Сын маминой подруги

В коридоре VIP-палат стояли кремовые диванчики с гладкими бликами на обивке. Я забилась на самый дальний, не сводя глаз с двери, за которой без сознания лежал Пак Сонхван. Оттуда вместе с врачом вышел очередной мужчина в строгом костюме – охранник, адвокат или другой служащий. Носятся и носятся толпами, не отрываясь от своих телефонов. Бесил их утрированно деловитый видок. Бесила мельтешащая бесполезность. Тошнота не отпускала. Я так сильно тёрла мылом ладони, что сухую кожу щипало от раздражения. Не помогло: терпкий запах будто чувствовался до сих пор. Периодически мерещилась кровь под ногтями и между пальцами. Или – как сейчас – рука импульсивно тянулась к уже чистому подбородку. Когда Сонхвана увезли в операционную, мне предложили капельницу с успокоительным, но я отказалась, чтобы матери не пришли счета из больницы. Из рукава пиджака выползла заляпанная манжета рубашки. Это спровоцировало воспоминание насыщенных кровью полотенец – и голова поплыла. Я наклонилась вперёд, вжала ладони в гудящие виски. – Эй, ты как? Посторонний звук расслоился до эха. Я открыла глаза и увидела туфли с точечным орнаментом. Язык присох к нёбу. – Всё хорошо. – Собственный глохнущий голос резанул по ушам. Послышался протяжный выдох. Сбоку прогнулось сиденье под чужим весом. – Держи, – сказал Ким Намджун, и я почувствовала запах лимона. – Витаминный порошок. Да – я же принёс твою сумку из машины… – Парень неловким жестом стянул лямку со своего плеча, после смерил меня взглядом и настоял громче: – Ну-ка, выпей. Полегчает. Стаканчик с горячей жидкостью я приняла двумя руками, сгорбившись в лёгком поклоне. Запах был сильнее вкуса, и чувство тошноты получилось проглотить. Но ни осознание того, что Сонхван жив, ни присутствие Намджуна не избавляли меня от панической дрожи, мелко встряхивающей нутро. «Почему никак не отпустит, я устала». – Я узнал у врача: Понг в порядке. Отчасти, конечно… кхм. Но, в целом, прогноз благоприятный. Пауза. Я показательно заполнила её протяжными выдохами, остужая напиток. Если открыла бы рот – оттуда снова вырвалось бы ломаное и болючее, выдавая истинное положение вещей. Мне было тяжело смотреть на Намджуна: я боялась, что меня прорвёт. Некрасиво и жалко. Чего уж реветь-то? «Чего же ты трясёшься, истеричка?» Пальцы Намджуна взлетели с колена, но, колеблясь, опустились. Вместо этого парень, копируя мою позу, наклонился вперёд и сцепил руки. – Он жив. В этом и твоя заслуга. Понимаешь? «Мозг не понимает. Пожалуйста, до него достучись». – Благодаря твоим действиям его успели спасти, – с расстановкой проговаривали для меня. – А если бы… – голос дал петуха. Я сжала губы, но Намджун в ожидании продолжения повернул голову. – Я же хотела после дополнительных… а если бы я побежала за охраной… – Хорошо, ладно, Понга спас мой эгоизм, потому что я торопился к репетитору. Так лучше? – Я на секунду подняла глаза на призрачную улыбку парня. – Нет смысла надумывать вероятности, в итоге мы ведь выбрали правильную. Это удача. Понг жив – вот за что действительно следует зацепиться. – Он помолчал какое-то время. Хмыкнул: – Правда, я не могу не думать об утерянной гордости. Я слушала, сомкнув губы на крае стаканчика, но последние слова вынудили меня поднять голову: – Это был шок. Ты не виноват… – Естественно. Как и ты. Парень нажимал на каждое слово, чтобы пропихнуть их, наконец, через гнутые прутья в моё сознание. Тон был непреклонен; Ким Намджун смотрел ровно и твёрдо. Без прикосновений мне мерещилось обходительное похлопывание по спине. Под его напористой мягкостью утихала дрожь. Прислоняя к груди горячий стаканчик, я старалась задержать это ощущение подольше. – Спасибо, Намджун. «За всё и взаправду». Мимо нас пробежала медсестра, и краем глаза я заметила, как одноклассник резко выпрямился. Прочистив горло, он произнёс обыденно, но громче прежнего: – Идём. – Поднялся. – Подвезу тебя… – Посижу ещё чуть-чуть. Намджун – видимо, по привычке – хотел поправить узел галстука, но помедлил над пустым воротником рубашки и в итоге расстегнул верхнюю пуговицу. – У Понга сотрясение из-за падения. Похоже, сегодня он не очнётся. «Не могу ехать домой. Не могу вернуться сейчас в привычный распорядок. Я боюсь остаться снаружи нормальности». Но я только отрицательно покачала головой. Намджун не двигался с места какое-то время, чтобы подыскать в уме лучший алгоритм действий; устало выдохнул, проведя рукой по загривку. – Значит так, – он присел на корточки напротив, – я сообщил классруку обо всём, и он разрешил нам пропустить занятия. Воспользуйся этим временем, чтобы отдохнуть и прийти в себя. Не думай о лишнем. – Уголок его губ пополз вверх, проявилась ямочка: – Вообще лишний раз лучше не мучай мозги, им же придётся ещё страдать над матанализом. Очертания его плеч смывались с больничными стенами, потому что снова подступили слёзы. От стыда у меня тряслись губы. Почему Ким Намджун так добр ко мне? Я даже не могла контролировать грёбаную панику, тупую, безосновательную… Его телефон завибрировал. Помедлив, парень ответил. – …Да, жить будет. Пока в больнице. Что? Эм… – взгляд мельком на меня. – Нет, но… лучше перезвоню через пару минут. Давай. – Намджун сбросил и выпрямился. – Уверена, что?.. Я быстро закивала, растирая костяшками веки. Намджун настоял на том, чтобы я ввела свой номер в его телефон, и мы распрощались. Чем больше он отдалялся, тем сильнее прессовалось содержимое грудной клетки в хлюпкий и сотрясаемый катыш. Стоя у дверей лифта, парень снова поднёс к уху телефон. Тогда я вспомнила о своём и полезла в сумку свободной рукой. Чанёль звонил несколько раз. Мой взгляд завис на фотке его контакта. Складывалось впечатление, будто друга задумали превратить в искривлённое дерево, но остановились на полпути: он уснул в кресле прямо в студии, съехав по спинке вниз; его километровые конечности были согнуты во всех суставах и под разными углами. В придачу тот, кто фоткал, водрузил на спящую макушку банку энергетика в качестве заключительного штриха. Чанёль не должен был слышать мой голос и волноваться из-за этого, когда у него на носу практика в звукозаписывающей компании. Можно справиться самостоятельно, не впутывая его. Когда станет самым крутым композитором в стране – может, тогда расскажу. Пока достаточно сообщения: [Извини, занята, позвоню завтра] Я притянула сумку, чтобы закинуть телефон, как увидела выглядывающую тетрадь Ким Намджуна. Отвлечься. Да, правильно. Я поставила на пол стаканчик с остатками напитка и взяла конспект, чтобы сфоткать страницы и побыстрее вернуть однокласснику, когда вернусь в школу. Телефон в руке трясся, фокус съезжал и размывался. Я подцепила последнюю страницу, но тут же сбросила тетрадь с колен, проглотив вскрик: бумагу по миллиметру сжирала кровавая клякса. Стаканчик, который стоял рядом с ногой, опрокинулся, и жёлтая жижа поползла к ребру переплёта. Я подхватила его с пола и снова раскрыла. Там не было ничего, кроме выверенной прописи и формул. Сердце всё ещё колотилось. В гло́тке смешался страх с горьким привкусом отвращения к себе. Я в спешке поднялась, носком ботинка случайно задев витаминную лужу, и скрылась в уборной. Яркий свет прострелил виски. На ощупь я выкрутила кран… и не выдержала, расплакавшись. Мокрые щёки запылали. Ногти соскребали с ладоней давно смытую кровь. «Припадочная». От слабости постоянно кренило из стороны в сторону. Я привалилась к подлокотнику под недоверчивым взглядом постовой медсестры. «Время девять вечера, а я всё никак не свалю, да?» Наверно, меня приняли за девушку или другого близкого VIP-пациента, в противном случае давно бы выгнали. Желудок требовал еды, но даже подумать о ней не разрешал, подначивая тошноту. Определился бы уже. С поста раздался стеклянный грохот (видимо, что-то разбили) и чьи-то отдалённые крики, в тот же момент зазвонил чей-то телефон и завибрировал мой собственный – вышла сумасшедшая какофония длиной в пару секунд, схожая с жутким ритуальным песнопением и громовыми ударными. Этот короткий мотив я стала отбивать подошвой по воздуху и взглянула на экран телефона. Неизвестный номер. В конце ноль. Наверно, Ким Намджун решил проведать обстановку. «Чанёль оценил бы подобный музончик, – отрешённо подумала я, гипнотизируя последний ноль номера, – хотя такое не в духе его попсовенького агентства…» Звонящий, наконец, выдохся. Оказалось, от него уже было четыре пропущенных, но я не слышала. Я медленно опустила голову на вытянутую руку, валяющуюся на подлокотнике. Лучше не говорить с Намджуном вовсе, чем тянуть неубедительное враньё. Меня разбудило деликатное прикосновение к плечу. Надо мной склонилась медсестра: – Извините, вы просили предупредить, когда господин Пак Сонхван очнётся. Едва фокусируясь на движущихся губах, я выдавила: «М?» – Господин Пак Сонхван. Вы можете пройти в палату, но только не… Связи с действительностью не успели сформироваться: заторможено спокойная я сползла со скользкой обивки, балансируя где-то на грани сна и яви. Медсестра набросила на мои плечи халат, затем помогла с бахилами, видя перед собой пустоголового зомби. Что было недалеко от правды. Меня проводили в палату. Первое, что бросилось в глаза, – свисающая с койки бледно-серая рука, перебинтованная и проколотая канюлями. Я помнила, каким хлипким чужое запястье казалось на ощупь. Внутри что-то коротко дрогнуло. Охранник вышел в коридор и закрыл за собой дверь, оставляя нас наедине. И тут потихоньку начало доходить до просыпающегося мозга, что я понятия не имею, о чём говорить. Мы чужие друг другу люди. О его состоянии оповестили – зачем после этого оставаться? Разве он обрадуется мне после всего? Вроде как из-за меня всё... пошло не по его плану... блять. – А я не поверил… – раздалось охрипшее. – Привет, Чин Ису. Рад тебя видеть. Сонхван поднял руку, слабо махнув, после чего она вновь спала с койки. Смотреть на это было больно. Жалость пережимала горло. Чтобы успокоиться, я сосредоточилась на мониторе жизненных показаний и дала себе пару секунд, прежде чем подойти к его постели и сесть рядом на стул. – Благодарить или нет – не знаю, честно говоря, всё-таки я день готовился… А сейчас только и могу думать, что о клубничном йогурте. Неплохо, да? Я едва сдержала слабый выдох. – У тебя вид такой – не будешь извиняться, я надеюсь? – спросил вдруг одноклассник. «Что?» Моргнув, я оторвалась от монитора: на меня смотрели с какой-то сумасбродной весёлостью. Сонхван фыркнул без злобы: – Ты всегда извиняешься. По любому поводу, часто без причины. Тебя заденут – а ты своё гнёшь. Наши не слышат, но всё равно… «Неправда», – подумала я. – Правда-правда, – он немного приподнялся на подушках, – сама уже не замечаешь. Чон Чонгуку это не нравится, если что… – Сонхван растянул губы и качнул головой влево-вправо. – Странно это вообще, никогда бы не подумал на него. – Что-то в моём лице заинтересовало одноклассника. Он фыркнул во второй раз: – Не веришь, но я-то его очень хорошо знаю. Совсем ничего не понять. Сонхван бредил? Нужно позвать медсестру? Чувствуя себя максимально уязвимой, я ёрзала на месте и не знала, что делать. Монитор тоже не оповещал о каких-то нарушениях... «Может, просто выслушать, чтобы не расстраивать его? Выговорится, силы иссякнут – и он уснёт?» – Думаю, это к лучшему, что наши быстро списали тебя со счетов. Они же совсем дикие – довели бы до психушки. Драмы и разборки у нас – дело обыденное, знаешь. Чон Чонгук никогда никого не выделяет, – Сонхван кивнул. – Я к тому, что осторожнее нужно быть… «Блять, это какая-то бессмыслица…» – Говоришь так уверенно, – проблеяла я, дрожащими руками натягивая подол юбки на коленях, – вы, наверно, неплохо общаетесь?.. Глаза Сонхвана округлились, становясь больше в черноте синяков. Широко расползлась улыбка по его лицу: – Да ты просто в каком-то вакууме, Чин Ису! – удивился он со странным восхищением. Я быстро поднялась, едва удержавшись на ногах. – Лучше позову медсестру, а то… – Это из-за него. Я беспомощно открыла рот, но звук пропал. Пульс забарабанил по мозгу громче размеренно пиликающего монитора. Всё больнее горячило голову. Сонхван виновато поджал сухие, серые губы, разглядывая потолок. – Что?.. – только и вышло сказать. – Я хотел сдохнуть… потому что Чон Чонгук. «Да нет же, в смысле, Чон... там было столько крови… при чём здесь… хах, боже, и о чём он, как столько крови… целые лужи…» – Можно я тебя немного поэксплуатирую? – спросил Сонхван. – Вернись, пожалуйста? Ису? Ноги понесли меня обратно под ритуальное громыхание в голове. – Не знаю, с чего начать, – рассеянно потянул он. – Ну, каждая собака в школе знает, что я торчу. Недавно отцу кто-то донёс, поэтому меня перестали пичкать деньгами. А я… – темп сорвался и несвязно застучал, – не могу без него, понимаешь? Это всё жрёт меня. Боль такая, хоть на стены лезь… перед школой без порошка никак… учимся вместе вон сколько, но прошибает каждый раз… посмотрю – и давлюсь языком… Меня жёстко ломало. День длился как год… я просто мечтал подохнуть. Стал подворовывать при возможности. Наши сорят деньгами, мне и не приходило в голову… Я был пять дней в ломке, но ребята к тому времени насторожились – не получалось у меня... О, помнишь, ты пришла с разбитыми коленями и я тебе тогда рекомендовал клинику? Вот за день до этого я впервые украл у него. Увидел, как он положил бумажник в сумку и вышел из класса. Херовейшее решение из всех, да. Чон Чонгук ведь. Голос Сонхвана взлетел вверх, который был слышен всё хуже сквозь долбящий шум в ушах. – Мысли орут, голова отключается, я даже не всегда понимал, где нахожусь – нужно и всё. Он п-позволил мне украсть… А вечером написал, чтобы я приехал… У одной нашей был день рождения, она снимала коттедж. Н-никогда такого не было, чтобы Чон Чонгук… я не думая сорвался к ним, вот. «Что за пиздец, почему он звучит восторженно? Откуда берётся эта дебильная радость?..» – На нём был синий костюм, – блаженно трясся голос, – ни разу не видел его не в школьной форме. Он был таким... Он был с друзьями в лоджии, когда я пришёл… вижу его между итальянскими колоннами, и не могу… – хрип, – так хочу. «Нет, блять, кто-нибудь, пожалуйста, заткните его, не хочу знать, не хочу слышать…» – …похож на ангела и демона, или даже бога… Я знал, почему меня вызвонили, но… Наконец-то что-то между нами изменилось – неважно в какую сторону, понимаешь? Он напрямую со мной заговорил!.. «Поздравляю, ты успешно завоевал титул маргинала, Понг, на воровство нужна смелость. Это достойно вознаграждения. Как считаешь? – Чон Чонгук толкается языком в щёку. Он стоит лицом к закрытым дверям лоджии, облокотившись на перила позади себя; ночной ветер роняет на лоб чёрные пряди. Окружающие наслаждаются представлением, ухмыляясь в кулаки. – Никаких идей у занюханного мозга? – Чон приподнимает брови, выжидая. – Тогда придётся воспользоваться моей. – Взгляд вниз – и снова в обожающие глаза; от подобострастной надежды в них хочется сыто улыбаться: – Туфли, Понг. Оближи». – Я могу соврать, что сопротивлялся, рыдал там в три ручья, ломился в дверь… но у меня был единственный шанс дотронуться… «Нет, не выйдет. Ты халявишь. – Чон Чонгук, упираясь пяткой в пол, машет носком туфли перед его лицом и с усмешкой протягивает: – Больше усердия, Пак Сонхван». – Наконец-то я почувствовал себя счастливым, Ису! – било по ушам ударными тарелками и отдавалось истеричным звоном, – понимаешь?! «Вот это страсть. Так-то лучше». – Приятного мало, само собой, вкус грязи хрен смоешь. Пару дней ещё ощущался. Зато у меня получилось коснуться его лодыжки… Но там были все, кого я обворовал, они тоже встали в очередь, так что я не смог опять… «Продолжай… теперь посмотри на меня, – распоряжается Чон Чонгук, настраивая фокус в камере телефона, – передадим привет твоему отцу с ассоциативной подоплёкой. Отлично. – Он рывком высвобождает ногу и кивает остальным. – Следующий». – Вот дальше было мерзко. Меня почти что вырвало… вроде на туфлях Ким Намджуна, не помню… «Считаешь, это жестоко? – Чон Чонгук подходит к нему, согнутому в коленно-локтевой на полу лоджии. – А в реальном мире за такой проёб тебя расчленят и скормят собакам. И поверь мне, Понг, – ты проебёшься. Стоит ли переводить воздух?» – Я всё время крутил его слова в голове. Раз Чон Чонгук сказал, что я недостоин тупого существования, зачем тогда? Ты даже не представляешь, как он выглядел в тот момент, я смотрел и… Лучше всё равно никогда не будет… Ису? Чин Ису? «Если ответить. Если перевести взгляд от безопасной белой стены. Если моргнуть. Если вдруг не сдержаться, окунуться внутрь себя, где сотрясает, долбит, бьётся, раздавливает, взрывается, и хором воют полчища перебитых крохотных частиц – всё». – На завтра психиатра назначили. Не знаю, не буду говорить с ним. В этом нет смысла, я же ему не человек, а просто задача на рабочий день. Но я больше не могу в одиночку с этим всем. Прости, пожалуйста. Не бери в голову. Просто подержи чуть-чуть где-нибудь, ладно? Я очень устал. Прости, Ису. «Не брать в голову. Не брать. Как, м. Оно само. Там всё в этом. Оно не отмывается. Оно впитывается внутрь. Раздирает что-то, что не готово. Оно множится. Оно больно отдирает живое. Есть время, пока оно не дошло. А когда дойдёт – что?..» До руки дотронулась чужая ледяная, влажная кожа. Но нельзя не смотреть на стену – она держит. – Расскажи. – А? – Директору. Родителям. – Зачем? – удивлённо. «Зачем? Зачем… Так надо. Так что-то изменится». – Они должны знать. – Ты что! У Чонгука будут проблемы, если докажут, что это он. «Но это он…» – А, вот, посмотри, мне прислали эту фотку анонимно. Меня очередным касанием оторвали от стены. Пространство слилось в неправильно собранную мозаику. В руки пихнули телефон, так, что они послушались. На экране – тёмное время суток. Много обуви полукругом. Пак Сонхван в позе собаки смотрит снизу вверх. Он лижет туфли. У него в глазах счастье. Он был счастлив лизать туфли. Спокойное пиликанье монитора. Сиплое дыхание сбоку. В коридоре чьи-то голоса. – Мне пора. – Свой голос слышался мне чуждым посреди всего. – А, конечно, очень поздно уже… – шуршание, – тебе вызовут такси. Только пожалуйста, Ису, не говори никому, ладно? Чон Чонгук ни в чём не виноват. Только я. Хорошо? Пожалуйста. Ису? – Мне нужно идти. – Это имя обрушивалось на меня. Давило. Нечем дышать. Где выход. – Ты же не скажешь, да, Ису? – взволнованно. – Да. – Хватит уже. Пусти меня. – Просто вдруг ты захочешь… – Я хочу, чтобы ты жил. Я вышла из палаты. Мне сказали, что такси подъехало. Всучили мою сумку. Вывели на первый этаж. Меня держали за плечи. Мне это не нравилось. Сказали, такси на парковке. Воздух стал ледяным – и голос с руками исчез. У крыльца приёмного отделения стояли машины скорой помощи, которые я обошла. До парковки оставалось шагов пятьдесят. Это просто. Но я остановилась в тени скорой, на краю освещённого фонарём участка асфальта. Потому что помимо такси там была чёрная иномарка, с тонированными окнами. Из неё вышел человек. В трансе я наблюдала за Чоном, как он прислонился к пассажирской дверце, как полез во внутренний карман форменного зелёного пиджака, как, поднеся к уху трубку, посмотрел на верхние окна больницы. В ту же секунду завибрировал мой телефон. Я нашарила его в сумке и взглянула на экран: последний ноль. Будто в замедленной съёмке мои пальцы разжались. Телефон полетел вниз и ударился об асфальт. Чон Чонгук не даст прийти в себя. Он ухмыльнётся при виде оголённых проводов и заденет целиком. Даже не дотрагиваясь. Потому что это повод для его небольшой победы, насыщенной всеми вкусами сразу. Нет ведь ничего лучше под конец дня, чем добитая игрушка – для здорового сна, для хорошего настроения поутру. Надоест полученное достижение – можно перепродать таким же приятелям в качестве забавной истории и поиметь с этой сделки плюс пятнадцать к народному уважению. Пульс надрывался до глухоты. Что-то поднималось с самых пяток и стремилось вверх, собирая по пути комья стихийного бедствия, – ещё не яркое, но вышибающее искры и только набирающее обороты бесконтрольности. Что-то уже хотело вгрызться в чудовищную силу, которой Чон обладал. Оно нуждалось в том, чтобы разодрать безупречный каркас и вымазаться в этой силе, забить ею ногти, заменив несмываемую кровь под ними, размазать по ладоням, чтобы рассмотреть, чтобы понять. Потому что я не понимала – как она действует? Почему принадлежит тому, кто считает эмпатию всего лишь чем-то не выгодным? Кто дал ему ёбаное. право. решать. Вибрируя, телефон елозил свежими трещинами по асфальту. Чон Чонгук всматривался в темноту, за которой пряталась я. Прямо в глаза, будто видел. Телефон не унимался; молниеносное желание со всей силой вдавить его ботинком угасло. Подняв его, я попятилась и повернула в сторону метро. К обычным людям, которые ездят по своим обычным жизням. Обычные люди со здоровым желанием жить эти жизни точно так же, как хотели бы этого владельцы иномарок. Вне зависимости от своей пользы для человечества. Вне зависимости от количества воздуха в этом ёбаном городе. Ты человек, ты целая история. Ты делаешь первые шаги, начинаешь расти с каждым днём, учишься и постигаешь, но вдруг допускаешь раз-другой чужое великолепие, чужие мощь и превосходство – а вскоре с прилипшим к языку вкусом грязи не различаешь границ между йогуртом и собственной кровью, способной впитываться в других насмерть. «Великий дар, уёбок, для построения великого будущего! Вознесись до недостижимого, занебесного уровня – и сдохни в одиночестве. Ненавижу. Ненавижу».