Dinner & Diatribes

Признаться, я любила этот дом. В нем свой балет всегда вершила легкость. О, здесь углы не ушибают локоть, здесь палец не порежется ножом. Любила все: как медленно хрустят шелка хозяйки, затененной шарфом...

Сегодня Лексе нужно было забрать новую упаковку таблеток. Обычно она заказывала нужный препарат у поставщика из Нью-Йорка. Он был знакомым ее психиатра и делал пациентам приятные скидки. Крупную коробку с крошечной стеклянной банкой, воздухом и несколькими надувными пакетами внутри отправляли в один из филиалов сети аптек “Open Health” в центре Уайлдсберга, где ее тут же перехватывали надежные курьерские руки Дэвида (так сложилось, что он был ее постоянным курьером) и доставляли по уже знакомому адресу без задержек. Лекса ценила пунктуальность и то, что эта схема не давала сбоев вот уже год. После внезапно начавшегося обострения ей пришлось снова обратиться за помощью к Анье Клэр (ее нынешнему психиатру) и перейти на новый тип лекарств, на какое-то время сделавших ее пассивным и раздражительным человеком с заторможенной реакцией на что бы то ни было. Единственным преимуществом Лексы было то, что она жила одна, и проявления ее состояния могли распространяться разве что только на мебель и посуду. В то сложное время она полностью уничтожила свой любимый кофейный сервиз из Египта. На ее правой ладони змеилась белая полоска шрама – одно из последствий того бытового безумия. Она научилась обходить триггерные ситуации. На самом деле это было не так сложно. Нужно было только запереть себя дома и пресечь все возможные случаи, когда внешний мир мог потребовать ее присутствия на улице. Интернет в этом очень помог: потребность в развлечениях разрешалась через онлайн-подписки, корзина в супермаркете заменилась на электронную, все важные встречи – а их теперь было не так много – проходили в Skype. Прежние привычки, в общем-то, остались при ней. Например, она все еще любила хорошую и дорогую одежду, и ее самолюбие вовсе не задевал тот факт, что некому теперь было оценить ее со стороны. Это скорее касалось внутреннего комфорта, а не необходимости быть замеченной. Не обошлось и без недоразумений, конечно. Первое время она почему-то долго не могла разобраться в таблице размеров и заказывала вещи на размер или два больше своего. Ей было неудобно возвращать их назад, и она оставляла их в своем гардеробе. Со временем она даже привыкла к мешковатой одежде, которая, кстати, удобно скрывала появившуюся худобу. Из-за потери веса лицо Лексы тоже претерпело изменения. Отчетливее выделились скулы, глаза выглядели больше. Она заметила, что по этой причине ее взгляд (обычный, в который она не вкладывала никаких посторонних эмоций) начал казаться немного безумным. Однажды она даже по-настоящему испугалась, увидев свое отражение в зеркале. Встреча с другой – изможденной – версией себя оказалась не то чтобы болезненной, но все-таки оставила свой след. Сохранение привычек было принципиально важным обстоятельством – это вносило в ее нестабильную, изменившуюся жизнь что-то привычное и знакомое, помогало сохранять равновесие и отвлечься. Какое-то время Лекса убеждала себя в том, что понятие “нормальной жизни” пока еще не было потеряно для нее окончательно. Изменились только условия. Она просто перенесла фокус своего внимания с одних вещей на другие. Ее будни, пусть и доведенные до автоматизма, продолжали иметь свои приятные особенности, по-своему наполненные смыслом. Стали важны не предметы, а опыт их использования: свечи, приятные на ощупь ткани, ароматические лампы, ночник с проекцией звездного неба. Она начала замечать фактуру, острее слышала запахи, ощупывала предметы. Выучила новые рецепты и прошла курс йоги. Всячески создавала видимость адекватного существования для самой себя. Но сегодняшний день не мог быть нормальным. Неделю назад Анья отправила ей заверенный документ с новым рецептом, печатью и подписью. Изменившийся курс лечения (теперь Лекса не то чтобы лечилась, а скорее поддерживала стабильность своего состояния) требовал других таблеток. Но с аптекой возникли какие-то сложности, и схема все-таки дала сбой. Препарат привезли в другое место – пункт выдачи интернет-товаров через две улицы от ее дома. Хозяин этой точки оказался шестидесятилетним консерватором с отвратительными лоснящимися волосами, зачесанными набок на его непропорционально крупной голове так, чтобы не было видно лысины. Он не хотел тратиться на курьеров, и его совсем не волновал вопрос удобства и выгоды доставки. Лекса пыталась с ним связаться, но он проигнорировал ее звонки. Она с отвращением взглянула на фото его профиля на сайте городских предпринимателей и закрыла вкладку. Никакой альтернативы получить таблетки не было. Она должна была забрать их сама. * * * Сегодня Моор была какой-то странной. За завтраком она бесконечно постукивала пальцами по столу в нервном жесте. Ее глаза как-то растерянно осматривали комнату, будто она не могла узнать собственный дом. Даже скрэмбл (к слову, идеальный на вид) оказался пересоленым. – Лекса, все хорошо? – Кларк больше не могла выдерживать эту тишину. Молчать с Лексой, конечно, было уже комфортнее, чем раньше, но только не в это утро. – Да. Вы выспались сегодня? – Да, думаю, что да. По утрам голос Лексы звучал так, словно она хотела прокашляться, но не могла. Ей очень шла такая временная хрипотца. Гриффин впервые заметила темные круги под ее глазами. Вот уж кто точно не выспался. – У меня сегодня небольшая миссия. Нужно забрать новые таблетки, – она снова бегло осмотрела пространство, словно ища поддержки у предметов вокруг. – Я очень давно не была на улице. – А как же доставка? – Не в этот раз. С ней ничего не получилось, поэтому я должна забрать все сама. – Вы уверены, что справитесь? Может, есть какие-то другие варианты? – К сожалению, нет. Я должна прийти и поставить подпись, другие способы оказались недоступны. – А вы, ну… Вы обсуждали это со своим врачом? Что он сказал? – Мой врач считает, что это удачное стечение обстоятельств, – Лекса демонстративно закатила глаза. – Что появилась мотивация перебороть себя, и якобы это хорошо, что я встречусь со своими страхами. Я понимаю, это часть терапии, наверное, одна из самых действенных, но дело в том, что я совсем не знаю, как это будет со мной. – Хотите я пойду с вами? Гриффин вдруг испугалась, что могла сказать какую-то глупость. По крайней мере, так ее заставило думать шокированное выражение лица Моор. Она так и застыла, будто не могла поверить в то, что Кларк действительно предложила это, будто это было последнее, что она вообще ожидала услышать. Странная реакция. Реплика Кларк была вполне закономерной в этом контексте, разве нет? – Исключено, но спасибо, что решили предложить мне это, – казалось, еще немного, и глаз Лексы начнет дергаться. Ей понадобилось еще несколько секунд и очевидное внутреннее усилие, чтобы принять свой обычный вид. – Нет, правда, мне не сложно. Я как раз хотела выйти на перекур. – Я понимаю, Кларк. Вы только не примите на свой счет, но с вами мне будет еще сложнее. Я себя знаю, – она опустила взгляд. ¬– У меня может начаться паническая атака. Если вы выйдете со мной, я не смогу перестать об этом думать, о том, что если что-то такое произойдет, мне будет стыдно перед вами. От этого мне станет намного хуже. Но я правда оценила, что вы решили это предложить. – Жаль, что все так, – Кларк хотела сформулировать какую-нибудь ободрительную речь, но ни одно слово не пришло ей на ум. Ей казалось, что она просто не умеет поддерживать, и она почти смирилась с этим. Нервное объяснение Лексы удивило ее. – Да. Так странно, кому-то достаточно посмотреть милое видео с какими-нибудь котятами в разгар рабочего дня, чтобы успокоить нервы, в то время как мое душевное равновесие должно стоить денег. И таких вот подвигов, – Лекса изобразила кавычки. – Да, это даже несправедливо. Но при этом, знаете, – Гриффин все-таки хотелось ее как-то подбодрить. – Самые горькие на вкус лекарства обычно самые действенные. Невероятная метафора. Гриффин ущипнула себя под столом. Дисгармония этого утра давила на нее. Впрочем, она в любом случае должна была рано или поздно увидеть такую версию Лексы. – Пожалуй, вы правы. Ответ дополнил долгий взгляд, и Кларк поежилась. Моор словно не смотрела на нее, а что-то в ней высматривала. Получив невысказанный ответ на какой-то свой невысказанный вопрос, она слабо улыбнулась, выпустив из рук смятый клочок салфетки. Что-то в ее глазах уязвило Гриффин. Очень необычный работодатель. * * * Обычно она начинала испытывать тревогу еще до выхода на улицу, как только узнавала о необходимости этого действия. Все начиналось с тихой паники, которую реально было унять разными нехитрыми способами. Лекса делала уборку, считала до ста и обратно, цитировала вслух строчки из любимых стихотворений, трогала предметы. Если же ей не удавалось переключиться, она могла начать беззвучно плакать, как бы освобождая себя от страха. Со стороны ее эмоции могли выглядеть как проявление отчаяния (тихие слезы всегда казались трагичнее рыданий навзрыд), но на самом деле это был всего лишь один из ее трюков для стабилизации своего состояния. Лекса не любила хорошую погоду, солнце и сухость. Людей на улицах становилось больше, и, что хуже, все не просто шли по своим делам, а бесцельно прогуливались, делали фотографии, громко общались и, очевидно, просто хорошо проводили время. Ее это очень раздражало. Толпы могли появиться даже на окраине Уайлдсберга, где, казалось бы, жили одни старики и рабочие. В эти моменты она злилась, что не могла подстроиться под динамику мира, и что динамика мира не хотела подстроиться под нее. Страх быть для всех неудобной и при этом какой-то детский эгоизм совмещались в ней и вызывали отвращение. Мысли в ее голове начинали путаться, она казалась себе жалкой и беспомощной. Тихая паника превращалась в глухой внутренний вопль. Потеря контроля над собой превращалась в потерю контроля над всем вообще: Лекса боялась, что ноги больше не слушались ее, что сейчас, прямо в эту самую секунду что-то страшное ворвется в ее безопасный дом и все разрушит, что она задохнется и умрет, что кто-то в окне наблюдает за ее паникой и смеется над ней, что никто, никто и никогда не сможет ей помочь и не поймет ее в эту страшную для нее минуту. Живот резко начинал болеть, плечи немели, она не могла пошевелить руками. В легких ощущался холод. В таком состоянии она до тошноты боялась смерти и при этом невыносимо сильно хотела убить себя. Иногда она даже теряла сознание. Если это происходило на улице, она была счастлива – обморок избавлял ее от переживания чувства стыда за внезапную паническую атаку перед окружающими, от их присутствия и недоумевающих физиономий. Дома было уже сложнее. Однажды она упала прямо на крыльце и серьезно повредила голову. Ее нашел сосед, вышедший покурить. Он отвез ее в больницу. Очнувшись, она предложила ему вознаграждение, но он отказался. После того случая какое-то время ей повсюду мерещился запах зеленки. Было еще несколько способов обмануть свой мозг, и она честно пробовала ими воспользоваться, чтобы снизить тревогу до нормального уровня. Собираясь на улицу, Лекса долго выбирала, что надеть, а после долго гладила выбранное. Она завивала локоны, душилась своим любимым парфюмом и начищала туфли. Одним из самых важных этапов был макияж. Раньше она спокойно могла обходиться и без него, но теперь косметика стал вынужденной мерой. Это было ее дополнительной защитой от мира, примерно как одежда – она никогда не оголяла руки или плечи, не носила платья и юбки. Даже в босоножках в самый жаркий летний день было некомфортно. Из-за этого со временем ее кожа, смуглая от природы, стала гораздо светлее. Раньше она бы даже порадовалась такому изменению, но теперь ей было все равно. В такие редкие моменты сборов Лекса пыталась вспомнить себя в прошлом. Если честно, она уже и забыла, каково это – с нетерпением ждать встречи с кем-то, приводить себя в порядок просто потому, что хочешь выглядеть лучше, привлекательнее, а не потому что это было отвлекающим маневром для твоей паники. В остальное время все эти бытовые ритуалы вызывали только тоску и казались условностями. Из-за своего отношения к ним, как и из-за своей уязвимости, Лекса иногда ощущала себя неполноценной. Ей пришлось разорвать все связи с прежними друзьями – очень узким кругом людей, ни один из которых не стал ее удерживать. С тех пор она ограничивалась короткими переписками со случайными собеседниками в интернете. Так было проще – незнакомцы не знали ее до психического расстройства и воспринимали ее нынешнюю версию как данность. Вообще, это было одним из самых тяжелых моментов – знать, какой ее жизнь была раньше и иметь возможность сравнивать, но не вернуть ее назад. Удерживать при себе смысл каждый день в таких условиях было тяжело. Она слышала его, когда слушала любимые песни. Иногда могла видеть его, когда думала о прошлом и представляла себе Нью-Йорк, ее старую квартиру, Костию и их вечера с китайской едой после учебы. Так – держа в голове что-то значимое – можно было пережить день и начать следующий. Конечно, Лекса не только мечтала о чем-то своем, не выходя из комнаты. Работа тоже позволяла ей отвлекаться. Ей даже пришлось заказать контактные линзы – от постоянного взгляда в монитор испортилось зрение, но она не особо придала этому значение. Раньше Лекса думала, что самым сложным делом было выдержать банальность этой жизни. Теперь им стало попробовать не всматриваться в ее пустоту. * * * Кажется, Моор все же разрешила себе поближе познакомить Кларк с собой. Или себя с Кларк. Странная формулировка, но именно она стала первой репликой внутреннего голоса Гриффин после ужина. Через час они договорились выпить вместе. Подумать только! Вообще, она не выглядела особо нуждающейся в общении, хотя и казалась перспективным собеседником. “Фокусник, который не считает нужным показывать фокусы” – так определила для себя Кларк специфику такой стороны ее личности. О самой себе она не могла так сказать, поэтому, продолжая сравнение, отвела для себя роль “незнакомца из зрительного зала, которого засовывают в длинный ящик и распиливают на потеху публике”, что бы это ни значило. Но, если серьезно, у нее действительно был риск стать распиленной – жизнью. Эбби вдруг дала о себе знать и оставила три голосовых сообщения за вчерашний вечер, что уже было превышением их негласного лимита. Студия требовала своевременную плату за аренду, но была успешно проигнорирована. Концепция ее будущей выставки в “Arcadia Art Gallery” страдала без законченного (хотя бы мысленного) оформления. В таких условиях вино и правда казалось закономерным решением. Даже если оно принадлежало не ей. Гриффин не знала, как идут дела у Лексы, но оценила ее умение быстро перестраиваться. Во время работы она выглядела такой озабоченной и напряженной, но перед Кларк легко переходила в свое обычное настроение: спокойное и вежливо-отстранённое. Она уже не хмурилась и моментально переносила все внимание с рабочих вопросов на вопросы или реплики Гриффин. У Кларк так получалось далеко не всегда. – У вас все в порядке? – спросила ее Моор, элегантным движением ножа позволяя содержимому яйца-пашот вытечь наружу. Получилось красиво. – Вы выглядите расстроенной. – Да, в общем-то в порядке. Правда, есть парочка мелких проблем, которые нужно решить, – она сделала паузу, будучи неуверенной в том, стоило ли продолжать. Кажется, теперь была ее очередь для “исповеди”. Но разворачивать фразу не хотелось – вдруг вопрос был задан только из вежливости? – Так вас это так огорчает? – Отчасти, – встречный вопрос чуть оживил Кларк. ¬– Просто я иногда не очень хорошо могу решать проблемы, зато с большим успехом могу их создавать. У меня грядет одно важное дело. Хочется продумать все до мелочей, но меня будто что-то сковывает, и я откладываю это. Конечно, выставка была не главной ее заботой – этот пьедестал давно уже единолично заняла Эбби, но ей не хотелось говорить об этом, как и быть инициатором разговора о семье в принципе. Гриффин не считала себя особо чуткой, но по опыту знала, что для многих людей эта тема могла оказаться болезненной. Прямо как для нее, учитывая, какой ненормальной была ее семья. При этом, конечно, ее все еще интересовало то, какой была мать Лексы и какими были их отношения. Но Кларк уже знала, что предполагать что-либо на эту тему бесполезно. Все равно она не станет об этом спрашивать. По крайней мере, первой. Это как спрашивать о прошлых отношениях – никогда не знаешь, каким будет ответ собеседника, и как в нем отзовется сам вопрос. Вот они, два неизменных полюса жизни с подвохом – любовь и семья. Две чертовы кнопки. У каждого нормального человека какая-то из них обязательно горит красным. А у Лексы? – Работа у меня не отвлекает вас? Может, чужая обстановка мешает вам сосредоточиться? – Нет, совсем нет. Скорее меня отвлекаю я, и вот это уже сложнее, – Гриффин горько усмехнулась. – Тогда отпустите это. Я имею в виду, – Лекса на мгновение зажмурилась, словно в попытке вспомнить нужное слово, – Отпустите, эм… Обнулите этот акцент на необходимости продумать все до мелочей. Может, как раз он вас и сковывает. Позвольте себе думать о деле ровно так, как думается. Даже если мысли пока скудные. Зато не будет давления от самой себя, и тогда то, что нужно, придет само. Как бы в свободных и более естественных условиях. Она вдруг застыла, будто не ожидала от себя такого количества слов. Кларк обещала себе обдумать каждое из них – совет Лексы казался ей полезным и обоснованным. В том числе из-за того, что вывел на поверхность то, о чем она думала и сама. Но услышать идентичные мысли со стороны, как всегда, было эффективнее. – Простите, знаю, непрошенные советы никого не интересуют. К тому же такие очевидные, – Моор опустила взгляд. – Нет, что вы, Лекса, – Гриффин знала, что ее необходимо было тут же переубедить. Даже такая мелочь от ее реакции на собственную реакцию могла привести к желанию закрыться. Ей не хотелось этого. – Вы ведь не учили меня уму разуму, а проявили участие. Дали отличный совет. Мне нужно было его услышать. Она кивнула и посмотрела на Лексу, вкладывая в глаза всю свою искренность и силу убеждения. Взгляд Моор начал ощупывать их в ответ, как бы желая убедиться. Он был таким открытым и серьезным. Кларк показалось, что ее сканируют, чтобы выискать запрещенные предметы. Ложь, очевидно, была одним из них. Она подумала о том, что Лекса смогла бы распознать или хотя бы заподозрить фальшь в словах другого человека без особых усилий. Она бы высмотрела, вскрыла ее своими глазами. Словно их совсем нельзя было обмануть. Возможно, это было не самое уместное внутреннее рассуждение для куска бытового разговора. Но все же кусок этот и мысли о нем казались важными и еще могли понадобиться для дальнейшего выстраивания контакта с Лексой. Мало ли. – В таком случае я рада, – Моор сдержанно улыбнулась. – Скажите, а как вы относитесь к вину? – Хорошо отношусь. Но истину я в нем никогда не искала. А что? – Я хотела предложить вам разделить со мной бутылку. У меня вообще есть мини-бар, но я очень редко пью одна. Без компании просто чувствую себя как алкоголик. А сегодня был такой тяжелый день. Я подумала, что идея будет уместна. – Понимаю вас, – Кларк улыбнулась. – Я позволяю себе только пиво, да и то в те дни, когда слишком устаю. А так тоже остерегаюсь пить что-то покрепче. Да и это как-то скучно делать в одиночку. Поэтому я не против, конечно, выпить с вами. – Прекрасно. Сразу скажу, что вино очень хорошее. – Красное? – Да, полусладкое. Вас же устроит? – Да, замечательный вариант. Гриффин обрадовалась предложению Лексы. Им обеим (вот так обобщать не хотелось, но пришлось) правда нужно было расслабиться. Сегодня Моор не смогла работать и освободила для нее кабинет на весь день. Голова Кларк болела от запаха краски. Лексе было сложнее: днем она вернулась с улицы бледная, ее руки дрожали. Она почти сразу же заперлась в своей комнате и, по-видимому, проспала несколько часов. Кажется, ее даже тошнило. Поэтому их ужин начался позже обычного – она смогла выйти только с наступлением темноты и окончательно пришла в себя только когда они сели за стол. Сперва Кларк неловко молчала – было заметно, что Лексу все еще знобило, но после чашки черного чая с сахаром ее отпустило окончательно, и она снова “стала собой”, сосредоточившись на собеседнице. Наверное, ей не хотелось, чтобы Гриффин обращала внимание на ее состояние. Она поняла это по встревоженным глазам Лексы, наблюдающим за ее реакцией. Они продолжили прерванный за обедом разговор, и Кларк вздохнула с облегчением. С вином (пока только мысленно) ситуация точно бы стала еще лучше.