The book of life

Шеклболт сидел в кресле, опираясь локтями на стол. Рядом стоял пустой стакан и ополовиненная бутылка Огденского. — Северус… — не поднимая головы, начал министр запинающимся голосом, — хорошо, что ты пришёл. Приближаясь к большому рабочему столу, Северус инстинктивно проверил наличие запасной палочки в потайном кармане. — Не переживай, палочка тебе здесь не понадобится, — Кингсли поднял болезненный взгляд. — Я не смог воспользоваться портключом, — сразу перешёл к делу Северус. — Конечно… И больше не сможешь, — Шеклболт облизнул губы, небрежно схватил бутылку и щедро плеснул янтарной жидкости в стакан. Выпив залпом, он протянул бутылку Северусу: — Не желаешь? Северус в два шага преодолел разделяющее их расстояние, выхватил бутылку и швырнул в камин. Пламя яркой вспышкой озарило кабинет и тотчас потухло до тлеющих углей — сработали защитные чары Министерства. — Северус, это была лучшая бутылка Огневиски из моей… Схватив за ворот измятой мантии, Северус подтянул к себе полуобмякшее от алкоголя тело Кингсли. — Ты сейчас же выпиваешь Отрезвляющее и рассказываешь, что за дерьмо здесь творится, — проговорил Северус, едва сдерживая порыв ударить Шеклболта. Как ни странно, Кингсли молча повиновался и, пошатываясь, исчез за неприметной дверью между стеллажами. Вернувшись через некоторое время, он выглядел свежее, хотя следы недосыпа и усталости смыть холодным душем явно не удалось. Северуса насторожила смесь серьёзности и печали на уже трезвом лице Шеклболта. — Надеюсь, то, что здесь произошло… — А что здесь произошло? — нарочито изумлённо поинтересовался Северус. — Всегда уважал твоё чувство такта, — съязвил Кингсли. Северус недовольно фыркнул, но промолчал. — Итак. Начнём по порядку. — Портключ? — Твоего кабинета больше не существует. А так как конечная точка перемещения отсутствует… — Портключ — просто вещь, — договорил за него Северус. — Именно. Дальше. — Метка? — А-а-а, — загадочно протянул Кингсли, — ты тоже ощутил всю «прелесть» нашей «связи», — шутка прозвучала горько. А может, это вовсе не было шуткой? — У тебя странное представление о прекрасном, Шеклболт, — Северус терял терпение. Кингсли кинул мрачный взгляд на Северуса, но продолжил: — Зеркало украли. Северус удивлённо поднял бровь. — Не смотри на меня укоризненно, Снейп. В голове не укладывается, как кто-то мог пробраться в Отдел тайн! И ладно пробраться — похитить сильнейший тёмномагический артефакт! Да там защиты было больше, чем лампочек на рождественской ёлке. Боюсь представить, каких дел с ним можно натворить в неправильных руках… — Есть версии? — Ни одной, — Кингсли пожал плечами и устало выдохнул, поднимаясь из-за стола. Некоторое время он молча ходил по кабинету. Остановившись у окна, Шеклболт продолжил: — Снейп, ты единственный, кто знает, на что способна эта гадость… — Не думаешь ли ты, что я… — настороженно поинтересовался Северус, нащупывая рукоять волшебной палочки. — Нет, — Шеклболт испуганно обернулся. — И в мыслях не было, что ты как-то причастен, — после небольшой паузы он едва слышно произнёс: — Помоги его найти… — В твоём распоряжении несколько десятков не самых плохих боевых магов аврората. На которых, хочу напомнить, не висят следящие чары, — Северус заёрзал, уютнее устраиваясь в кресле, и властно обхватил подлокотники. — Вот только не надо меня шантажировать, Снейп, — Кингсли активизировал режим нападения. Небрежно плюхнувшись в кресло, он продолжил: — Сам виноват, что с тебя не снимают надзора. Даже сидя за крепкими стенами Хогвартса, умудряешься… — Сейчас же зайду в Визенгамот и подам прошение, — меланхолично отозвался Северус. — Да-а, ты мразь, Снейп. Неблагодарная мразь. Хитрая и подлая. Почище тех, кого я прятал в Азкабан пожизненно или отдавал дементорам. Таких ублюдков поди ещё поищи… — Смею напомнить, мои родители состояли в законном браке, — угрожающе начал Северус. — Не советую вам, господин министр, трогать мою семью или переходить на личности, — он демонстративно вытащил волшебную палочку из потайного кармана и положил на подлокотник. Если разговор зайдёт слишком далеко, у Кингсли не будет шансов. Даже учитывая его боевой опыт, надо отдать должное, кресло чиновника и бумажная работа не пошли на пользу реакции и навыкам. — Остынь, Снейп, — Шеклболт достал свою волшебную палочку, положил её на стол ближе к Северусу и откинулся на спинку кресла. — Ты же не нападёшь на безоружного? — Ты прекрасно знаешь ответ. — Поэтому так и поступил. А то разговор у нас какой-то эмоциональный выходит. Ты не ответил… — В чём конкретно ты видишь мою помощь? Исследовать каждый уголок Британии?.. — Мальчиков на побегушках, как ты верно заметил, и в аврорате хватает. Мне нужны твои мозги. — Извини, поделиться не могу, — Северус пожал плечами. — Самому нужны. — Смешно, — фыркнул Кингсли. Он открыл ящик стола, достал небольшой конверт и швырнул его Северусу. — Это то, что ты просил. — Картотека контрабандистов… — Северус достал сложенный пополам пергамент, — всего пять фамилий? — Что есть. Остальные либо убиты, либо залезли в норы так глубоко, что самой смерти их не достать. Но и это досталось с огромным трудом. Обрати внимание на последнюю. — Марек Новак? Что-то из восточной Европы? — Выходец из Польши. Почти полвека успешно сбывал краденые артефакты. Лет десять как отошёл от дел, но активно поддерживает связь со старыми «друзьями». — Почему он? — А ты угадай, чьи инициалы стояли в полусожённой записке, обнаруженной там же, где мы перехватили контрабандистов с Зеркалом? — Вы уже нашли Новака? — Мои ребята сели ему на хвост. Старый проныра крайне осторожен и хорошо заметает следы. Как что-то будет, я сообщу. — Полагаю, это не все новости? — сухо поинтересовался Северус, убирая пергамент в карман сюртука. — Не устаю поражаться твоей проницательности… Больше всего настораживало то, что Кингсли слишком много шутил. Аврорское хладнокровие обычно сохранялось до последнего, лишь изредка он выпускал нотки юмора по мелочам. Но сегодня… После непродолжительной паузы, Кингсли на выдохе произнёс: — Ада… — Что с ней? — Ты уже познал всю прелесть связи через метку невыразимца. Когда одному из нас причинят боль, несовместимую с жизнью… — Шеклболт осекся и устало потёр виски. — Её долго пытали, Северус. Сломать защиту ментального мага её уровня, думаю, не под силу никому из ныне живущих. Но вот тело… В таком возрасте дуэли не лучшее развлечение. Всё-таки ей больше ста, а это далеко не детский возраст. Нападение было неожиданным, да и боевую магию она давно не практиковала, хотя отпор дала достойный. У одного из нападавших спеклись мозги после встречи со… старушкой, — Кингсли издал нервный смешок, — второго она знатно приложила Оглушающим. Оба в Мунго. Что до остальных… Да Мерлин их знает! Даже не представляю, сколько их было. Северус давно подозревал, что внешность Ады — лишь ловко наложенные маскирующие чары. Но так искусно скрывать возраст… Он не дал бы ей больше тридцати пяти. Сейчас, сопоставив увиденные вскользь воспоминания, услужливо покинутые менталисткой, и озвученное Кингсли, Северус осознал, что, возможно, Ада даже старше Дамблдора. — Ада в Мунго… — Кингсли говорил почти шёпотом. Разговор явно давался ему непросто. Потерять начальника Отдела Тайн, да ещё и с таким опытом и знаниями — невосполнимая утрата. Встретившись взглядом с Северусом, Кингсли на выдохе договорил: — Она ждёт тебя. Северус посмотрел в сторону камина. — Да, он подключён к госпиталю. Можешь воспользоваться. Найди целительницу Галбрейт. Северус стремительно направился к камину. Прежде чем зелёное пламя полыхнуло, унося в госпиталь, Северус заметил, как Кингсли извлёк из ящика стола непочатую бутылку виски.

***

После мрачного кабинета министра фойе госпиталя напоминало Оксфорд-стрит в час пик. Северус пробрался к стойке информации и, подвинув бранящуюся пару пожилых волшебников, обратился к колдомедику в лимонной мантии: — Как мне найти целительницу Галбрейт? — Четвёртая дверь справа по коридору. Кинув сухое «спасибо», он стремительно направился в указанном направлении. Единственный светильник на прикроватном столике тускло освещал аскетичную обстановку крохотной палаты, навевая уныние. В такие обычно помещают безнадёжных. Умирающим не нужен красивый антураж или огромная палата с дорогой мебелью. Им требуется уединение, спокойствие и хороший уход. Одинокую койку в углу окружал магический кокон, поддерживающий едва теплящуюся жизнь в ослабленном и далеко не молодом организме. Сквозь едва заметные магические нити виднелась фигура пожилой женщины. Северус приблизился. Ада лежала с закрытыми глазами и, если бы не слегка вздымающаяся грудь, её можно было бы принять за мертвеца. — Что, уже не так молода и красива? Не стесняйся, Северус, — хрипло проговорила Ада, приоткрыв глаза. — Ничего удивительного. Ментальная магия сильна, но любая сила имеет и обратную сторону. То, что питало меня энергией почти всю жизнь, сейчас убивает. Я не могу колдовать: магия сжигает меня изнутри. Лишь этот кокон поддерживает во мне жизнь, продлевая мучения. Речь давалась Аде тяжело, отчего она часто делала паузы. — Но… — Времени мало, поэтому перейду к сути. Ты хороший ученик, Северус, и многому научился, а сколько мог бы ещё постичь… К моему сожалению, ты привык смотреть на мир сквозь замочную скважину. Поэтому я дам тебе последний урок. Северус рефлекторно поднял блоки. — Опусти щиты. Сегодня они тебе не понадобятся. Они общались всего два с половиной года, но казалось, что Ада знает его всю жизнь. Была ли это её особая магическая способность чувствовать людей или же огромный опыт, Северус никогда об этом не узнает. — Ментальная магия требует большего, чем я могу себе позволить, — Ада прикрыла глаза на несколько мгновений и, отдышавшись, продолжила: — А сейчас слушай меня внимательно. Воспользуйся этой информацией правильно. Разум — это бесконечный лабиринт воспоминаний, мыслей, знаний, в котором есть все ответы. Вопрос в том, сможешь ли ты их найти. Из каждого лабиринта есть выход, но не каждому дано его отыскать. Ты постигнешь вершину ментальной магии лишь тогда, когда найдёшь этот выход и посмотришь на мир шире. То, что с тобой произошло в мае девяносто восьмого — лишь начало испытаний. Ты ведь не думал, что Она так просто тебя отпустит? Северус нахмурился. Означало ли это, что второй шанс, о котором ему твердили окружающие, был всего лишь временным подарком судьбы? Что его вернули лишь для определенной миссии и достигнув цели, он отправится к праотцам уже навечно… — Из воспоминаний Гермионы, которые ты показал, мы убедились, что мироздание живёт за счёт баланса. И он нерушим. Девочка переступила черту и запустила череду событий, способных уничтожить всё. — Она заплатила за свою ошибку… — Думаешь? Северус, единственной возможной платой за жизнь может быть только другая жизнь. Око за око. Не допускай ошибку Тома. Никогда не иди против природы. Высшие силы сделают всё, чтобы восстановить баланс, и помешать этому никто не в состоянии, — она замолчала и внимательно посмотрела на Северуса. Когда её взгляд задержался на его левом предплечье, Ада продолжила: — И да, ты же помнишь, что способно разрушить Метку пожирателя? Северус сухо кивнул, и Ада натянуто улыбнулась. — Подойди ближе. Её голос приобрёл обычные властные нотки. Северус не задумываясь подчинился. — Помни, Зеркало не должно попасть в плохие руки. Если тот, кто его украл, знает, как им воспользоваться, боюсь, возрождение Волдеморта покажется детской шалостью. Никто не знает весь масштаб бед, сокрытых внутри этого артефакта. Это ящик Пандоры, и одному Мерлину ведомо, что таится на дне. У тебя мало времени и почти нет информации, но именно ты должен найти и уничтожить Зеркало. Она смотрела на Северуса неотрывно, будто говорила одно, а смысл сказанного таился глубже. Что же она хотела сказать, но побоялась озвучить? Ада позвонила в колокольчик, стоявший на прикроватной тумбочке. Почти сразу в дверях возникла целительница и, шурша накрахмаленными юбками, подошла к пациентке. — Как договаривались, — невыразимка расстегнула цепочку с медальоном, который всегда носила на шее, и протянула Северусу. — Наклонись. Снейп повиновался. — Aqua di vida, — прошептала Ада, вкладывая медальон в руку Северуса. Стоило её пальцам дотронуться, по коже пробежал холодок: будто сама Смерть коснулась его. — Храни медальон. Возможно, когда-нибудь он спасёт тебя. Целительница сняла защитный купол. Лицо невыразимки заметно осунулось, а во взгляде потух былой огонёк. — Мне больше нечему тебя научить, Северус Снейп, — Ада устало прикрыла глаза. Северус встал и неспешно направился к выходу. — Постой, — позвала Ада дрожащим голосом. — Vita sine libertate nihil… Грудь обожгло. Северус спешно расстегнул пуговицы на сюртуке, затем на рубашке, и осмотрел кожу. Печати невыразимцев больше не было. Ада сняла с него столь тяжкое бремя. Неужели он теперь на шаг ближе к цели? Но сколько ещё предстоит сделать шагов, чтобы испить желанную чашу свободы? Перед дверью Северус остановился и обернулся. Колдомедик накрыла тело невыразимки простыней. Задержавшись на несколько мгновений, Северус переступил порог палаты и побрёл по коридору. Медальон Ады сохранил тепло её тела, будто бы владелица не покинула мир несколькими мгновениями ранее. Северус сжал медальон. Внезапно раздался щелчок. Печать невыразимца на украшении засветилась голубым, и потайные створки распахнулись. Внутри находился сложенный в несколько раз пергамент. Его крест на крест пересекали золотисто-красные нити магии — защитное заклинание. Без знания пароля прочитать содержимое было невозможно, а любая попытка снять чары — уничтожит пергамент и содержимое, чем бы оно ни было. В голове вспыхнула фраза Ады. Северус поднёс пергамент к губам и прошептал: — Aqua di vida. Волшебные нити искрами рассыпались по рукам. Северус неспешно развернул листы. Первый оказался вырванной из книги страницей: «Зеркало Смерти. Столетия осколки пролежали в заброшенных пещерах — бывшем обиталище Смерти — пока их не нашёл ученик могущественного волшебника. Он собрал осколки и отнёс учителю. Даже будучи разбитым, зеркало источало очень сильную магию. Сильную и зловещую. Учитель повелел уничтожить осколки зеркала в пыль, а пыль собрать в зачарованный сосуд и закопать его в бесплодных землях. Так ученика зачаровало зеркало, что ослушался тот учителя. Спрятал осколок в пещере за водопадом и приходил втайне, а со временем и края обработал, чтобы поместить в красивую раму. И чем глубже мрачную бездну запретных знаний открывало несчастному тёмное отражение, тем сильнее затуманивался разум, пока однажды ученик не убил учителя, разорвав собственную душу на части. А затем, окончательно повредившись рассудком, ученик покончил с жизнью. Так Зеркало поглотило первую душу. Через годы его обнаружила молодая волшебница. Её постигла та же судьба, что и подмастерье. Волшебники умирали, а Зеркало тем временем всё больше напитывалось магией. Оно находило нового владельца, а когда тот становился бесполезным — убивало его. Мощь Зеркала так возросла, что ни один волшебник не мог его уничтожить. Лишь спустя века юному, но сильному Мерлину удалось сдержать магию древнего артефакта. Он поместил Зеркало в пещере под могущественными чарами и запечатал вход. Мерлин постарался уничтожить все упоминания о Зеркале и предать артефакт забвению». Северус поднял глаза и сглотнул. Приведя дыхание в норму, он достал следующий пергамент. Аккуратный, почти каллиграфический и такой знакомый почерк Ады… «Зеркало не орудие убийства. Это проводник между мирами. В неумелых руках — это смерть владельца, но лишь избранные обретут власть над Жизнью и Смертью. Зеркало — дверь между Явью и Навью». Мысли вертелись в голове безумной каруселью, не оформляясь в чёткую картину событий. «Северус, если ты это читаешь, значит, моя жизнь — не такая уж большая плата за потенциальное спасение всего сущего. А ты наконец-то свободен от бремени Печати невыразимца. Ты прочитал о Зеркале и, надеюсь, понял его природу. Легенды — всего лишь сказки, а правда в них вплетена настолько искусно, что её не видно. Но так ли были глупы древние? Артефакт подобной силы не должен применяться кем попало. И теперь ты это знаешь. Найди дневник Мерлина. Знаю, что не ошиблась в тебе». Северус смял пергамент. Он получил ответы, но какой ценой? Этого ли он хотел, переступая порог Отдела тайн? Права была Ада: знания умножают скорбь. И сколько скорби ему предстоит пережить на выбранном пути? Времени на раздумья не осталось, а ответы Северусу нужны были сейчас. И он точно знал, у кого их может получить.

***

Пробуждение оказалось неприятным. Если не сказать больше: тело будто сдавило прессом, конечности онемели так, что даже пальцем пошевелить не удавалось, а голова раскалывалась от мигрени. Глаза Гермионе удалось открыть далеко не с первой попытки — резало, словно в них насыпали песка или битого стекла. Изображение расплывалось, но проглядывались неясные очертания помещения. За окном дождь барабанил по стеклу, отчеканивая каждую ноту только ему понятной мелодии. Комнату озаряло пламя одинокой свечи. Воск налип некрасивой кучей на блюдце, каскадами вытекая за пределы подобия подсвечника и капая на столешницу. Насколько позволило положение, Гермиона осмотрелась: на потрёпанной мебели лежал густой слой пыли, засохшие цветы в вазе покрывала паутина, колышущаяся от малейшего дуновения, плафоны на газовых рожках были разбиты, а то и вовсе отсутствовали. Комната вызывала отвращение и страх. И не только своей неухоженностью. Казалось в воздухе витает что-то ещё. Необъяснимое. Отталкивающее. Казалось, в этой богом забытой дыре бесполезно звать на помощь. Дождь за окном усилился. Дождь? Но сейчас январь, а резкого потепления, на сколько Гермиона помнила, не предвиделось. Значит, она за пределами Шотландии. Покинуть магическую Британию без регистрации почти невозможно, тем более с «балластом» в виде девушки. Стало быть, юг Англии. По телу прокатилась волна дрожи. Очередная попытка пошевелиться провалилась. Где-то в груди острыми когтями скребла тревога. Пламя свечи задёргалось, испуская мелкие искры, и утонуло в расплавленном воске. Привыкнув к темноте, Гермиона сглотнула, но лишь зашлась в приступе сухого кашля. Глаза защипало. В следующее мгновение волна паники подхватила, дальше унося сознание от реальности, и Гермиону охватила истерика. Горячие слёзы обжигали щёки. Гермиона открывала рот в тщетных попытках кричать «помогите», но не издала ни звука. Лишь одинокие всхлипы тонули в окружающей её тьме. Это сон. Всего лишь дурной сон. Почему же она не просыпается? Когда Гермиона вновь открыла глаза, на столе опять горела свеча. Где-то в углу заскрипела обивка кресла. — Очнулась? — проскрипел незнакомый мужской голос. В следующее мгновение пружины кресла жалобно пискнули и, тяжело шагая, из тени появился крупный мужчина средних лет. С мышиного цвета волос, прилипших ко лбу и скулам, падали крупные капли воды. Розовеющий с красными прожилками шрам тянулся кривым полумесяцем от брови до уголка рта, отчего левый глаз постоянно щурился, а губы при малейшем движении кривились. В нос ударил запах табака, пота и дешёвого алкоголя. Память услужливо подкинула знакомые картины: мрачная лавка магических подарков, стеллажи с книгами и глаза… Блёклые, почти бесцветные, с дьявольским огнём в глубине. Неприятно побрякивая бляшками на тяжёлых ботинках, мужчина приблизился к кровати. Он окинул Гермиону липким похотливым взглядом, медленно облизал иссохшие потрескавшиеся губы, придвинул ближе стул и сел на него сверху, обхватив руками спинку. — Добро пожаловать, мисс Грейнджер. Могу я тебя так называть? Тебе ведь это нравится? — он снова прошёлся по Гермионе взглядом. — Ах да, ты же не можешь говорить… Silencio и яд остророгой виверны. Прекрасное сочетание. Десять лет аврората и пять надзирателем Азкабана научили меня некоторым, так сказать, тонкостям допросного ремесла. Но обо всём по порядку, времени у нас предостаточно. Моё имя вряд ли тебе о чём-то скажет, но всё же… Брайан Доулз. Полукровка. Всю жизнь, как проклятый, горбатился аврором, в тщетных попытках искоренить преступность в этой прогнившей стране. Гарри почти никогда не делился подробностями работы, а тем более не утомлял рассказами о сослуживцах. Здесь Доулз не ошибся — его имя Гермионе не сказало ровным счётом ничего. Гермиона попыталась пошевелиться. Ватное тело по прежнему не слушалось, хотя прикосновение грубой ткани одеяла ощущалось явственно. «Яд остророгой виверны… Это… Я же читала о вивернах… Обитают в глухих лесах или горах. Питаются… Чёрт… Парализует ядом добычу. Действие яда на человека длится несколько часов… Несколько…» Гермиона метнула взгляд на свечу. «Стандартная свеча на двенадцать дюймов горит около трёх часов. Одна свеча уже прогорела полностью, вторая на половину… Четыре с половиной…» Прикрыв глаза, Гермиона попыталась сжать кулаки. Грубая ткань простыни с катышками царапнула кожу на кончиках пальцев. Действие яда заканчивалось. Оставалось тянуть время. Но как? А главное, что побудило человека, отдавшего почти всю жизнь поддержанию правопорядка, перейти черту? Сиплый голос Доулза выдернул Гермиону из раздумий: — Мои жалкие юношеские идеалы разбились о скалы реальности. Министерские свиньи, погрязшие в бюрократии и взятках, использовали таких наивных простачков, как я, в своих целях. Я закрывал глаза. Надеялся. Терпел. Всё ради неё. Кроме Джесси у меня никого не было… Доулз достал из кармана самокрутку и спички. Хорошенько затянувшись разваливающейся папиросой, он выдохнул Гермионе в лицо едкий клуб дыма. Лёгкие опалило, и она зашлась в беззвучном кашле. Доулз сбросил пепел с сигареты на пол и пару раз смачно затянулся. Выпустив серые кольца в потолок, он продолжил: — Джесси было девятнадцать. Молодая. Жизнерадостная. Отзывчивая. Её наивность и доброта сыграли злую шутку. Жена Расти в ту ночь рожала, и он попросил его подменить… Если б я только знал… — Доулз провёл массивной рукой по лицу, и Гермиона заметила, как сбилось его дыхание. Отдышавшись, он продолжил хрипло: — Вернувшись с дежурства над домом, я обнаружил знак тьмы… в то чёрное утро, переступив порог, я понял — жизнь кончена. Джесси… моя маленькая сестрёнка. Доулз громко шмыгнул носом и, часто моргая, поднял глаза на потолок. Разговор давался ему не просто, но Гермионе от этого легче не становилось. Она всё ещё не знала почему находилась здесь с этим неприятным типом. Свеча на столе затрещала. «Яд слишком медленно нейтрализуется. Если бы не Silencio, можно было бы попытаться применить беспалочковую магию…» Глубоко вздохнув, Доулз вернулся к рассказу: — Она лежала сломанной куклой. Застывшие в ужасе глаза навечно уставились в потолок, а лицо перекосилось от боли. Она валялась на этой кровати в клочьях одежды, вся перемазанная кровью, в собственной блевотине и Мерлин знает в чём ещё. Гермиону передёрнуло, а дыхание сбилось. Мелкая дрожь волной прокатилась по телу, липким страхом стягиваясь в тугой узел где-то в желудке. К горлу подступила тошнота. — Да. Меня тогда неоднократно вывернуло. Но я продолжал раз за разом смотреть на неё. Запоминая каждый синяк. Каждую царапину, — Доулз прикрыл глаза, и Гермиона заметила как по щетинистой щеке скатилась слеза. — Её пытали. Затем насиловали. Потом вновь пытали и насиловали снова и снова, пока тело не сдалось. Моя маленькая Джесси… Щёки Гермионы обожгло влагой. Сколько же боли причинил людям Волдеморт? Скольким пришлось пожертвовать жизнями, а скольким потерять близких? Война, словно пожар, охватила их мир и выжгла всё на своём пути. Сейчас, ступая по остывающим углям и оборачиваясь, ты видишь лишь пепел прошлого, простирающийся до горизонта. Пройдут дни, месяцы, годы, пока дождь жизни не смоет следы этой трагедии, но шрамы в сердцах выживших останутся навсегда. Гермиона громко шмыгнула, но Доулз не обратил внимания. Затянувшись в очередной раз, он затушил сигарету о спинку стула и невербально призвал бутылку, затем стакан. Щедро плеснув алкоголя, залпом выпил содержимое. Его руки дрожали от напряжения и выпитого. — Я не смог похоронить Джесси. Она навсегда останется здесь, — он махнул рукой. На старом комоде стояла каменная урна с гравировкой. Гермиону снова передёрнуло. Одно дело находиться в комнате покойницы, и совсем другое — рядом с покойной. Даже не имея телесного обличия, Джесси всё ещё была здесь. Брат не давал покоя мёртвой, упиваясь горем, живя в нём. Безумие шаг за шагом овладевало его разумом, пока не свело с ума окончательно, превратив во мстительного маньяка. После небольшой паузы, Доулз продолжил: — Затем победа над Тем-кого… Мерлин, задери его. Тьфу. Облавы. Суды. Я тогда жил лишь одной мыслью — очистить мир от этой скверны и отомстить за мучения сестрёнки. Я испытывал неимоверное удовольствие, наблюдая, как эти мрази вопят и молят о пощаде при виде дементора. Иных, правда, отправляли в Азкабан, но там их ждала незавидная участь. Уж ребята позаботились… — Доулз громко сплюнул и осушил очередной стакан. Алкоголь явно подействовал: тело заметно расслабилось, речь потеряла чёткость, а тембр стал ниже и с хрипотцой. Но больше всего Гермиону пугал взгляд: в блёклых зрачках читались отчаяние и ярость. Она была почти уверена, что в таком состоянии Доулз не погнушается прибегнуть к непростительным. И хорошо, если это будет Avada Kedavra. — Они получили по заслугам… Но он… Его оправдали. Отпустили. Сделали героем войны. Каждая собака в Лютном готова лизать ему ботинки, — Доулз закрыл руками лицо. В тишине слышалось тихое потрескивание свечи, а в ушах безумным там-тамом стучала кровь. Вдруг он резко вскочил, указывая пальцем на Гермиону: — Тогда я понял! Правосудие — такая же шлюха, как и все эти мрази в тёплых министерских креслах. Убийцу оправдали и отпустили на волю. Дали должность. Орден Мерлина. Он получил все привилегии законопослушного общества. Они, — Доулз заорал, указывая на дверь, — забыли о том зле, что он сотворил! Он снова замолчал и долго изучал Гермиону. Затем почти шёпотом продолжил: — Я не нашёл справедливости, поэтому выбрал единственно правильный путь — закон Талиона. О нём наше дражайшее правительство позабыло напрочь. Долгое время я следил за Северусом Снейпом. Из-за таких выродков… — на скулах Доулза заиграли желваки, — в страданиях погибла Джесси. Найти его слабые места оказалось не просто. Я уже подумывал, что в этом ублюдке не осталось ничего человеческого и всё мирское ему чуждо… Но одним днём получил письмо. Отправитель не подписался, но этого и не требовалось. План родился сразу и был безупречен. Сложность заключалась лишь в твоих редких появлениях в городе. Вчера я получил ещё одно письмо, и ты, пташка, послушно прилетела в мою сеть, — Доулз осклабился. — Полагаю, ты до сих пор не понимаешь, для чего ты здесь? Всё просто. Я хочу, чтобы этот ублюдок страдал. Чтобы испытал то, что чувствую я, вспоминая бездыханное тело Джесси на этой кровати. Пусть он умирает каждый день. Сгорает заживо. Зная, что повинен в том, что с тобой стало. Доулз посмотрел на пустой стакан в руке. Раздался хлопок и осколки бисером рассыпались по полу. Гермиона зажмурилась и стиснула кулаки. Яд виверны постепенно терял власть над телом, но не так быстро, как сейчас хотелось бы. Доулз полил на руку алкоголь, а остатки огненной жидкости опрокинул в себя. Покачиваясь, он бросил затуманенный взгляд на Гермиону, и уронил голову поверх сложенных на спинке стула рук. Гермиона облегчённо выдохнула. Она никогда раньше так не радовалась алкоголю, как в эту минуту. Свеча догорала, к парализованному телу постепенно возвращалась чувствительность. Если Доулз проспит хотя бы пару часов, она сможет позвать на помощь или даже сбежать. Только бы… Внезапно он поднял голову. Ясный взгляд блеклых глаз был устремлён на Гермиону. — Ты наивно полагала, что я напьюсь до беспамятства и позволю тебе сбежать? Доулз криво улыбнулся и достал из кармана волшебную палочку. Сердце Гермионы замерло. Он играл с ней. Дразнил. Она инстинктивно вжалась в кровать, хотя тело всё ещё не слушалось. Осознание того, что пытки свихнувшегося от горя мужика будут достаточно изощрёнными, объяло разум страхом, путая мысли и мешая сосредоточиться. Никто не знал, что она пропала, а значит никто не будет её искать. — Наконец-то вижу в твоих глазах страх. Доулз сбросил на пол кожаную куртку. Пнув стоящий на пути стул, он приближался к кровати, медленно расстёгивая верхние пуговицы измятой и мокрой от пота рубашки. Пламя свечи взметнулось вверх, затем стремительно уменьшилось пока не превратилось в тонкую струйку дыма, погружая комнату во мрак. Паника окончательно овладела разумом, и Гермиона начала биться в молчаливой истерике. В памяти всплыли пытки в поместье Малфоев. Как тело разрывало от боли, когда её оставили наедине с Беллатрисой Лестрейндж. Как кинжал медленно выводил на её предплечье мерзкую надпись. Как вызывал приступы тошноты вкус крови из разорванного от криков горла. Когда глаза привыкли к темноте, Гермиона различила силуэт Доулза, Подойдя вплотную, он взял с прикроватного столика небольшой фиал и показал Гермионе: — А это нужно, чтобы максимально продлить удовольствие нашего вечера, — он утробно рассмеялся и залпом опрокинул в себя содержимое фиала. Отбросив склянку в угол, медленно вытянул ремень. Гермиона зажмурилась. Она прекрасно понимала, что её ожидает. Тело предательски трясло. Внезапно она ощутила прохладу на коже. Оставшись без одеяла — без тонкой грани, разделяющей их, — Гермиона хотела прикрыться, но руки безвольными плетьми лежали на простыне. Скрипнули пружины матраца. Лицо обдало жарким дыханием с примесью алкоголя и сигарет. — Надеюсь, ты готова? — прошептал Доулз на ухо и больно прикусил мочку. — Но даже если нет… Какая разница? Грубые мозолистые пальцы вцепились в плечи, оставляя синяки. Щетина больно царапала нежную кожу на ключицах и груди, а пересохшие губы грубо сминали соски. Доулз по-хозяйски раздвинул Гермионе ноги и резким движением вошёл в неё. Боль пронзила низ живота, заставляя биться в тщетных попытках оттолкнуть мужчину. Он двигался грубо. Каждый раз максимально глубоко. — Нравится? Нравится, а? Ещё несколько толчков, и Доулз замер. Вначале Гермиона подумала, что всё закончилось, но звонкая пощёчина обожгла левую щёку. — Я не вижу страданий на твоём лице, сучка! Он снова вошёл в неё. Ещё грубее. Глубже. Неистовее. Кровь пульсировала в ушах, постепенно заглушая омерзительное сопение и жалобный скрип кровати. Голова кружилась, и сознание постепенно уплывало в тёмную бездну. Боль прекратилась, а звуки стихли. Она умерла? Ведь не мог Доулз одуматься и прекратить пытку… Или мог? Но смерть это даже хорошо. Ей не придётся ничего рассказывать Северусу. Смотреть ему в глаза. Видеть в них боль, жалость, вину. Тело объяло тепло. Холодная ладонь легла на лоб, и Гермиона резко открыла глаза. Яркий свет слепил, заставляя щуриться и часто моргать. Изображение расплывалось от слёз, но Гермиона различила очки в круглой оправе и торчащие во все стороны волосы. Гарри гладил её лицо, голову и что-то говорил. Постепенно мир обрёл резкость. Вернулись краски и звуки. — Гермиона! Гермиона! Ты слышишь? Слёзы хлынули из глаз. Она жива. Гарри пришёл за ней. Об остальном сейчас думать не хотелось. — Finite Incantatem! — выкрикнул Гарри. Хриплые рыдания разносились по комнате. Тело всё ещё плохо слушалось, но Гермиона отвернулась и с силой стиснула руками голову. — Гермиона… Тёплая мужская ладонь легла на её плечо. Гермиона дёрнулась, словно от удара хлыста. Она хотела ощущать рядом близкого человека. Человека, с которым она в безопасности. Человека, который не причинит ей боль. Никогда. Но не его прикосновения. Они причиняли боль. Плавили под собой кожу до костей. Рвали сердце на части. Разодранное от криков горло саднило, и Гермиона зашлась в кашле. Тихое Aguamenti послышалось за спиной и перед Гермионой возник стакан воды. — Б-б-без-о-оар, — прохрипела Гермиона, обернувшись к другу. — Что? — растерянно переспросил Гарри. Спустя несколько мгновений в зелёных глазах отразилось понимание, и он скомандовал: — А… да, сейчас… Accio безоар! Когда чувствительность к телу полностью вернулась, Гермиона подтянула ноги к груди, крепко обняла себя руками и снова тихонько заплакала. В голове калейдоскопом крутились картины пережитого. Утирая слёзы, она кинула взгляд на пол. В углу, обмотанный верёвками и явно под оглушающими чарами, валялся Доулз. Гермиона сильнее обхватила себя руками. — Гермиона… Не смотри на него. Она подняла взгляд. В его зелёных глазах читалась боль? Сочувствие? Сострадание? Нет, в них застыла жалость. Вот такой она теперь выглядит. Жалкой. Побитой. Униженной. Будет ли на неё так же смотреть Северус? Нет, этого она точно не допустит. Что угодно, только не жалость. А если он… — Я приведу помощь… Гарри вставая, виновато отвёл взгляд, но Гермиона вцепилась в его запястье. Она держалась за его руку, словно утопающий хватался за соломинку. — Не уходи, прошу… — прошептала она. Ладонь обожгло от прикосновения, но Гермиона поборола желание одёрнуть руку. Страх остаться в одиночестве оказался сильнее. — Гермиона, надо позвать колдомедика. Или… я могу отнести тебя в Мунго… Гермиона сильнее вцепилась пальцами в запястье друга. — Нет. Не надо колдомедиков. И в Мунго не надо, — утирая слёзы, хрипло проговорила она. — Но… — Ты поможешь мне. Где-то в груди вспыхнула искра решимости. — Я… Я не могу, Гермиона… — Можешь. — Нет, — в глазах Гарри она видела страх. — Можешь. И сделаешь, — сейчас она удивилась тому, насколько жестко прозвучала фраза. Почти приказ. Как ни странно это подействовало: с лица Гарри схлынули эмоции, а взгляд стал решительным. После непродолжительной паузы, она продолжила: — Мне надо привести себя в порядок. И ещё одно, — Гермиона пристально посмотрела на друга, — Ты дашь мне слово, что о случившемся не узнает никто. Особенно Северус. — Даю слово, — отчеканил Гарри. Она громко шмыгнула и смахнула скатывающуюся по щеке слезу: — Помоги встать.