наушник внезапно вырвали из уха, – и тут же вдохнула сигаретный выдох. Чон прислушивался к музыке с явной насмешкой, и меня это взбесило – я выхватила у него нечто безмерно важное и поскорее попятилась. – Какого чёрта ты делаешь? – Сиплый голос поцарапал глотку. Уши заложило ветром. – То же, что и ты. «Вторгаешься в личное». Чон Чонгук облокотился на перила рядом, барабаня указательным пальцем по сигаретному тельцу. Иррационально пристыженная, я не знала, что ответить, машинально наматывая на палец наушники. Он хотел смутить меня, или это я раздуваю важность сказанного? Может, он просто не видел во мне угрозы для гордости: я слишком ничтожная по его меркам, чтобы строить из себя «золотого»… курил он, почему-то, тоже только при мне. Мысли потянули за собой позабытую унылость. Обычно на открытом пространстве жалость к себе будто бы рассеивалась; куда проще становилось дышать, по всему телу бегали приятные мурашки от холодного порыва, распахивающего пальто, и рождалось ощущение трепета. Но сейчас насущное вновь придавило и, кажется, не только меня. Мы оба погрязли в неуютной тишине. Он молча курил, я молча убивалась сомнениями – видели уже этот спектакль. Я решила уйти. – Чего не раскричалась о нашей «дружбе»? – неожиданно спросил Чон, стоило мне сделать шаг. Я развернулась, с недоумением взглянув на него: – А надо было? – У тебя нет своего мнения? – Оно никого не интересует, как ты мог заметить. Чон ухмыльнулся, стряхнув пепел. – Потрясающе, и это будущий сотрудник «JeonBC». – Ну, рассмотрите моё увольнение прямо сейчас, господин директор. Он приглушённо рассмеялся; коротко, будто сил не хватало. Видно, что очень устал – точнее, он позволял мне видеть себя уставшим. – Мне нравится, как это звучит. – Чон прервался на паузу-затяжку, и дым лениво поплыл в черноту неба, а вместе с ним и рокочущее: – Покорно. Я свесила руки с перил. Несколько выбившихся из пучка прядей – также безвольно – сползло вниз. – Ты эту покорность ложками жрёшь. Не пресытился? – Твоя отличается: у неё есть предел. Чон Чонгук смотрел туда, где освещение школы дотягивалось до стадиона. Где пару дней назад я разодрала колени и первые несколько минут не могла подняться от колкой детской обиды и боли. Он мог видеть моё падение, стоя на этом самом месте и ухмыляясь в дым. По новой накатывала оскорблённая злоба. Мне захотелось отвлечь его внимание от этого места. Поэтому я выдавила: – Ты был у медпункта. Он не ответил, медленно растирая окурок о бетон парапета. Я не отступила: – В тот вечер. Всматриваясь в его лицо, я искала издевательство, но Чон выглядел серьёзным; он щурил глаза, проводя языком по кромке зубов. Голос его был низким от курева: – Умопомрачительные ноги. Я глупо моргнула. Открыла рот и тут же закрыла. Помотала головой. – Ч…что? Чон Чонгук повернулся ко мне, чтобы пожать плоды своих усилий. – Ну конечно. Вряд ли ты сталкивалась с мужским… – Ты… – я чувствовала, как к лицу подступает жар, – что ты несёшь? – Содействую расследованию. Я, Чон Чонгук, стоял у медпункта около девяти вечера и наслаждался видом умопомрачительных ног. – Чон тянул уголок губ, издеваясь. – Если быть до конца откровенным – раз у нас дружеская беседа, – я хотел бы пересмотреть свои показания. Детально пересмотреть, поближе. Скажем, на моих плечах. Я могла просто сбежать. Или, блять, для разнообразия, попробовать выстоять хоть в одной ситуации, когда меня втаптывают в грязь, чтобы не прокручивать пережитое перед сном с ненавистью к себе. Чон наверняка знал, что́ меня заденет, и специально провоцировал на бурную отдачу. При этом так ярко улыбался, козлина, – плюнуть бы в это идеальное лицо. Будь я Чанёлем, не стала бы задумываться над всякими моральными штуками и запихала кулаком самодовольство в продуцирующие его недра. Раз Чон не церемонится, на кой чёрт я должна. Ебись оно. Я подняла выбившиеся пряди и стала медленно оборачивать их вокруг пучка, загоняя себя в безопасную прострацию. Ладони холодели. – Раз у нас дружеская беседа, – флегматично передразнила я, – у меня сердце кровью обливается от мысли, что ты захлебнёшься собственной брезгливостью. Чон Чонгук полностью развернулся ко мне. Ветер растрепал уложенные волосы, которые теперь спадали на лоб. Он прислонился бедром к парапету и опёрся на него одной рукой, другой зачёсывая чёлку. Его улыбка странным образом изменилась и больше походила на естественную эмоцию, отражающуюся в глазах. – Меня беспокоит твоя самооценка. – А должна собственная. – Не расслышал, – Чон коснулся ушной раковины, склонив голову. – Берёшь на себя социально-психологические тренинги для укрепления межличностных отношений в компании «JeonBC»? Похвально. Я глубоко ценю, – улыбка, – и не скупясь поощряю инициативность своих сотрудников. Театр одного актёра получил от меня лицо кирпичом. – Обратитесь к лору, господин директор, речь исключительно про инициативу досрочного увольнения. Чон Чонгук скрестил руки на груди; его взгляд переменился. – Исключено, – отрезал он, понизив голос. – Такой ценный кадр. Клоунада вылилась в стрёмную, вполне реалистичную сцену «Вызов на ковёр». Надвигающееся будущее способно обернуться чем-то похуже имеющегося наброска. Я ведь сдохну, если взаправду буду стоять по другую сторону его рабочего стола, но от чего быстрее? От оскорбительного стечения обстоятельств? Или усилившегося желания придушить господина-распишись-за-нервный-срыв-директора? – С чего бы? У меня ведь нет своего мнения. Чон выпрямился, и я чуть не отступила, когда он стал сокращать расстояние. – Спорно. Твой директор найдёт как минимум одно. – Да о чём ты, блять… Я уже наплевала на страдающие колени и самоуважение, мысленно готовясь к забегу в сторону лестницы, но Чон Чонгук остановился в шаге от меня. Не меняясь в лице, он задал вопрос, который выбил из лёгких весь воздух: – Поцелуемся? – Спятил?! – тут же прошипела я. Чон скривил свою ухмылку. – Не благодари. – Это здравый смысл! – Здравого здесь едва ли, – прервал Чон Чонгук. Он вытянул пиликнувший телефон из кармана, начиная печатать одной рукой. – Это мнение. Похвально, если бы не противоречило моему. – Он поднял на меня позабавленный взгляд. – У твоего терпения есть предел, как мы выясняли. Скоро мы его нащупаем – заодно поможем твоей самооценке. К воротам школы подъехала чёрная машина с тонированными окнами. Заиграла стандартная мелодия, и парень ответил на вызов. А я продолжала стоять как истукан, не зная, куда вычерпывать кашу из въедливой надменности Чона, которую заварила этим бессмысленным разговором. Если бы я согласилась на поцелуй, чтобы ему – или, скорее, себе – доказать что-то – наличие смелости для начала, – он всё равно остался бы в выигрыше, сумев спровоцировать меня на полнейшую тупость… Подождите, твою мать! Он уже вынудил думать о подобной хуйне! О каком только «выигрыше» я думаю, пиздец, здесь не Рейхенбахский водопад. Это Чон Чонгук живёт в мире побеждающих и побеждённых, в котором самоуважение всяких закомплексованных ботанов воспринимается наследниками корпораций как аперитив. Мне же в его мире делать нечего. В прошлой жизни я была, типа, камнем, обтекаемым прохладным ручейком, и солнце пригревало меня нежными лучами, пока в каком-то из параллельных миров бизнес-монстры пожирали бедный люд. А в этой – понизили до камня преткновения. Но, эй, Чон Чонгук, меня можно легко перешагнуть – и все будут счастливы. Понадобился глубокий вдох, чтобы голос звучал ровнее. – Я не сказала «нет». – Чон взглянул на меня, в то время как трубка не прерывала монолог. – Я спросила, всё ли нормально с твоей башкой, волонтёр хренов. Ты целуешься со всеми обделёнными в акте самопожертвования? Чон Чонгук кинул звонящему: «Жди» – и, не убирая телефон, ответил с улыбкой: – Только самых отчаянных. «И что ты подразумеваешь, мудак». – Не лор, нет – тебе нужен психиатр. – Я обсуждаю свои предпочтения… – он посмотрел на мои колени, – исключительно с самими предпочтениями. Белиберда, которая стала разъедать мозг. Невозможно терпеть этот цирк. Я развернулась к лестнице. – Серьёзно, Чон, ты насобирал сексуальных расстройств на медвузовское пособие. Когда я потянула на себя тяжёлую дверь, в спину прилетело смеющееся: – А ты не сказала «нет».