Последний Горизонт

      Когда-то я мечтал о жизни, вопреки всем суждениям безумцев.       Когда-то я мечтал стать человеком, у которого будет своя Судьба, своя история. Своя личность, в конце концов. Но это лишь мечты. Почему, спросите вы меня? Потому что здесь нет жизни; в самом мире нет этой жизни. Мы пытаемся увидеть то, что давно сгнило с самых верхов; пытаемся воссоздать то, чего никогда не существовало. Вы думаете, что я пессимист? Возможно. Но вы не узнаете, когда всё это началось — я и сам не знаю. Наверное, с того момента, как только мечты обратились в осколки. В те самые, о которые мы порезали пальцы и вены, по которым ходили голыми ногами с острой болью, но не по телу, а в душе — в самых её глубинах, — где мы ищем себя настоящего, истинного.       Вы когда-нибудь задавались вопросом о смысле жизни? Что вам приходило на ум? Высокие моральные ценности, какие-то цели и принципы? Хах, возможно. Но, в таком случае, мне интересно, о каких моральных ценностях можно сказать обществу, которое им попросту не следует? Эти слова похожи на сладкую конфету, но вы хоть знаете, из чего сделаны эти конфеты? Точно не из сахара: это лишь вкусовые добавки, которые нравятся до тех пор, пока ощущаешь вкусы и не думаешь о них, не желаешь понять, нет, осознать то, как тебя наглым образом обманывают. А всё потому, что вы боитесь признать правду и осознать, что всё, что вас окружает, не имеет и капли того смысла, в который вы вкладываете все усилия.       Этот мир недостоин ваших бесценных усилий — тех, о которых вы проливаете слёзы, за успех которых молитесь каждый раз, боясь допустить малейшую ошибку. Мы истязали друг друга бессмысленными разговорами и советами, ломали чужие жизни поступками, не позволяя нам стать теми, кем мечтали — с той самой невинной, детской улыбкой.       Вы можете вспомнить, о чём мечтали в детстве? Кем вы хотели стать? Конечно, помните — ведь это была надежда, искренняя мечта ребёнка, который улыбался родителям с неподдельной добротой и восхищением. А помните ли вы, какой лживой была улыбка на лице матери, обещавшей помочь исполнить ваше желание? Да, вы можете посчитать её низкой женщиной — потому что она солгала вам ещё тогда. Но ни одна любящая мать не сможет сказать, что мечта её ребёнка — пустой звук, что она разобьётся, стоит лишь столкнуться с реальным миром, созданным теми, кого жизнь ничем не обидела. Их обидели только они сами — своими грязными и эгоистичными поступками, не задумываясь о том, что смысл жизни вовсе не в наживе и бесконечной работе, а в том, чтобы познать прелесть и красоту внутреннего „я“       Когда-то и у меня была мечта.       Она была красивой и лёгкой — такой детской и непринуждённой. Сейчас, даже сквозь разочарования и осознания, что грёзы никогда не станут явью, я могу восстановить её в памяти до мельчайших деталей, начиная от сцены и заканчивая эмоцией. Каждый раз, стоит мне только задуматься об этом, я чувствую, будто из меня вырвали какую-то важную, очень недостающую часть, совершенно не тронув при этом тело. Словно... я потерял душу.       Вы спросите меня, почему я не верю в существование жизни после подобного разглагольствования. И я лишь приподниму уголки губ, затянув сигарету, да смиренно отвечу: — Мы давно забыли, что блага материальные никогда не заменят блага духовные. Мы променяли истину на ложь. Мы опьянены гедонизмом иллюзий, говоря о какой-то духовной высоте и больших целях в жизни, но вовсе не понимаем, что ценность заключается не в этом... У каждого своя мотивация жить, но суть мотивации не в её достижении, а осознании её необходимости и вклада в становлении человеком. Люди как виноград: каждая лоза даёт возможность начать нечто новое, но если эти лозы не подрезать, они будут хаотично расползаться в поисках себя: их гроны будут казаться здоровыми и свежими, но внутри они будут либо кислыми, либо и вовсе гнилыми.       Вы не подумайте, я не родился тем, кем являюсь сейчас. Я рассказываю это, дабы поделиться бесценным опытом; чтобы помочь тем, кто в этом так нуждается, потому что у меня никогда не было этой помощи. Я утопал в вечности и той низменности, что вы называете Личностью, до конца борясь за свои взгляды и принципы. Но я сдался, потому что потерял надежду и силы.

Я посвящаю эту историю тем, кто, как и я, ищет самопознание, но боится погибнуть под тяжестью собственных мыслей.

Тем, кто боится быть униженным и оскорблённым обществом, которое и одного процента не знает из того, о чём вы думаете и что терзает вашу душу. Выживите… хотя бы вы.

Потому что я не могу так больше жить.

***

— Здравствуй, — слышится тихий шёпот у самого уха.       Это был нежный женский голос, от одного звучания которого я утопал от его сладости: он ласкал моё ухо, лишь мимолётно касаясь дыханием, но даже так вызывал мурашки и желание обернуться в его сторону, взглянуть в те пленительные глаза, хозяйкой которых являлась эта таинственная женщина. Его нельзя было игнорировать: тёплый и терпеливый, но по-своему требовательный.       Я честно хотел взглянуть в её глаза, но не мог: это была игра, в которую нам никогда нельзя было начинать играть. Почему? Всё просто: она ужасная женщина, способная опьянить и лишить всего лишь за одно слово. Властная и жестокая, желающая заполучить всего меня, но тут же отвергающая, потому что я — интересная разбитая кукла, которую ей любопытно починить — ровно до тех пор, пока она не порежет об меня свою бледную кожу, до первой капли крови.       Я тяжело прикрыл глаза, вдыхая слабый аромат фиалок, пытаясь отвлечься от потока мыслей, внезапно нахлынувших в эти тщетные и беспомощные секунды. Но этот образ не покидал мою голову. О чём только я ни пытался думать: коварная, лицемерная улыбка, в которую я влюблён; тонкие пальцы, которые я был готов целовать и покусывать, пока они касались моих губ, пока замыкались на шее; её пустые, но такие притягательные голубые глаза, в которых я видел целый океан. Океан был глубок и мрачен. Мне хотелось раскрыть его тайны и окунуться в ту бездну, которую они скрывали. Смотря на неё, я будто стоял на утёсе перед океаном и смотрел вниз, не решаясь — отдать ли себя чувству свободы или повременить, не доверяя этим солёным водам. Довольно странное чувство. И, если честно, для меня — первое.       Любовь была для меня низменным чувством — если честно, я и вовсе в неё не верил, пока впервые не испытал подобное влечение к кому-то особенному. Для меня никогда не было любви, ведь любые взаимоотношения в нашем мире — лишь выгода, и если найти правильного человека, то выгода может растянуться на года. Важно лишь уметь искать и знать, где это делать. Иметь связи.       Однако я был никем. Да и мне, знаете ли, это было и вовсе не нужно: быть к кому-то привязанным чувством какого-то долга, обещания или пользы лишь сковывает и не позволяет тебе раскрыться как личности. Отношения мне в принципе в тягость, учитывая нравы современной молодёжи, которым я просто не придерживаюсь. Я — не эгоистичный гедонист. Меня интересует высь всего непостижимого внутреннего мира, психики человека, где я выискиваю логику, структуру, алгоритмы, подчиняя их тем или иным законам. Где я ищу ответы и стараюсь понять корень общественной проблемы, чтобы просто... смириться. Я знаю, что люди не меняются, но меня умиротворяет задумчивость, становившаяся каждый раз приятным депрессантом в самые трудные периоды моей жизни.       Но даже так, я не сразу понял, в какой момент совершил ошибку и всё же решил прыгнуть. — Ты снова здесь, Камилла.       Мне хочется ответить ей с такой же нежностью, но лишь из-за воссоздаваемого образа в моей голове — на деле же, в моём голосе не осталось ничего, кроме усталости и нескончаемого льда: как бы я не восхищался этим образом, не превозносил, он останется лишь силуэтом воспоминаний, которые будут возвращаться время от времени. Просто чтобы напомнить мне о том, почему я только подкрепил ту Тень сомнения, из-за которой всё изменилось — спонтанно, но достаточно последовательно, чтобы я превозносился и падал на каждом шаге. — Конечно я здесь. Я никогда не оставлю тебя, Герман, никогда... даже если ты будешь об этом мечтать всю свою оставшуюся жизнь, — она лепетала это с таким интересом и такой сладостью, словно я вновь попался в её сети, как и тогда, несколько лет назад. — Я знаю, — лишь смиренно выдохнул, затягивая следующую сигарету. Мой усталый взгляд цеплялся за каждую часть её тела, но не мог найти ничего, что навевало бы мне те яркие воспоминания и звонкий смех. Лишь сквозь бред собственного сознания я слышал со стороны эти звуки, но попросту не предавал этому должного значения — я знал, что это всё ещё игра воображения. Воспоминания не вернуть, как бы ты за них не хватался: со временем они превратятся в пыль, рассеявшись по ветру, и вовсе не существуя. — Скажи, кто во всём виноват? — весело интересуется девушка, ходя вокруг моего стула, на котором я сидел в этой тьме своего разума. Камилла сверлила меня голубыми глазами, что сверкали в ночи подобно звёздам, желая услышать только один ответ: «вина здесь только моя». Но я так больше не буду отвечать: каждый раз, стоило мне так сделать, она прощала меня и дарила печальный поцелуй, возгораемый страстью, но во мне всегда была одна лишь пустота. Всё её существование, преследуемое даже после расставания, ходило за мной по пятам и сводило с ума.       Однажды я пошёл к психологу и попытался решить проблему, но меня направили к психотерапевту с подозрением на более серьёзное психологическое заболевание. Результат: посттравматическое расстройство от расставания с любовью всей своей жизни. Смешно? Я бы сказал, даже забавно, ведь лишь сейчас чувствую, что это не окончательный вердикт... — Вы уверены в своих словах, доктор? — только и мог я выдавить от придушившего глотку шока. Я знал, что моя возлюбленная сводила меня с ума и, казалось, скоро сделает из меня шизофреника — если ещё не сделала, — но я не мог смириться. Не мог принять то, что всё происходит из-за моей ранимости, потому что я всегда осознаю всё здраво: прежний я никогда бы не страдал от расставания с человеком, который издевался над моей жизнью и играл с ней так, как ему заблагорассудится. — Совершенно, — непоколебимо отвечал тот.       Эти слова звучали для меня как конец. Я не знал, куда бежать и как спастись от неё. Даже сейчас я чувствовал, как Камилла дышит мне в спину, а её звонкий смех затмевает весь шум. Таблетки? Суицид? Я не знал, что могло меня спасти от Камиллы. Может, её смерть? Нет, я бы никогда не убил эту женщину, как бы сильно ненавидел. Одна за другой капли пота начали скатываться с меня, а глаза застелила серая пелена. Я пытался найти хоть какое-то решение проблемы, что могло ослабить эту боль. — ... слушайте! Послушайте, эй! Молодой человек, — меня старались привести в чувства, но, кажется, я отключился до того, как успел посмотреть на окно за спиной доктора, что выходило на солнечную веранду.       Я кое-что вспомнил.       Примечательно, но я никогда не помнил своего отца — а ведь он всегда говорил мудрые вещи. Одну из них я вспоминаю сейчас, ту, с которой он когда-то пытался мотивировать меня бороться за собственную жизнь. Тогда у меня было сотрясение мозга после аварии — меня сбила одна молодая девушка за рулём. С детства я отличался недетским пониманием мира, но я всё же оставался ребёнком и страдал максимализмом. Конечно, я не бросался под машины и острых ощущений мне особенно не хотелось: я тогда поссорился с матерью, проклиная её из-за всё той же детской обиды, сбежал из дома — просто как обычный подросток, который поругался с родителями. По крайней мере, так думали, не понимая, что творилось в моей голове после произошедшего.       Мне, Герману, никогда не нравилась моя жизнь. Сам факт существования. Я считал себя белой вороной и обузой — тем, кто не нужен даже собственным родителям, какими бы заботливыми они ни старались казаться. Они не понимали одной простой вещи: я был человеком. Я был личностью. И их слова могли меня ранить. Мои желания и стремления казались им настоящей глупостью. Именно тогда я решил, что у меня будет своя жизнь. Другая, отличная от них. Где я достигну своих мечт; где я стану тем, кто превозмог невозможное — реальность. Разгоревшийся внутри меня огонь бушевал в снежной пустоши, бросая вызов великим морозам и бурям.       Когда я очнулся в больнице, совершенно не помня, что произошло, моё сознание шипело и дрожало, готовое оборваться, как натянутая струна. Тогда я боролся за свою жизнь — вместе с врачами. Точнее… сначала я вовсе не хотел бороться. Да и сейчас мир, похоже, по-прежнему против меня: стоило мне захотеть построить своё собственное будущее — и вот я уже под колёсами машины. Разве это не знак? Не напоминание о том, что не стоит зазнаваться и надо думать о последствиях?       Тогда перед глазами у меня не было ничего — я был готов умереть. Этот мир только расстраивал и разочаровывал: стоило попытаться проявить себя как личность, и он тут же давил. Вы думаете, я сломался только потому, что меня сбила машина? Всё моё детство прошло под знаком неудач. Меня часто дразнили, я часто дрался. Ко мне всегда относились с пренебрежением, хотя я просто был другим. Другим, понимаете? Но всем было всё равно: — Ты просто странный, парень. Прими свою судьбу — быть униженным и забытым в безликой толпе. Когда я прокручивал в голове каждую из этих сцен, я терял веру в то, что у меня есть шанс стать тем, кем я хочу быть. И тогда, когда я уже приготовился встретить свою смерть — ощущая ледяной холод и жгучее тепло от предчувствия, что вот-вот пересеку границу жизни и смерти, встречусь со всеми богами и самой смертью — до меня докричались…

Конца не существует.

      Смерть никогда не была и не будет выходом.

***

      Как и тогда — я открыл глаза. Мысли, вырвавшиеся из паники, были самыми разными и всё чаще сводились к одному: к завершению. Только один путь был бы дольше, другой — короче. Любой человек может умереть от этого, но никто не знает наверняка — действительно ли сознание затихает, действительно ли приходит расслабление и долгожданная свобода. И всё же, несмотря на всё, что произошло, я чертовски любил жизнь — и один из её редких даров: природу. В городе я всегда задыхался, и прямо сейчас мне хотелось уехать далеко — в лес, где можно дышать.       Но, к сожалению, теперь просто так не уехать. Из-за внезапной потери сознания меня положили в больницу, и теперь за моим состоянием будут наблюдать. С деньгами проблем не было — я мог себе это позволить. Но больше всего на свете я не хотел оказаться запертым в четырёх белых стенах. А ведь именно это и произошло. Я даже потому и не хотел никому говорить о том, кто преследует меня в мыслях. Всё бы закончилось диагнозом и таблетками… Но, похоже, организм решил иначе — в ответ на бессонные ночи и бесконечное курение.       Может, оно и к лучшему. Мне действительно нужен был отдых. А здесь, надо признать, просторно. Со вкусом. Ничего лишнего. Но больше всего меня привлекло окно: в него били приветливые лучи солнца, наполняя комнату теплом. И они грели душу. Смотря на сад за распахнутым окном, я с каждым дуновением ветра будто возвращался сюда — на землю. Во дворе играли маленькие дети с весёлыми, искренними улыбками — смеялись, радовались, носились по траве, выдумывая новые игры. А я лишь смотрел на них, не в силах отвести взгляд. С утра до вечера я стоял у окна, день за днём, наблюдая, как они бегают по ярко-зелёной траве, играя в салки, догонялки. На моём лице не было ни тени эмоций — только забытьё и тихое отречение от всего. Мне не хотелось вспоминать, какими были мои юношеские годы. Как я терял близких. Как потерял её.       Впервые Камилла позволила мне по-настоящему насладиться покоем — покоем перед рубиконом.

***

      С раннего утра, как обычно, я прошёл все необходимые процедуры и теперь ждал окончательных результатов анализа. Вряд ли они будут готовы в течение дня, так что оставалось лишь наслаждаться привычным ежедневным наблюдением. Однако в этом спокойствии что-то пошло не так: сегодня детей было особенно много. Пространство наполнилось весёлыми криками и шумом разновозрастных голосов. И среди этого хаоса ко мне подошла одна девочка. Её шаги были неуверенными, словно я казался ей чем-то странным. Почему — я тогда так и не понял. Но её яркие зелёные глаза, напоминавшие огранённые изумруды, я запомнил до сих пор. Каштановые волосы были небрежно заплетены в длинную косу, а выбившиеся пряди подхватывал лёгкий ветерок, разбавлявший летний зной. — Вы всё время смотрите на нас, дядя. Вам одиноко? Может, хотите поиграть с нами? — спросила она с лёгкой долей любопытства, протягивая мне небольшой мяч. На вид ей было лет десять. Я действительно удивился: ребёнок подошёл ко мне и сказал нечто неожиданное. — Говорят, маленьким детям нельзя общаться со взрослыми. Вдруг они окажутся плохими, — протянул я задумчиво, наклоняясь к своей юной собеседнице и облокотившись о подоконник. — Я не боюсь вас. Ваши глаза не пугают. Вы разбиты, дядя, а значит, не можете быть плохим. Вы прячете грусть, а не злость, — сказала она, улыбаясь. Эти слова застали меня врасплох. Неужели это видно даже ребёнку? Но она ошибалась. Я всегда был грубым и эгоистичным. Возможно, не жестоким, но я умел причинять боль — даже таким, как она. И всё же смятение в моих глазах, похоже, лишь подстегнуло девочку продолжить разговор. — Меня зовут Гретта! Надеюсь, мы подружимся. Я уверена, вам нужен друг, — сказала она. А я только молчал, будто язык проглотил. Кто она вообще такая и как оказалась здесь? Я не возражал против её неожиданного внимания, но никак не ожидал встретить нечто подобное в этих стенах. Обычно и дети, и их родители смотрели на меня с подозрением — как на больного или странного человека. Так кто же пустил эту девочку? И почему она сама подошла?

Я тогда ещё не понял: в мою жизнь вошёл маленький ангел.

      Позже я узнал её историю: Гретта была из благополучной семьи, и в её жизни не было трагедий. А говорить со мной ей разрешила мама — оказалось, она меня знала. Увы, я не смог вспомнить ни одной знакомой, у которой могла бы быть такая дочь... я уже не мог никого припомнить. Но Гретта оставалась рядом, игнорируя своих сверстников, и часами разговаривала со мной — о всяком: от забавных мелочей до по-настоящему глубоких мыслей. Часть из них она явно позаимствовала у матери, но некоторые — были её собственными. И для меня это было по-настоящему чудесно.       Каждый раз, когда я чувствовал, что вот-вот потеряю сознание, и появлялась Камилла, рядом всегда оказывалась и Гретта. Она отвлекала меня от тяжёлых мыслей, позволяла отдохнуть не только телом, но и душой — впервые за долгое время даря возможность просто жить. Я уже забыл, как это. Мне было мало чем с ней поделиться — из того, что не могло бы расстроить маленького ребёнка. Поэтому большую часть разговоров заполняла она сама. И всё же я был чертовски благодарен даже за этот крохотный подарок судьбы. — Дядя Герман, а какая у Вас мечта?       Стояло пекло лета. Птицы кружили в воздухе, напевая свои истории, а листья тихо шуршали под лёгким, почти невесомым ветерком. В воздухе витал свежий аромат травы, такой яркий, что переносил меня мысленно в далёкие места, где я когда-то мечтал оказаться. Было раннее утро — часов семь, — когда Гретта позвала меня на прогулку по тихому больничному саду. — С чего вдруг такая тоска? — усмехнулся я, глядя на неё слабо, но искренне.       Мы шли, держась за руки, словно старший брат и младшая сестра. Почему? Мне было всего двадцать четыре, ей — недавно исполнилось одиннадцать. Мои анализы вновь оказались неудовлетворительными, и я задержался здесь дольше обычного. Родители девочки работали в больнице, и потому разрешали ей свободно гулять летом. Она даже отказалась поехать к бабушке — всё из-за меня... — Почему же тоска? — удивилась она. — Знаете, дядя Герман, моя мечта — помогать людям! Я хочу открыть специальный пансионат, где все будут счастливы и улыбаются. Вот так, как вы сейчас! — весело сказала она, указывая пальчиком на мою улыбку, которая невольно появилась после её слов.       Я долго не мог найти, что ответить. Детство — это странное время: оно даёт мечты, но редко исполняет их. Я не мог сказать Гретте, что её мечта может не сбыться. Не мог рассказать о жестокости реальности. И не знал, говорить ли о своей. А если скажу — услышал бы в ответ привычное: «Просто пробуй ещё». Но ведь не каждая мечта выдерживает испытание временем. Некоторые из них остаются забытыми навсегда.       Позже, стоя на середине моста, по которому обычно гуляли люди, я задумчиво смотрел вдаль, на море. Облокотившись на перила, я курил — сигарета за сигаретой — и ждал восхода солнца. Мне хотелось, чтобы оно стало символом новой жизни после всех этих отчаянных лет. За несколько часов я почти выкурил всю пачку. За спиной сновали машины, но я их не замечал. — Когда-то... я хотел стать астронавтом, — неожиданно вырвалось у меня. Даже для самого себя это стало неожиданностью. Я не собирался произносить это вслух, но слова сами нашли выход. — Значит, вы уже были в космосе, дядя Герман? Там красиво? — тихо спросила Гретта, потянув меня за футболку, словно пытаясь вернуть с небес на землю, в её мир. Я посмотрел в её зелёные глаза, опустился на колено и крепко обнял её, гладя по голове. Мы долго стояли вот так, в этом хрупком, прекрасном мгновении, и я всё не решался продолжить свою мысль.       Я поднял взгляд и увидел перед собой женский силуэт — она ярко улыбалась, а в её глазах плескался целый океан. Длинные кудрявые волосы мягко ложились мне на плечи. Женщина в белоснежном платье — том самом, подчёркивающем её изящную фигуру — стояла прямо передо мной, как живая насмешка. Насмешка над всей моей жизнью, над поступками, страхами, мечтами. Её взгляд — холодный, колкий — прожигал насквозь. Она молчала, но требовала самого сладкого ответа.       Я не подвёл её ожиданий: — Астронавты больше никуда не летают, — прошептал я Гретте на ухо. И весь мир замер.

Больше я Гретту не видел.

***

      С тех пор прошло много времени. Наступила осень. Я снова и снова блуждал по ночному городу, вглядываясь в знакомые улицы, будто пытаясь что-то в них найти — или забыть. Во мне всегда жило тяжёлое, гнетущее чувство свободы, рвущееся наружу. Оно хотело вырваться из этого бренного тела и улететь исследовать бескрайние миры. Но я оставался — в плену у собственных страхов. И это было моим величайшим испытанием. Что я мог сделать? Я продолжал бороться. Искал баланс в себе — и однажды, я знал, найду его.       Мой привычный маршрут вёл через несколько парков и тот самый мост, с видом на безмолвное, величественное море. Особенно прекрасным было небо вечером: в нём зажигались звёзды — крупные и крошечные, как детские мечты. Те, что тускнели и исчезали. Те, что вспыхивали вновь. И я не мог забыть тех слов, что сказал Гретте. Где-то в глубине души я знал — поступил неправильно. Отнял у ребёнка право мечтать. Было бы проще, если бы она просто не восприняла мои слова всерьёз, однако Гретта была чертовски умным ребёнком — она обязательно всё осмыслила, всё поняла по моим глазам, полным отчаяния. Теперь её мечты, возможно, всегда будут под вопросом; возможно, она вырастет и всё же станет одной из тех, кто воплощает мечты в реальность. И я буду в это верить. Но я никогда не прощу себе, если разрушил её мир фантазий — это куда жестокосерднее, чем отнять чью-то жизнь.       С каждым вечером людей в парке становилось меньше, и именно в такие моменты мне удавалось по-настоящему подумать. Даже несмотря на неожиданную компанию. Силуэт Камиллы шёл рядом, молча. Мы словно вновь были на свидании, как когда-то. Она улыбалась, глядя на меня, не говоря ни слова — ей больше и не нужно было. Она знала: я уже всё сказал сам себе. И убил себя — сам, без её помощи. Её молчание только льстило моему эго, ведь со многим я уже успел смириться.       Я достал очередную сигарету и закурил, продолжая прогулку по мосту. В руках у меня был букет роз. Я знал, что Камилла любила их больше всего. И я собирался подарить их ей — по-особенному.       Я остановился на середине моста, том самом, где часто гуляли люди, и вновь уставился на море. Облокотившись на перила, я курил — сигарета за сигаретой. Я ждал рассвета. Хотел, чтобы он стал символом начала новой жизни после всех тех тёмных лет. За спиной проносились машины, а я стоял, почти не двигаясь, выкуривая последнюю из почти пустой пачки.       Мне не хотелось ничего говорить — даже себе самому. Я просто хотел тишины. Без мыслей. Без голосов. Без чужих оценок. И, к счастью, Бог — если он всё же существует — подарил мне это мгновение. Пусть и всего на один рассвет. Мой собственный, последний. Жалею ли я о своей жизни? Возможно. В ней было немало боли, но и немало света. Я не хочу больше копаться в прошлом: именно оно сделало меня тем, кем я стал. Мои ошибки, мои страхи, мои попытки — и люди, что встретились мне на пути. Всё это было нужно. Всё это — я. Так зачем ненавидеть? Зачем жалеть о потраченном времени, если оно было единственным, что у меня было?       На горизонте появилось солнце. Первые лучи окрасили небо в мягкое золото. — Спасибо тебе за всё, любовь моя. Моя единственная, — прошептал я, провожая взглядом её призрачный силуэт. Камилла. Она была калейдоскопом моих эмоций; тем, кто возвращал меня к жизни. Тем, кто учил чувствовать заново. И если я должен был прощаться — то только так. Без бегства. Без страха. Без лжи себе самому.       С этими мыслями я бросил букет роз в воду — прощальный подарок женщине, которую любил. Камилла исчезала, растворяясь в воздухе вместе с рассветом и лепестками. Но прежде чем исчезнуть окончательно, она улыбнулась мне и прошептала: — Я верю, что ты всё-таки будешь счастлив.       Это были её последние слова. Первые — и последние — такие слова от неё. И я запомню их навсегда, потому что в них было то, чего мне так не хватало всю жизнь: прощение. Пусть эта история станет напоминанием. Тем, кто мечтал — но отчаялся. Тем, кто любит — но не может отпустить. Пусть они знают: конец — это всегда начало. Мы чувствуем. Мы страдаем. Мы радуемся самым простым вещам. И мы продолжаем жить, даже если думаем, что не можем. Пусть все, кто знал меня как Германа, знают: я принял себя, таким, какой есть.

Я поднялся на перила моста и в последний раз вдохнул тяжёлый, горький дым. Выдохнул — медленно, как будто отпускал всё, что копилось годами. Отпустил одной рукой. Потом — другой. И шагнул вниз, навстречу ветру... он ударил в лицо, но не больно — будто приветствовал меня. Свободного. Живого. Настоящего. Навстречу мечте, которую я прятал всю жизнь.

***

— С возвращением домой, Герман.