Кошак

      За прошедшие три недели Драко совершенно поправился. В солнечное утро понедельника он готовился к выписке, насвистывая легкий мотивчик себе под нос, собирал кое-какие вещи из тумбочки. Ему не терпелось скорее выйти на воздух. Все-таки сидение в четырех стенах очень утомляло, хотелось прогуляться хоть немного и очень хотелось увидеть Поттера, хотя бы издалека. Просто увидеть его. За все время, что Малфой провел в палате Больничного крыла, Гарри приходил только один раз, тот, самый первый, и больше не возвращался. Часто заходил Рон и пару раз Гермиона, наведывалась директриса и даже зашли несколько сокурсников... И каждый раз, когда открывалась дверь, единственный, кого хотел там увидеть Драко, был Поттер.       Но Гарри так и не пришел, напоминанием о нем был только эльф, который с упорством, не пропустив ни разу, как по расписанию, носил в палату три раза в день свежие лилии. Палата просто утопала в этом белом великолепии, у Драко было ощущение, что он лежал в саду или на душистом облаке. Мадам Помфри как-то сказала, что, видимо, этот сладкий аромат впитался в стены навечно. И вот теперь Драко размышлял, что же делать со всем этим великолепием, с этим разросшимся садом зачарованных цветов. Ему было жаль расставаться с ними, как будто вместе с волшебными цветами он расстанется и с последней надеждой на счастье. Но забрать их было некуда, ведь он и сам не знал, куда его распределят, когда он выпишется. В разговорах с ним на эту тему директор обтекаемо говорила, что не время что-то решать, надо в начале поправиться и прочее, прочее...       А что там было решать? Драко не понимал. Все было сказано, а что не сказано, то стало понятно и так. Раз Гарри ни разу больше так и не появился, значит, размышлял Драко, все же одумался и вернулся к своей спокойной, размеренной жизни. И в этой жизни совершенно точно не было места дурацким неуместным чувствам какого-то там — как он тогда его назвал? — помоечного кошака. Конечно, Гарри был благородным гриффиндорцем, он не оставил своего непутевого соседа... или любовника... Цветы вот шлет и фрукты через эльфа. Через, мать его, домовика или Рона, как угодно, но только не сам.        «Он ничего тебе не обещал, — говорил сам себе Драко. — Не говорил ничего такого, в чем можно было бы упрекнуть. Он пожалел тебя, обогрел немного своей добротой и заботой. Вдохнул в тебя жизнь и радость. Обласкал твое тело и душу. Ты должен быть доволен и тем, что было, тем, что навсегда останется в твоей памяти как самое лучшее событие в твоей никчемной жизни! В конце концов, не каждому удается испытать любовь, пусть даже такую болезненную, испепеляющую, ненормальную, невозможную и, вне всякого сомнения, безнадежную!»       Но, несмотря на всю сжигающую его тоску, на когтистую лапу одиночества, вновь схватившую его истерзанное сердце, он чувствовал благодарность за то, что этот невероятный человек, этот прекрасный сильный мужчина дал ему шанс испытать что-то подобное наяву. Что все это было на самом деле. Эти невероятные каникулы, их прогулки и их разговоры и сладкие, жаркие ночи, полные шепотков, стонов, страстных криков и нежных утешительных всхлипов. Пусть недолго, пусть совсем чуть-чуть, но он был самым счастливым парнем на свете — он, Драко Малфой, хоть раз в своей жизни был полностью, абсолютно счастлив, и этого теперь у него никто не отнимет. У него останутся его воспоминания и его сладостная боль.       Он будто прошел обряд очищения. Обнулился через любовь к Поттеру, и все, что было до него, до этого сумасшедшего чувства, словно растаяло.       Да, он помнил, но смутно, как если бы это был какой-то старый фильм, иногда мелькающий случайными кадрами, не задевающими за живое, события тех страшных дней, когда он был заточен в собственном доме с убийцами и психопатами всех мастей, мучения всей его семьи, пытки и издевательства Лорда. Бесконечные унижения и страх. Этот пожирающий изнутри страх за мать, за отца, за свою жизнь и рассудок, страх, преследовавший его, даже когда все закончилось.       Весь этот кромешный ужас стер своей ласковой шершавой ладонью Гарри. Он разогнал темных призраков прошлого своим тихим голосом. Он выжег горячим ртом, своими поцелуями из тела Драко весь мрак и тьму, наполнив его до краев теплой лавой нежности и доброты. Гордым клеймом на сердце Драко в противовес мерзкой метке было выведено пять букв любимого имени, и что бы теперь ни случилось, как бы ни распорядилась судьба в дальнейшем, Драко знал, что Гарри течет по его венам, заставляя биться израненное сердце. Его Гарри навсегда останется с ним, даже если будет за сотни километров, даже если сам Поттер не вспомнит его имени через пару лет, в самом Драко он будет жить всегда.       Эти мысли утешали Малфоя. В конце концов, когда по-настоящему любишь, не важно, сколько вы не виделись — пять часов или пять столетий. А Драко любил! Любил, как только мог любить человек обреченный. Со всей страстью, без оглядки, забывая себя, растворяясь в другом без остатка. Он понимал, что его чувства были на грани одержимости. Он не представлял, что можно ТАК любить кого-то, что можно ТАК хотеть чьих-то прикосновений, что один взгляд любимых глаз мог ТАК пронзать его душу. Как будто Гарри знал его всего, каждую клеточку. Сам того не подозревая, Поттер собрал Драко по частям, сваял его, как Галатею, заново слепив ломкое тело и вдохнув в свое творение новую чистую душу. И все это теперь принадлежало своему создателю. Драко Малфой весь без остатка, каждой косточкой и каждым вдохом — принадлежал Гарри Поттеру. И у Драко не было проблем с осознанием этого факта.       Проблема была лишь в том, что все это больше не нужно было Гарри. А значит, Драко оставалось лишь хранить в своем сердце тепло воспоминаний. Окаменев внешне белым мрамором отчужденности, внутри лелеять угольки их нежности и искрящегося шального счастья, лопнувшего, как пузырьки шампанского, кратковременного, как хмельной угар. Счастья, длившегося всего десять дней.       Последний раз окинув взглядом утопающую в цветах комнату, удостоверившись, что ничего не забыл, Драко уже собирался выйти, как дверь скрипнула, и до боли знакомый голос заставил его измученное сердце порхнуть к горлу и разлететься там миллионами осколков.       — Далеко собрался?