Сын маминой подруги

Я не помнила, как добралась до дома. При том, что от больницы – больше часа езды. А сколько этого «больше» – полдня, месяц, четыре года? Непонятно; я пялилась во мрак тоннелей сквозь грязное стекло электрички где-то с вечность – и с вечность дразнила меня отражённая чёрно-белая картинка, будто бы из первой полосы газет: «Скончалась психика восемнадцатилетней "типографская краска смазана". Обнаружены следы насильственной смерти. С благодарностями обращаться по телефону XXX-XXX-XXX0 к Бесподобному вершителю судеб, богу нашего бессмысленного, смертного мира – Чон Чонгуку». «А ведь ты тоже, на секунду, пускай, но тоже ощутила это? примерила наряд чужой благосклонности? странно смотрится на тебе, конечно, зато эффектнее чем у остальных – глаз не оторвёшь. Он тоже любовался видом. А как красиво улыбался...» Я монотонно, почти неслышно завыла себе под нос. Картинка беззвучно передразнила. «Теперь представь: если бы его вниманием накрыло дольше мгновения – к какому результату это привело бы? Ты же сдала итоговый по математике на девяносто четыре процента, так что берись рассчитывать арифметическую прогрессию: на котором числе из последовательности ты бы вылизывала его туфли? Сколько там времени понадобилось Пак Сонхвану, чтобы в человеке разглядеть божество, а в его словах – заповедь против подкоркового инстинкта жить? Неизвестная величина, думаешь? Но погоди, вы же для Чон Чонгука одинаково ничтожны. Он умный, он давно посчитал. Поэтому смело рисуй знак равенства между собой и Понгом». Я отвернулась в пустой вагон. Но это не помогло избавиться от навязчивых мыслей: «Ты поделилась с ним едой в туманной надежде на перемирие. А в это время Чон прикидывал количество ходов до обретения новой обувной щётки». Не помню, что ответила на возмущение матери по поводу позднего возвращения. Наверно, отделалась учёбой. Рубашка была испачкана кровью, а галстук наверняка утонул в мусорном баке больницы, когда его сменили бинты; она не заметила. Я уже знала, что не усну, и понадеялась на отцовское снотворное. Всю его многолетнюю бессонницу в аптечке хранились таблетки, но сейчас их там не оказалось. Конечно. Слишком уж сказочное желание – вырубиться на сутки, когда сама вселенная уготовила мне долгий заплыв по клоаке воспалённого сознания. Сумка полетела мимо стола. Не включая свет, не снимая грязную одежду, я села на кровать. Резервные силы стремительно покидали тело, как крысы тонущий корабль, но не поочерёдно, а нескончаемым ливнем, сохраняясь только в одной крохотной ёмкости, чтобы не дать мне провалиться в сон. Распираемая изнутри голова обвалилась вниз, потому что уже не справлялась с гравитацией. Сквозь темноту на чёрной юбке померещились кляксы из кровавого созвездия. А на Ким Намджуне не было и мелких брызг... кровь не могла оставить на нём следы, даже если бы лилась из ведра на его голову. Потому что ему всё равно. «Зато какие плечи! И ямочки очаровательные! Да?» Последние капли сил – и я завалилась на бок. Тело отчаянно, до фантомной боли хотело спать, но разум сопротивлялся, вычерчивая для меня из темноты бестелесные образы. Они чавкали искажёнными разговорами из прошлого. Я слышала себя со стороны. И его смешки в ответ. Его манеру растягивать гласные. Его понижающийся к концу реплики голос. Он говорил тоже самое, но теперь разжёвывал мне до истинного смысла. Я мечтала, чтобы мрак сожрал меня, но продолжала слышать чужой смех, который всё больше и больше фонил. Проводив последнюю секунду рассвета, я закрыла воспалённые глаза – и снова открыла. Разбитый телефон подсказал, что прошло двадцать минут. От щеки отлипла промокшая наволочка. Нужно было сделать вид, что я ухожу в школу, иначе придётся рассказать всё матери. Но тело не шевелилось. Я до смерти хотела спать, но не могла. Хотела разрыдаться, чтобы сдвинуть тяжесть с груди и наконец-то нормально задышать. Но веки ссохлись, и от плача остались сухие вздохи. Пришлось ухватиться за край кровати, свеситься руками и сползти на пол. Шатаясь, я встала. Прошла в ванную. Над раковиной в зеркале отразилась та же картинка из метро, нисколько не прибавив в цвете. Я включила кран и подставила лицо под ледяную воду. «Зачем Чон Чонгук приехал в больницу?» – прозвучал отголосок мысли. За ним второй. Выстроилась рваная цепь, которая сначала не имела чёткого смысла в плохо работающем сознании. Но последнее звено с лязгом встало на место, ужаснув меня, и я рефлекторно вдохнула. Вода тут же затекла в нос и глотку. «Чон мог снова его спровоцировать». Задыхаясь от надсадного кашля, я выбралась из ванной. «В больницу. Срочно». Мать не заказывала запасной галстук, поэтому я просто сменила рубашку, не состыковывая пуговицы с петлицами, и потянула за собой ремешок школьной сумки. Мне удалось пройти за маминой спиной, чтобы не нарваться на будничный разговор. Будничное самое опасное: ты можешь не знать о бомбе с часовым механизмом, когда рис падает мимо тарелки или чашка оказывается слишком горячей. Но подрывает именно на таких пустяках. А я знала – я слышала назойливое тиканье в мозгах, я знала свою мать, которая без задней мысли напомнит о моём лице без косметики, об элитной школе, о великолепном Чон Чонгуке. Который со вчерашнего вечера поднялся до лидирующей причины детонации. У больницы был круглосуточный магазинчик. Я выложила на ленту несколько упаковок клубничного йогурта и полезла в сумку за наличкой, пальцами задев чужой конспект. Кассир спросил о моём самочувствии, потому что меня начало мутить. Желудок пустовал долгое время; пришлось отдать деньги ещё за энергетический батончик. «Избавиться от конспекта, прямо сейчас, неважно кому, первому встречному… нет, к чёрту, просто выбросить нахер!..» Я остановилась на пару глубоких вдохов, насыщая мозг кислородом. «Нет, отдам лично в руки. Сегодня. Чтобы не быть должником. Не хочу иметь с ними ничего общего». На светофоре я выгребла остатки карманных и разложила на ладони: после магазина не хватало на два полных проезда – до школы и затем домой. Но в школу нужно было съездить в любом случае, чтобы вернуть тетрадь. Ким Намджун вряд ли пропустит занятия: восстановление ему не требуется. Ведь мораль их круга избранных не претерпевает изменений из-за каких-то там непутёвых суицидников. Загорелся зелёный. Сзади нетерпеливо подтолкнули. – Извините, слишком рано для посещения пациентов, – с натянутой улыбкой оттарабанила медсестра на ресепшне, пока не взглянула на меня, и её лицо застыло. – М, да, понимаю, конечно, просто… я хотела узнать, как… о самочувствии Пак Сонхвана из… – чёрт, в какой он палате, – вчера его доставили в реанимационное отделение… я приехала с ним на скорой и… – Конечно, одну секунду, – маска приветливости скрылась за монитором. У меня выдался момент перевести дух. Наверно, я выглядела так, будто подохну на месте, если мне не ответят. Славно, очень славно. – Господин Пак Сонхван переведён в отделение интенсивной терапии. Это значит, что его состояние постепенно нормализуется. Глаза резало от яркого больничного света, все доносящиеся звуки нервировали меня. Я вцепилась в стойку ресепшна. – Точно? Это вчерашние сведения или… в смысле, сейчас с ним тоже всё хорошо? – Да, будьте в этом уверены, – ответила медсестра, – утренний врачебный обход завершился полчаса назад. – А вчера у него не было посетителей около девяти вечера? Медсестра странно на меня посмотрела, но всё же пробила по базе журнал посещений. – Нет, только Чин Ис… – Спасибо, – прервала я и подняла повыше пакет. – Могу я?.. Мне протянули бланк. – Конечно, укажите имя и… – Не нужно, он знает, от кого это. Его охранники тоже. В это время в школе короткий перерыв. Ким Намджун, скорее всего, остался в классе. Чтобы преждевременно не нарваться на змеиные перешёптывания, я зашла в спортивный корпус через запасной вход, который сторожил бетонный след от подошвы дизайнерской туфли. Хотелось дольше оставаться в тени, подальше от событий, но слухи наверняка успели раздуть за одно только утро. Так и вышло: приближаясь к учебным аудиториям, я чувствовала липкие взгляды. Поэтому свернула в обход, в пустующий коридор. Потрёпанные нервы решили добить мой желудок: его спазмировало так, что пришлось немного согнуться. «Нужно продержаться совсем немного, – твердила я себе, смотря под ноги, – сутки никогда не длятся больше двадцати четырёх часов». – Почему ты здесь? – прозвучало вдруг совсем близко. Я испугалась от внезапности, резко вскинув голову: у окна, подперев подоконник, стоял Ким Намджун, а рядом… Я рефлекторно обняла себя руками за талию, загораживаясь. – У тебя всё в порядке? – пытался достучаться Намджун, в то время как в душу лез спокойный, слегка позабавленный взгляд. Позабавленный… С трудом управляемое равновесие дало трещину – меня затрясло. Это предвещало уродливую, очень несвоевременную истерику. Я отвела глаза и, сгорбившись, с третьей попытки расстегнула замок сумки. Только бы не открывался рот, только бы не сказать… «Он находит всё это забавным...» – Эм, не стоило, – озадаченно проговорил Ким Намджун, принимая конспект из моих рук, – всё равно он мне не нужен. Из-за него ты?.. «не смотри на него, не смотри не смотри не смотри» – Спасибо. – Выдавила я в голос, глотая слоги. Осталось уйти – и всё. Но меня удержали за плечо: – Ису?.. Хватка была не сильная, только чтобы приостановить и привлечь внимание, но этого хватило. Я будто пробудилась на звонком хлопке ладони – и тут же испуганно отдёрнула руку: Ким Намджун ошарашенно смотрел на меня, на автомате прикасаясь к покрасневшей щеке. «Что ты творишь, ненормальная?!» Больно закусив губу, я попятилась. Ладонь припекло. Искреннее непонимание на лице парня сыграло злую штуку: меня укололо мимолётное сожаление. Вопрос пары секунд, когда моя слабость станет очевидной всем вокруг, поэтому я развернулась и чуть ли не бегом устремилась обратно. Визгливый звонок загнал по классам всех потенциальных зрителей. Я почти успела к пустой лестнице, но меня без церемоний дёрнули назад за предплечье. До носа донёсся знакомый одеколон. За этот ничтожный момент вспыхнули злость, ненависть, ярость, обида, жалость, стыд, и с этим всем ничего нельзя было сделать – оно отразилось на мне целиком, оголённое и кричащее. – Отличный спектакль, – выдохнул Чон Чонгук, сдавив мою руку. – А эта падаль хорошо тебя обработала. – Отвали от меня… – собственный голос взлетел, дрожа. Я попыталась отодрать от себя его пальцы, но Чон только сильнее вцепился, дёрнув на себя. Он наклонился, чтобы поймать мой взгляд. – Сказка о несчастном кокаинщике, так? – Не твоё дело. – Как раз-таки моё. Теперь и ты так думаешь. Ему удалось передавить сосуды через рукав, кисть начала неметь. Я впилась ногтями в его кожу, буквально сдирая её на костяшках. Чон и не поморщился. – Я думаю, что ты тот ещё уёбок… Когда глаза поднялись к его, я по-настоящему испугалась: насмешливость Чона сошла на нет, лицо приобрело нечитаемое выражение. Ещё немного – и мне сломают руку. У него дрогнул уголок губ: – Ты же не серьёзно?.. – В чём дело? – вмешался классрук, завидев нас с другого конца коридора. Он направился в нашу сторону, но Чон не отстранился, не разорвал зрительный контакт, только позволил вырвать руку из хватки. Проглотив болезненный стон, я разгладила помятый рукав. – Урок уже начался, Чонгук. – Прошу прощения, учитель, – сухо отозвался Чон. Сердце никак не успокаивалось. Я глянула на чужие расцарапанные пальцы, как услышала своё имя. – Пройдём в мой кабинет, – с этими словами классрук остановился и приподнял ладонь, выжидая, когда я подойду. Он что, ничего не видел? Ах да, они же все жили в мире, где всем на всех плевать. Не оборачиваясь, я последовала за классруком. Мне подарили небольшую отсрочку перед тем, как Чон скормит очередную игрушку жадной до зрелища толпе. «Если сам не захочет». Допрос начался почти ненавязчиво прямо по пути. «Да, учитель, я в порядке, спасибо за беспокойство». «Нет, учитель, я приехала, чтобы отдать однокласснику конспект». «Нет, учитель, матери пока не говорила, потому что не хочу её беспокоить». Классрук пропустил вперёд в кабинет и велел садиться напротив его рабочего стола. Затем последовали вопросы по существу, которые действительно его интересовали; не хватало пронзительного света настольной лампы, направленного в лицо. Видимо, он хотел выслушать мою версию всего произошедшего, чтобы свериться со словами Ким Намджуна, которого наверняка расспросил ранее. Я, как примерная ученица, отчеканила всё, что от меня требовалось. До того, пока, наконец-то, не был задан главный вопрос: – Пак Сонхван рассказал тебе, почему он это сделал? Накрыло обречённостью вялое, тошнотворное осознание: всё бессмысленно. У Чон Чонгука блестящая репутация. Даже если бы мы вместе с Сонхваном доказывали с пеной у рта причастность Чона, если бы он сам самодовольно заявил классруку о своих чистых туфлях – ничего бы не изменилось. В крайнем случае, он отделался бы выговором. Вдали от глаз – так, для галочки. Ведь это же Чон Чонгук: все его решения имели под собой нерушимое обоснование, каждый ход резонен и безукоризнен. Великолепный Чон Чонгук олицетворял будущее корейского бизнеса. «На весах несоизмеримые вещи, глупая девочка: прекрасное будущее сто́ит какого-то Пак Сонхвана. И ни одного, по правде сказать. Просто таким, как ты, сложно понять правила взрослых игр. Твоё дело сидеть и не вякать, расчёсывая руки, на которых зудит фантомная кровь». Поэтому я, как примерная ученица, сцедила ложь во благо времени и нервов своего классного руководителя. «Нет, учитель, Сонхван не рассказывал». – Возможно, при разговоре с ним ты о чём-то догадалась? «Что мне не место среди вас, иначе понадобится новая нервная система, сплетённая из подручных материалов…» Но вслух, конечно: «Нет, учитель». – У тебя есть предположения?.. И так вопросов десять, один и тот же смысл разными словами. Унюхал ли он, что ли, мать его. Я не выдержала, еле сдерживая раздражение: – Не уверена, что я тот человек, с которым Пак Сонхван стал бы делиться серьёзными проблемами, учитель. – Желудок напомнил о себе приступом боли; пальцы впились в подлокотники кресла. – Может, его друзья лучше знают. Классрук кивнул и поднялся с места. – Школьный психолог хотел увидеться с тобой. На это включилась заезженная пластинка: «Со мной всё в порядке». – Ну что ж, пока отпустим эту тему. Есть вероятность, что директор позволит тебе не посещать занятия до конца семестра и переведёт на домашнее обучение. – Классрук потянул дверную ручку, когда я подошла. – Тебе следует восстановиться перед выпускным годом. Преподавательский состав надеется, что возникшие неприятности никоим образом не повлияют на твою успеваемость. Он вышел первым. «Неприятности» – какое интересное слово он подобрал для всего этого ёбаного пиздеца. – Чонгук? – услышала я и мгновенно задеревенела в стенах учительского кабинета. – Ты почему не на занятиях? Он что, всё это время ждал, пока классрук меня отпустит? За каким хреном?! Сердце вновь подпрыгнуло к глотке. Судорожно соображая, я ловила обрывки реплик Чона. Как мне отделаться от него? Ни души ведь. Не то чтобы я рассчитывала на чью-то помощь, но среди людей было всё-таки спокойнее. – …обязывает меня… – долетало с коридора, – вызывают беспокойство… надеюсь на ваше понимание… «Не оставляйте меня с ним, пожалуйста…» – Лучше пройди в «слепую» зону, – какого?! нет! – чтобы избежать проблем, – пиздец… – и сразу же возвращайся на урок. Классрук настежь открыл дверь, выставляя напоказ моё бессилие. Чон Чонгук поклонился. – Благодарю вас, учитель. Я обескураженно выдавила: – Но, учитель… – Позже я позвоню твоей матери и всё объясню, – кинул классрук мне напоследок и, захлопнув дверь, ушёл к лестницам. Плечом к плечу, мы проследили за тем, как он спускался; Чон Чонгук смотрел спокойно, чуть задрав голову, я – мысленно умоляя, чтобы классрук обернулся и наконец заметил панику в моих глазах. Но у модных очков, видимо, были стёкла с антипроблемным покрытием. Надежда на чудо в этой школе приравнивалась к глупости. – Чего ты. хочешь. от меня, – сцедила я по слогам. Чон ухмыльнулся, когда классрук окончательно пропал из виду. – Как и всегда – оживлённой беседы. Торопясь, он крепко сжал моё плечо и направил впереди себя. И что-то во мне щёлкнуло. Усталость, которая прежде макала в сон, где не было ничего, кроме желанного бездонного забвения, теперь отступила – мне осознано захотелось разбить лицо Чон Чонгуку. Ужасно захотелось увидеть, как кровь стекает на ухмыляющиеся губы. Пускай наврежу себе – похуй. Пускай триумф продлится секунду, прежде чем меня похоронят здесь же – вообще плевать. Я вырывалась отчаянно, но чужая рука переметнулась на мою шею; пальцами Чон ощутил движение горла. Он наклонился к уху: – Ну же, я ведь помогаю. – Угрозы я и здесь могу выслушать… блять, убери руку!.. Чон ускорил шаг, выдерживая мои тщетные попытки высвободиться. У меня кружилась голова, отчётливо слышалось тиканье его наручных часов, я чувствовала горячее давление на бьющемся сосуде шеи – это выбешивало ещё сильнее. Чон остановился у какой-то двери, чтобы открыть её свободной рукой, и у меня появилось пару секунд. Я вырвалась и сильно, почти до крови укусила его за кожу кисти, между указательным и большим пальцами. Но не успела отстраниться – развернув, меня с размаха впечатали в косяк. – Не нарывайся – морально не готова, – прохрипел Чон Чонгук, возвышаясь. Зрачки были расширены, челюсть напряжена, грудь часто вздымалась – он старался успокоиться. – Не разберёшься в своих же принципах, когда укушу я. – Хотела впрыснуть яд – не успела. Сбоку клацнула дверная ручка. – Я дам тебе возможность… – Чон впихнул меня в проём, шагнул следом и закрыл за собой дверь. Кладовая заполнилась мраком. – Но после того, как прикину объём работы. В пространство, едва освещённое из окна, пробивалось моё загнанное дыхание. Чон Чонгук загородил единственный выход, прислонившись спиной к двери. Он рассматривал прокушенную кожу с любопытством и лёгким удивлением, различимыми даже на расстоянии между нами – максимальном, насколько позволяли стеллажи. Около четырёх шагов. Слишком мало. Хреновее всего, что Чон прекрасно считывал по мне этот страх. – Намджун отделался драматичной пощёчиной, а я… «Не думать о Ким Намджуне». – Какой ещё объём работы, – перебила я. Быстрее огребу – быстрее выберусь отсюда к чёртовой матери. – Ты мне скажи. – Чон Чонгук наконец взглянул на меня. – О чём знает классрук? – Что вкус твоей задницы самый окупаемый. Уголок его губ медленно пополз вверх. Парень оттолкнулся от двери и сделал шаг ко мне; я непроизвольно вжалась в стеллаж. – Несложный ведь вопрос, девочка-гений. – И доходчивый ответ, золотой мальчик. – Ты пытаешься скормить мне очевидное под обёрткой остроумия. – Чон подошёл ещё ближе. – Попробуем снова: что ты ему рассказала? «Успокойся, не бесись, просто ответь, он отъебётся…» – Ничего. Чон наклонил голову. – Не убедила. – Нахуй тогда этот допрос! – взорвалась я. – Пригласи сюда своих дружков, пусти меня по кругу и пополни фотогалерею – рабочая ведь схема! – Мы беседуем вдали от ненужного внимания, потому что я потакаю тебе. Но если хочешь повторить опыт Понга, без проблем – я передам парням. Потому что я слаб перед твоими желаниями. Ты ждёшь кого-то... конкретного? – От его усмешки каждый нерв закоротило. Чон не мог догадаться о Намджуне, я ничем это не показала. – Чтобы тоже вылизать обувь? Или?.. «Забей, не думай, потерпи, молчи…» – Потакаешь, блять?! И мне, и тогда Сонхвану? Вот это нихуёвое спасибо! – Понг избрал себе в рыцари миссионера жалостливости? «Успокойся, припадочная, он специально…» – Ах, ну да, вас же всех здесь – целыми партиями – собирали на одном конвейере сверхлюдей. Так не возись с биомусором, Чон! Напомни, почему мне не сто́ит переводить воздух? Парень приблизился ещё на один шаг. – Ты не понимаешь, о чём говоришь, – произнёс он менторским тоном. – Куда мне, – протянула я на его манер, – объясните дешёвой идиотке, господин директор, почему склонение людей к самоубийству – это благое намерение? Возникла пауза. Я расцарапывала старый стеллаж за спиной, выдерживая долгий взгляд Чон Чонгука. Наконец он сказал: – Понг превзошёл все ожидания: сначала решился на что-то помимо нытья, теперь привлёк к борьбе со злом любительницу сказок. Что в итоге тебя разжалобило? Так, сейчас угадаю... – парень поводил укушенным пальцем по нижней губе. – Дело в убогой истории любви? У меня пропал дар речи. Чон ухмыльнулся, довольный реакцией, и щёлкнул пальцами. – Как всё просто, оказывается. Пиздежом он в отца-юриста. Но каким образом Понга обеляет тот факт, что он дрочит на мой светлый образ? – Т-ты воспользовался… – Нет, девочка-гений, – Чон качнул головой на меня, – пользуются тобой, и посмотри кто – плаксивый торчок. Считаю, что моя кандидатура привлекательнее. – Как ты можешь… – Я нравлюсь многим. Это нормально, в людях заложена тяга к лучшему куску. Но я не обязан сопереживать каждому разбитому сердцу. Предлагаешь делать исключение для заднеприводных? Мне будто дали оплеуху. Рука дрогнула, и под ногти врезались щепки пошарпанного дерева. Перед глазами медленно сгустилась пелена, пока не накрыло вовсе. Боль в желудке отошла на задний план вместе со всеми другими ощущениями, беспокоящими меня. Я не отдавала себе отчёта, когда преодолела последний шаг между нами. Несмотря на абсолютную дезориентацию, всё стало слишком понятным. – Ты знал, каким влиянием обладаешь. Ты проверял, отважится ли он. – Этот процент мужественности стоил мне пяти тысяч вон. «ставка на жизнь как пара упаковок клубничного йогурта…» – Из-за тебя чуть не умер человек. – Звук голоса существовал отдельно от меня. Он тёк до пугающего ровно, в то время как под кожей происходило тотальное возгорание. – Моё влияние не ограничивается Понгом. Но никто не стал бы вылизывать обувь, не говоря уже о самоубийстве. К слову, – Чон облизал губы, – за всё время ни разу не видел Понга таким счастливым – значит ли это, что я проявил милосердие? Я будто бы перестала дышать, прикованная к потемневшим глазам, лишённых выразительного презрения ухмылки. Бесцветное равнодушие – и тут же пристальное внимание, как у хищника. Как у психопата. Чон понизил голос до шёпота: – Смотрю, мне не выиграть у недосуицидника. – Какая же ты сука… Кончики моих пальцев дотронулись до расстёгнутого воротничка его рубашки. Чон Чонгук не препятствовал, не сводя глаз. – Фетиш на падаль оказался сильнее нашей дружбы? – Отвратительный, конченый уёбок… Ногти так легко погрузились в тонкую, податливую кожу над сосудами шеи. Стала осязаема чужая жизнь. Там, где препятствовали мышцы, ломались кончики ногтей. Странно, я будто слышала этот неприятный звук. Антидотом служило ощущаемое, эластичное сопротивление кожи. Приятное. Откуда-то прилетали отголоски боли: в меня впивались и сдавливали до синяков, особенно чувствительно пронзило сжатие поверх недавно оставленных отметин. Больно, жарко, душно, хорошо. Шумные, горячие выдохи ложились на мою щёку. Моя щека мокрая?.. Где-то вне клацнула ручка. Послышалось: – Бля, Чонгук!.. Улавливался запах мятной жвачкой. Я пришла в себя, когда меня трясли за плечи, но не перестала вырываться. Оказалось, у меня текли слёзы, безостановочно, каким-то нескончаемым потоком. Тряхнули ещё раз. – Успокойся, Ису… – Намджун увернулся от моего локтя, когда вывел в коридор. Судорожные глотки воздуха возвращали из прострации. – Теперь всё в порядке. – Отстань, – просипела я, рванув руку; она отозвалась болью. – Идём, вызову тебе такси. – Его ладонь легла на плечо, но тут же была сброшена. Нечаянный громкий всхлип только всё усугубил. – Да отвали ты, твою мать! – Я растёрла лицо тылом кистей. От соли начало щипать губы. – Разве… ладно этот… а ты зачем… блять… И я встретилась глазами с Чон Чонгуком. Он смотрел на нас, оправляя лацканы пиджака. Его шея была расчерчена алеющими линиями, пронизанными каплями крови. Ко мне наплывами возвращалась боль. – Идём, – повторил Ким Намджун и, бросив взгляд на Чона, повёл меня к чёрному выходу.