Не отпускай меня

      Очередная бессонная ночь превратилась в настоящую пытку. Бесполезные метания по подушкам в стремлении забыться хоть на несколько минут пару лет назад были обыденностью. Она была уверена, что больше не вернется к подобному состоянию, когда внутри сердце съеживается, словно поднесенный к пламени свечи паук, когда немая боль раздирает изнутри плоть своими острыми когтями, когда бросает то в жар, то в холод, и нет никакого способа облегчить эту болезнь. Почему за столько лет никто не додумался создать таблетку от любви? Почему никто не воспринимает её, как нечто опасное для жизни, как нечто лишнее и ненужное, имеющее свойство уничтожать? Голову уже ломило. Без подушки как будто было удобнее, а без одеяла легче дышалось, но лишь мгновениями позже Виктория снова закуталась, а головой уткнулась в пуховую перину. Это продолжается уже несколько часов, хотя за временем Холмогорова не следила.       Рита имеет дурную привычку просыпаться среди ночи и наведываться в спальню матери, умолять, чтобы уложила рядом с собой. Но сегодня, на удивление, в комнате дочери тишина. Она крепко спит и даже не догадывается, какие мучения одолевают её маму за стеной.       Экран работающего телевизора освещал небольшую комнату, бросая на стены голубоватые блики, но там не происходило ничего интересного. Монотонный писк, застывшая картинка. Время позднее. Канал отключился до утра, и телевизор, казалось, тоже погрузился в безмятежный сон. Виктория взглянула на него, принялась шарить рукой по кровати в поисках пульта, но тот куда-то запропастился и даже не думал возвращаться к своей хозяйке. Видимо, тоже пошел спать. Время же позднее. И все-таки, который час?       Виктория привстала и попыталась рассмотреть, что показывают стрелки будильника. Порадовать они её не смогли. Через каких-то полчаса начнет светать, и Москва воспрянет под весенними лучами солнца, и жизнь снова зажурчит и забурлит, будто вода в буйной реке. И только тут, в этой самой квартире, наверное, останется тусклая серость беспросветного ноября.       Кажется, она до сих пор чувствовала вкус его губ, они отдавали соленостью, будто были пропитаны слезами. Но это только её фантазии. Если кто и плакал ночами, то это точно был не Белов. Но и Виктория сегодня не уронила ни одной слезинки, а может, она просто перестала их замечать, и подушка была слегка влажной скорее от того жара, который накатывал на неё время от времени, стоило ей всего на секунду допустить мысль о том, что если бы они не нашли сил остановиться, что если бы они довели начатое до своего логического, умопомрачительного завершения, то все было бы кончено в тот же миг. На смену эйфории и неземного блаженства вскоре бы пришло сожаление, а отражение в зеркале стало бы настолько противным и невыносимым, что пришлось бы ещё долго избегать встречи с ним. А потом, вероятно, все бы повторилось сначала. Потому что иначе уже нельзя. И Виктория это ясно ощутила теперь не только со своей стороны, но и со стороны Саши. Между ними вспыхивает искра всякий раз, когда они видятся, случись то в офисе, или в стенах её маленькой квартиры, или на совместных прогулках, где большинством его внимания владеет дочь, и эти странные чувства не похожи на те, какие они испытывали в домике Царевых. Это нечто совершенно новое, незаконное, низкое и одновременно высокое, запрещенное и манящее.       Холмогорова не могла больше мучить себя этими мыслями, нескончаемый поток которых неустанно тянулся с вершин здравого смысла. Как ей удается все ещё крепко стоять на ногах, на той самой вершине, – загадка. Однако, чем чаще она смотрит вниз, тем громче зовет её бездна, тем сильнее тянет к себе.       Утро испорчено, как и практически ушедшая ночь. Холмогорова отбрасывает одеяло и тут же кутается в махровый халат. Мелкая дрожь все ещё колотит её изнутри, а в висках пульсирует давящая боль. Бессонница забирает свое.       Виктория, шаркая тапками, бредет на кухню, зажигает свет и принимается варить кофе. Небо за окном постепенно насыщается красками, туман, висящий у горизонта, медленно и плавно оседает на землю, бледные кроны деревьев сбрасывают с себя остатки ночи, а весенняя свежесть сочится в приоткрытое окно легкой прохладой.       Оплакивать безвозвратно ушедшие дни, когда она просыпалась в отцовском доме с первой мыслью о Саше, давно пора прекратить. Все это должно остаться в прошлом, все это должно покрыться пылью и быть оставленным на самых высоких полках, куда не дотянуться. Новая жизнь навевает благодатные ощущения, предвкушения, но Виктория очень боится, что путает их с приятным волнением от предстоящей с Беловым встречи.

***

      Громко чихнув в приемной, Космос Холмогоров услышал доброе пожелание от Людмилы, которая суетилась на маленькой кухне. Через несколько минут оттуда же потянулся душистый аромат черного кофе. Космос поблагодарил секретаршу, опускаясь в её рабочее кресло и затягиваясь сигаретой.       Он терпеть не мог вставать так рано. Обычно раньше одиннадцати он в офисе не появляется. Но сегодня день особенный, сегодня в восемь должен быть отправлен ценный груз за рубеж. Схема пройдена уже не раз, и для Космоса это все равно что для уборщика помыть полы в кабинетах – ничего сложного.       На экране монитора его вдруг привлекла крошечная иконка игры «Принц Персии». От скуки он кликнул курсором мышки по ней, и игра тут же запустилась. Ожидания всегда мучительны, а особенно, если их придется переживать едва ли не после восхода солнца. Космос даже не снял своего пальто – уж очень в нем было тепло и уютно, что снова хотелось спать. Потому он и попросил Люду немедленно напоить его кофе, пока он не свалился прямо тут, под её столом. В глубине души Космос предполагал, что секретарша бы не возражала.       – Люд, почему ты, как все секретарши, не раскладываешь какой-нибудь пасьянс? – задался он вопросом, выпуская изо рта табачный дым в сторону распустивших свои гигантские листья диффенбахий. Люда в этот момент как раз подошла к нему и поставила поднос на стол.       – Ваш чай, Космос Юрьевич, – с трепетной улыбкой объявила она, проигнорировав его вопрос.       – Опять выкаешь? Сколько раз можно тебе повторять? Зови меня просто по имени.       Услышав это наставление в сотый, а то и в тысячный раз, Люда незаметно прикрыла глаза от удовольствия. Его тон звучал немного раздражительно, но вместе с тем с отголосками самой безобидной простоты и нежности.       – Извините… То есть извини. Твой кофе готов.       – Ага, – но Космос уже всецело был увлечен игрой. Люда поняла, что её место вряд ли освободится в скором времени, но это ни капли не разочаровывало. Она преспокойно могла себе позволить устроиться за спиной Космоса и даже облокотиться на его плечи, наблюдая за тем, как он безрезультатно пытается взобраться на каменную стену.       – Ты не те клавиши жмешь, – говорит ему она.       – А какие надо? – недоуменно Холмогоров теперь жмет невпопад, и герой, которым он управляет, начинает совершать разного рода непонятные движения, вызывая у него смех.       – Пробел и вверх, – Люда, прижимаясь теснее к спине Космоса, наклоняется, нависая над клавиатурой, а он следит за её тонкими пальцами. Принц благополучно стоит теперь на вершине, а как только Людмила убирает руки, Космос успевает поймать её правую ладонь и подводит её к своим губам.       На какой-то миг они оба забывают об игре и внезапно вспоминают, что находятся одни в приемной, но едва эта мысль успевает долететь до мозга, как в коридоре послышался командный голос Белова. Этот порой бывает чересчур пунктуален.       Люда мгновенно отстранилась от Холмогорова, выпрямилась, встав у стола, приветливо улыбнувшись Александру. Космос же бросил в его сторону нахмуренный взгляд, но руку все же протянул.       – Ну че, Кос, готов? Ехать пора.       – Погнали, – на выдохе ответил он и выпил обжигающий кофе едва ли не залпом. Люда с волнением следила за ним, поражаясь его терпеливости и стальной гортани. – Уступаю даме, – произнес Холмогоров, взяв девушку за плечи и мягко усадив ту на её законное рабочее место.       Её сердце сжалось и полетело в пятки, шмякнулось, а потом, покачиваясь, начало медленно карабкаться обратно. Это происходило постоянно, когда она контактировала с Космосом с такого близкого расстояния. Руки у него крепкие. Это она уже успела испытать, и от маленькой заветной мысли о его объятиях заставляла жар накатывать волнами, а лицо вгонять в краску.       – Слышь, бригадир, разговор есть. Это по поводу Вики. – В какой-то момент Космос остановился на лестнице и схватил друга за плечо.       – Кос, давай потом. Я знаю, что нам надо поговорить об этом. Дело сделаем – тогда все обсудим.       Белов действительно не пытался избежать назревающего разговора. Он попросту устал бегать, ведь это совсем не в его стиле. Почувствовав наконец себя жалким и бесстыдным трусом, он уже не мог спокойно смотреть в зеркало. Едва он видел собственное отражение, как рука непроизвольно сжималась в кулак и дергалась в сторону хрупкого стекла, стремясь разбить то вдребезги, лишь бы больше никогда в своей жизни не встречать этого лица.       Его бедная Олька не заслуживает того, что он себе позволяет. Он никогда ей ни в чем не лгал. Просто не говорил всей правды. Но сейчас никакого другого названия своему поступку он подобрать не может, никакого, кроме лжи. Наглая, отвратительная, пожирающая и уничтожающая все изнутри, будто паразит, изворачивающийся под кожей. Сберечь семью сейчас для него было в приоритете, и в тот же момент возникала мысль о другой семье – незапланированной. Внутренний голос подсказывал, что в случившемся едва ли есть его вина, ведь Виктория не должна была скрывать правды, не должна была утаивать то, что в принципе нельзя утаивать. Возможно, если бы он знал все с самого начала, пострадавших сегодня было бы меньше.       Однако, разве сам он поступил с ней честно? Просто воспользовался её чувствами, нашел в ней утешение, он просто взял то, что она столько лет пыталась ему отдать, но взамен не оставил ничего… Ничего, кроме Маргариты. Это даже больше, чем могло бы быть. И о таком нельзя было молчать. Саша убеждал себя, стараясь выгородить, но всякий раз терпел неудачу, вспоминая рассказ Холмогоровой о том, как тяжело ей было принять эту беременность, что никакой желанной она не была, а была тяжелой ношей.       Да, в тот день в доме Царевых он отпустил её, а на деле оказалось, что только крепче привязал к себе… Ирония судьбы.       И теперь в воздухе со всех сторон витало напряжение.       Космос. Он больше остальных заслуживал объяснений, не считая Ольги, конечно. Он даже имел права требовать их. И Саша готовился к этому разговору в первую очередь, полагая, что он пройдет куда легче, чем с женой. Поразительно, что он вообще боится этого разговора в глубине души. Поразительно, что женщины зачастую усложняют эту и без того непростую жизнь. Брат смотрел на него волком, но старался не выказывать рьяно свою враждебность, однако, та ощущалась с каждым днем все больше, и Белов принимал её как должное. Он бы на месте Космоса давно начистил себе морду. Но Космос, когда дело касается сестры, внезапно начинает мыслить рационально. Возможно, он понимает, что Вика не одобрит глупых и бесполезных драк, в которых, кроме носа, больше ничего не сломается.       Но первым делом, как известно, самолеты, а дамы остаются на потом. И, пожалуй, занимайся бригада Белова именно самолетами, они скорее всего приносили бы куда больше пользы своей стране, нежели то, за что они в действительности взялись. Но никто не мешал им на их поприще, никто не перекрывал кислород, предоставляя новоиспеченным бандитам творить свои грязные делишки за спинами высших инстанций. Однако Белов подозревал, что у высших инстанций тоже есть что отмывать от грязи, так что пришлось им когда-то обоюдно, или почти обоюдно работать сообща. Саша не сказал об этом своим друзьям в 1991 году, но чувствовал, что должен сказать теперь.       Отправка груза, намеченная на сегодняшнее число, случилась без сучка без задоринки. Саша и Космос лично проконтролировали процесс загрузки, и ядреный товар вот-вот должен быть пущен по бушующим водам Москва-реки, все дальше от столицы, все ближе к странам ближнего востока, где встретит его старинный армейский друг Белова – Фархад Джураев.

***

      В тот же день Вика приехала в офис. Косметика немного улучшила выражение заспанного лица, придала свежести, но тусклые глаза выдавали её состояние с головой. Безучастной фигурой, будто призраком, она слонялась по коридорам офиса. На плече висела черная сумка, а стук низких каблуков предупреждал о её медленном приближении.       – Привет, Вик, – Люда, как обычно, не знающая уныния, встретила её в приемной. Холмогорова кивнула в знак приветствия. У её стола топтался Пчёлкин. Он был в темно-бордовых брюках от костюма и в голубой рубашке с закатанными рукавами и привычно расстегнутыми верхними пуговицами, открывающим доступ к светлым волоскам на груди и золотой цепи на шее. Бросив на Вику безразличный взгляд, не сказав ей ни слова, Виктор сослался на важные дела и тут же куда-то ушел, прихватив в собой чашку с недопитым кофе.       Он быстро пролетел мимо Холмогоровой, и та ненароком уловила блуждающий в воздухе аромат его парфюма. От этого запаха, проникнувшего не только в нос, но и в её сонное сознание, почему-то закружилась голова.       – Вик, что с тобой? – наконец Люда заметила что-то неладное в лице переводчицы и вышла из-за стола. – Ты как себя чувствуешь?       – Как разбитое корыто, – объявила Холмогорова, бросив свою сумочку на диван и упав следом за ней. – Люд, есть обезболивающее? Голова раскалывается.       – Сейчас, – секретарша немедленно метнулась к шкафчику, что висел на кухне, достала оттуда аптечку, там нарыла анальгин, в упаковке которого остались всего две таблетки. Она оперативно налила воды, принесла в ладошке средство от боли, и Вика благодарно кивнула.       – Что это ты вчера отмечала так лихо?       – А что, действительно выглядит, будто я с похмелья?       – Ну, немного…       Круги под глазами, вероятно, от долгих слез, да и головная боль от них же. Больше вчера она ничем не злоупотребляла.       – Вик, у тебя все в порядке?       – Не уверена. Кажется, я совершила что-то непоправимое, Люд. Назад пути нет.       – Что ты сделала?       – Позволила ему вернуться в мою жизнь… А он и рад стараться. Как думаешь, может, ещё что-то можно изменить? Может, мне уехать? Снова уехать, и тогда… Тогда он не доберется до нас. Он будет счастлив здесь, а мы – там.       – Вик, – с толикой неподдельного ужаса позвала Людмила, совершенно не понимая её бормотания, – объясни, о ком ты?       – А где Космос?       – Космос… Он уехал. Вместе с Александром Николаевичем. У них какие-то дела, я… точно не знаю.       – Зато я знаю. Они торгуют наркотиками. Я лично это слышала.       Расширенный от удивления взгляд секретарши заставил Вику усмехнуться.       – Да, вот на таких людей ты работаешь. А теперь и я тоже. Может, кинем их, пока не поздно?       – Люд! – голос со стороны кабинета раздался слишком неожиданно, и секретарша невольно вздрогнула. Пчёлкин стоял в дверях и прищуренным от раздражения взглядом смотрел на девушек.       – Ну вот, – промямлила Вика, – уже поздно…       – Люд, подготовь отчет за прошлый месяц, – отдал приказ Виктор, не отрывая при этом взгляда от Холмогоровой, которая действительно создавала впечатление пьяной вдрабадан женщины и которую теперь в таком улетном состоянии потянуло на правду. Людмила послушно принялась за работу, упорно делая вид, что подготовить этот отчет ещё раз – вопрос всей жизни этой компании.       – Идем поговорим, – Витя, едва сдерживаясь, взял Викторию за локоть и потащил в кабинет. Она безвольно поплелась за ним. Там села в кожаное кресло, хватаясь за висок. В голову снова стрельнула пронзающая боль. Дверь за Витей закрылась.       – Фу, накурил тут! Открой окно.       Пчёлкин отдернул занавеску, приоткрыл пластиковое окно, а затем повернулся к девушке.       – Ты зачем бухая сюда приперлась? Чтобы всех нас в криминальную хронику записать?       Холмогорова прыснула, поднимая на Пчёлкина одурманенный взгляд. Ей нравилось прикидываться полной дурочкой, а особенно, если она точно знала, что это кое-кого сильно выводит из себя.       – Ты и вправду не можешь отличить бухую от уставшей?       – Ты устала? Интересно, от чего?       – От вашего вранья и грязных дел. Мой старший братик торгует наркотой, и вот это все, – девушка обвела руками кабинет, – вся эта дешевая роскошь от грязной прибыли. Тебя не тошнит? Хотя, о чем это я?.. Ты же всегда любил изваляться во всяком дерьме. То со шмарами, теперь вот… – она словно выдохлась, замолчала, в какой-то момент даже решила, что Витя сейчас её ударит – таким грозным он нависал над ней, скрестив руки на груди.       – Ты закончила?       Холмогорова молча окинула его ничего не выражающим взглядом.       – Если да, то можешь гулять отсюда на все четыре стороны. Считай, что это увольнение. Ты же хотела уволиться, вот и давай. Выход знаешь где.       – И все? Я-то думала, порка будет, – вновь издевательски рассмеялась Вика. – А тут всего лишь увольнение.       – Лучше не провоцируй меня.       – Да хватит уже, Вить! Меня что, одну коробит от одной мысли, что мои близкие люди вот так запросто губят сотни жизней каждый день? Неужели вы не нашли другого способа заколачивать бабки? Неужели ради этих вот кабинетов и дорогих костюмов обязательно нужно, чтобы кто-то страдал?       – Я гляжу, ты совестливая очень. А не совестно было ломать семью у Белого, а?       Холмогорова почти взлетела, оказавшись рядом с Пчелкиным столь мгновенно, она занесла руку, но удара не получилось – Витя предвидел его и схватил девушку за запястье, слегка вывернув, заставив тем самым её практически навалиться на его грудь. Их губы едва не соприкоснулись, снова так близко, что стерпеть тяжело. Два вечных противника, один из которых страстно любит и столь же страстно пытается научиться ненавидеть, а другая запуталась в себе так, что попросту измучено упала, принимая поражение и не желая больше разрывать на себе эти тугие узлы. Пчёлкин полагал, что вновь проиграет, но нашел в себе силы. Оттолкнул Вику.       – Проваливай. Твои истерики тут никому не нужны.       – Я хочу, чтобы это прекратилось, – потирая отпущенное запястье, которое слегка жгло, Вика умоляюще посмотрела в сторону Пчёлкина.       – Что именно? – угрюмо уточнил он.       – То, что тянет меня назад. Как болото. Я тону, Вить… Вытащи меня, пожалуйста. Помоги.       Он упорно не желал глядеть ей в глаза – они слишком соблазнительны, в них слишком много чувств – и все они к нему не относятся.       – Я пытался. Но теперь все изменилось. Нам с тобой не по пути.       Прозвучало как приговор. Вика понимающе кивнула. Он прав. И у него есть все основания сейчас стоять к ней спиной. Он не повернулся даже тогда, когда услышал, как закрылась дверь. Потерев пальцами переносицу, Пчёлкин взял со стола пачку «Кэмэл» и достал оттуда очередную сигарету.       Хорошо бы её слова выветрились из этого кабинета вместе с табачным дымом.

***

      Одинокий вечер в пустой квартире. Виктория чувствует, что ей просто необходимо уединение, что жизненно важно сейчас посидеть в тишине, обрывками вспоминая сегодняшний день. Он не был наполнен ничем, кроме глупой стычки с Пчёлкиным, жалких попыток уйти в работу, и даже алкоголя. Да, она действительно выпила немного коньяка, сворованного из кабинета Белова, но всего несколько глотков убедили её, что идея была не самой лучшей. И как они хлещут это отвратительное пойло целыми стаканами?       Остальное Вика и не подумала возвращать. Оставила все в своем кабинете, на столе. Кто бы туда ни заглянул, он поймет, что почти ничего криминального Холмогорова не совершила. Хотя Космос вряд ли останется в себе, начнет бушевать, а потом устроит ей выволочку за употребление и воровство.       Но Виктория зря переживала из-за этого, потому что никто в тот вечер в её кабинет так и не зашел, даже из любопытства, и только Люда, которая видела, как Вика стащила бутылку коньяка, незаметно от начальства вынесла украденное и спрятала у себя в надежде, что никто не хватится пропавшего спиртного сегодня.       В офисе к концу дня никого уже не было, кроме охраны. После удачно совершенной транспортировки Белов с друзьями заехали в ресторан таджикской кухни, где они отдыхали вместе с Фархадом пару лет назад, когда их армейское товарищество начинало перерастать в торговые отношения. Бизнес всегда был штукой разносторонней, и о легальном заработке речь шла куда реже, чем хотелось бы самому Белову.       – Дай закурить, Кос, – Саша вышел следом за другом, как только тот скрылся из виду и абсолютно трезвый, что на него не похоже, направился на улицу. Он стоял возле входа, чуть поодаль от швейцара, похожего на какого-то еврейского истукана, и, сунув руки в карман легкого черного плаща, наблюдая, как на горизонте догорает закат, обещающий вернуться завтра с новой порцией весеннего тепла, полной грудью вдыхал не очень свежий московский воздух.       Холмогоров вложил в ладонь Белова зажигалку. Тот подпалил сигарету, затянулся. Облако густого дыма медленно поднялось вверх и растворилось. Оба молча наблюдали за его исчезновением, и нарушить между ними напряженную тишину решались ли редкие ночные прохожие и гуд города.       – Брат, ты прости меня, – вдруг обронил Белов, не уверенный на сто процентов, что начал разговор правильно. Не очень удачная мысль начинать с оправдания. Но начинать хоть с чего-то было нужно. Саша решил, что этим чем-то будет извинение – искреннее, чистое.       Космос потупил серьезный взгляд.       – С дочкой познакомился? – ненавязчиво и даже, кажется, без тени упрека и заносчивого сарказма спросил Холмогоров.       Белов был несказанно рад услышать его голос по-прежнему спокойным и дружеским. И то не было притворством. Кажется, они оба не знали, как себя вести в этой сложной ситуации, но оба при этом понимали, на чьей стороне остается правда.       – Познакомился, – кивнул Саша, и по его губам проскочила теплая улыбка, будто пробужденная неким приятным воспоминанием. – Правда, она не в курсе, что я её отец. Вика не велела говорить.       – А ты чего? Настаиваешь, чтобы было по-твоему? Как всегда.       – Нет, Кос. Вернее, поначалу настаивал. Теперь вот понимаю, что… – он вдруг сделал паузу, затянулся в очередной раз, а после прикрыл глаза ладонью. – Ни черта я не понимаю, на самом деле, братело… Знал бы ты, как я землю носом рыл, чтобы докопаться до правды. Вике деваться было некуда, ей пришлось все мне рассказать. Потом я вообще пожалел о том, что влез и размотал этот клубок. Потому что не представлял, что мне с этим делать.       – А теперь представляешь?       – С трудом. Я знаю только одно: я хочу быть рядом со своей дочерью. Со временем я сам ей все расскажу.       – Ну, Белый, до этого пока далеко. Ольга, как я понимаю, тоже ещё не в курсе?       При упоминании её имени Белова вообще бросало в холод. Его Оленька, его родная Оля ни сном ни духом о том, что происходит в жизни её супруга. Она выходила за него замуж практически вслепую, просто полюбив его таким, каким он к ней вернулся. И только после свадьбы до неё начало доходить, что от ученого вулканолога реальность не просто ушла, а с визгом убежала. Однако, малознакомым людям, типа портнихи, что сшила платье к свадьбе, она с беспечностью хвалилась, что станет женой человека науки.       – Думаешь, легко вывалить такое на неё?       – Это тебе надо думать, Сань… Если бы я мог тебе здесь помочь, помог бы. Даже несмотря на то, что ты паскудно поступил с моей сестрой.       – Гораздо хуже, Кос…       Холмогоров буравил друга испытующим взглядом. Догадка пришла на ум сама собой.       – Белый, только не говори, что ты…       – Нет. Хватило ума. И выдержки тоже хватило.       – Любишь её?       Саша задумчиво посмотрел перед собой, словно прислушивался к внутреннему голосу, но тот был столь неопределенен и звучал довольно жалко. Любит ли он её? Любит ли он её так же сильно, как Олю? Наконец сознание вычленило единственно верную мысль:       – Она – мать моего ребенка.       – А вопрос был не в этом, – подловил его Холмогоров. – Белый, я сказал тебе тогда, скажу снова.       – Не надо. Я не забыл того, что ты мне тогда сказал. Но с тех пор кое-что изменилось. Ей два года, и у неё мои глаза, Кос. Прикинь? И волосы мои. Я тут как-то сравнивал… Навещал мать, поглядел старые альбомы. Одно лицо. И этот факт перевернул во мне все вверх дном.       – Я понимаю, Сань. Но это ведь не значит, что ты можешь и дальше портить жизнь Вики.              Ты уж прости, но я говорю, как есть. Её же изнутри это жрет, как глиста какая-то. Тебе не кажется, что наш с тобой тогдашний разговор сейчас повторяется?       – Космос, я тебе клянусь, что ни Вику, ни Риту в обиду я не дам.       – В обиду кому? Самому себе?       – Самому себе – в первую очередь.       Холмогоров выбросил в лужу недокуренную сигарету, выпустил изо рта и ноздрей остатки табачного дыма и окинул взглядом потемневшее над головой небо.       – Ладно, блять… Сами разбирайтесь. Устал я от вас, от обоих. С той говорить как против ветра ссать. Тебе решать, Белый, в любом случае. Только реши как-нибудь так, чтобы она перестала страдать. Иначе в третий раз я с тобой разговаривать уже не буду – просто отметелю, как ты меня тогда на Воробьевых.       – Даже сопротивляться не стану, – усмехнулся Белов.       Мужское рукопожатие означало, что они сговорились. Космос предпочел больше не соваться в личную жизнь сестры, ибо та сама в очередной раз создала себе все условия для бури. Отсиживаться в тихой гавани ей не захотелось, она посчитала это трусостью, посчитала, что достаточно сильна и научена, чтобы справиться с острыми чувствами, заточенными с юных лет.       Космос убедился в том, что и Белов поменял свое отношение к Вике. Это их лес, и теперь только им двоим предстоит из него выбраться, либо просто вырубить его.       Да, однажды он уже зарекался оставить в покое младшую, но вполне уже взрослую и самостоятельную сестру наедине со своими тараканами, которых давно пора бы уже потравить. Когда ему казалось, что она намерена заняться чисткой собственной головы, он был готов сделать для неё что угодно, но теперь видит, что для этой процедуры время ещё не пришло, а до той поры он ей больше не советчик.

***

      Виктория, кажется, ненадолго провалилась в сон, и ей даже что-то приснилось, но она ни за что не вспомнила бы ни лиц, ни голосов. Просто мрачные картинки, словно слайды, сменяющие друг друга, отправляющие своего зрителя, будто путешественника во времени, а давно забытые эпохи беззаботного детства.       Вике проснулась оттого, что её окликнула Марго. Распахнув глаза, Холмогорова несколько секунд смотрела в одну точку, снова и снова прислушиваясь к тишине. Показалось ли ей, что она слышала голос дочери? Разумеется. Ведь сегодня Маргаритка осталась ночевать у дедушки Юры.       Вика снова закрыла глаза, и в тот же миг раздался настойчивый звонок в дверь. Так вот что её на самом деле разбудило! Незваный гость, которому никак не хотелось открывать. Кто бы ни был с той стороны, Холмогорова молила, чтобы он ушел прочь. Спрятав лицо под подушкой, она затаила дыхание, словно прибывший способен был его расслышать сквозь стены. Но в любом случае, этот прием не помог, и протяжный звонок вновь ворвался в вечернюю тишь квартиры.       Холмогорова сдалась. Поднявшись с дивана, она поплелась открывать.       – Зачем ты пришел? – глаза едва не выскочили из орбит. Она ощутила себя безнадежной слабачкой, когда не решилась захлопнуть дверь прямо перед носом Белова. – Сегодня же не четверг, – это единственное, что она смогла выдавить, как главнейший аргумент его неоправданного визита.       – Я узнал, что ты отвезла Марго к Юрию Ростиславовичу.       – Ты что, снова следить за мной вздумал?       Саша преспокойно переступил порог квартиры и закрыл за собой дверь. Виктория послушно попятилась назад, снова не решившись остановить его. Она глядела на этого мужчину глазами душевнобольного человека и совершенно не могла объяснить даже самой себе, почему добровольно отказывается от лечения.       – Кос случайно проболтался.       Он не ждал от неё приглашения, тем более что в нем особо не нуждался.       – Вы что, говорили об этом?       – О чем именно?       Холмогорова прислонилась плечом к дверце гардеробного шкафа. Вид у неё и вправду был болезненный, и одолела её не банальная простуда. Однако Саша посчитал нужным не замечать того, что его появление пагубно отражается на её самочувствии.       – Так зачем ты пришел? – вновь спросила девушка.       – Поговорить с тобой наедине.       – У нас было очень много познавательных бесед. В последней из них я попросила тебя минимизировать свои визиты к нам домой. Мы договорились, что ты будешь приезжать только по четвергам. А сегодня, если память мне не изменяет, вторник.       – Интересно, если бы я не был женат, ты бы со мной так же разговаривала?       – К чему этот дурацкий вопрос? Ты женат, и менять этого факта я не собираюсь.       Он еле заметно кивнул. К сожалению, Вика скорее всего даже не догадывается, что не ей одной приходится решать эту сложную головоломку, которую они оба создали, хоть и не по своей воле. То, чем были сегодня их отношения, не являлось для Виктории пределом мечтаний, а Саша явно не планировал встретить будущее с Олей, а с сестрой Космоса делить своего собственного ребенка. Но жизнь, как обычно, все напутала, и сейчас эти двое стоят в тесной прихожей, буравя друг друга пытливым взглядом, и рассчитывают, что кто-нибудь свыше поможет им раз и навсегда наметить свое совместное будущее, и, желательно, без ущерба другим близким.       – Вик, я только хотел, чтобы ты знала: с этого момента ты и Маргарита – неотъемлемая часть моей жизни. Очень важная её составляющая.       – Что ж, спасибо на добром слове. Я уже и так поняла, что отныне ты постоянно будешь рядом, а то, что мне невыносимо больно от этого, тебя, конечно же, не колышет.       – Тебе больно? Именно поэтому ты подалась работать в Курс-Ин-Вест?       А вот и она – последняя капля её ангельского терпения. Замахнувшаяся рука в тот же миг была перехвачена. Она потерпела за сегодняшний день уже второе поражение. Белов крепко прижал её ладонь к стене.       – Пусти меня! – вскричала она. Но тот лишь надменно уставился на неё, и всяким сопротивлениям перекрыл доступ. Вика почти сжалась под его взглядом в клубок, будто укрощенная львица перед дрессировщиком, а когда опомнилась, было уже поздно. Белов целовал её губы настойчиво и требовательно, а она пьянела с каждой секундой, отдаваясь его власти.       Одежда словно начала испаряться само собой. Вика вряд ли вспомнит, как оказалась обнаженной в его руках, вряд ли вспомнит, как они переместились в спальню, но она навсегда запомнит эту бурную длинную ночь, которая, как она полагала, больше никогда не повторится.