Последний Горизонт

      Если меня спросят, существует ли настоящая дружба, я отвечу — да. Я был тем, кто застал её редчайшее пришествие.       Без преувеличений скажу: это огромная ценность в наше время. Далеко не каждому выпадает шанс встретить того, кто поймёт с полуслова. Ещё реже кто-то остаётся рядом — не из жалости, не ради выгоды, а просто потому, что ты — это ты. Если тебе довелось повстречать такого человека, ты счастливчик, ведь такая дружба — как чудо. Она случается раз в десятилетия. Главное — доверять. И не бояться.       Мы живём в окружении теней, сомнений, страхов, тревог, из которых редко выбираемся в одиночку. Каждый раз, стоит лишь выйти «на сцену» — и вот снова: сжимает живот, бегут мурашки, колени подкашиваются. Словно в первый раз. Страх быть непонятым, неуместным, сломанным... И он всегда будет рядом, пока мы сомневаемся: в себе, в своих силах, в том, что имеем право быть такими, какие мы есть. Но стоит хоть раз переступить через этот страх — с чьей-то помощью или в одиночку — и вдруг приходишь к осознанию: жить не страшно; проявлять себя — это нормально. Мечтать и добиваться — не преступление. Когда в следующий раз ты задашь себе вопрос: «почему я не могу?» — остановись. Если причина материальная — значит, путь трудный, но преодолимый, однако если всё дело в тебе самом — тогда за это стоит бороться. Не молчать, не убегать, как всегда привыкли, но бороться за свой дух и принципы. За своё право быть живым. В противном случае… ты и не живёшь.       Я понял это благодаря другу. Человеку, который оказался рядом, когда не было никого. Он поддержал меня в радости и в горе. Тот, кто не обязан был понимать — но понял; кто не должен был оставаться — но остался. В этом и было чудо. Потому что именно он показал мне, что я — не обуза.

Что я тоже достоин жить.

Что я обязан бороться за своё.

Что я должен оставаться собой.

...Но почему он сам не последовал этим словам?

***

      Я был обычным ребёнком. Или, по крайней мере, хотел им быть. Каждый раз, глядя на детей, смеющихся на качелях или же играющих в песке, я спрашивал себя: «Почему они? За что им досталась эта радость?» Мне казалось, что они заслужили её просто фактом своего появления на свет. Или им просто повезло. Но чем же отличался я?       Каждый раз, возвращаясь к воспоминаниям о детстве, меня выворачивает оттого, какими могут быть так называемые «любящие» родители. Я не говорю о тех, кто запрещает гулять допоздна или отговаривает от глупостей — нет, не об этом моя история. Моя — о тех, кто оставляет ребёнка один на один с болью, кто слышит его плач и не делает ничего. Потому что боится. Потому что всё равно. Потому что проще сделать вид, что этого не существует. Именно так начинается моя история: забитый и всеми нелюбимый ребёнок — вот кем я был, когда не видел в жизни никакого света. Да, ничего не мешало мне искать этот свет самому… но что может сделать ребёнок, когда у него нет ни опоры, ни выхода? Куда бежать? К кому идти? В какую семью? В какой дом? Бежать было бессмысленно — меня бы всё равно нашли и вернули домой. Только уже без ног.       Поэтому я научился справляться сам. Оборванцем я не был, но улица — да, она и стала моей настоящей школой. Там, среди дворов и подвалов, я выживал. Улица научила меня своим законам: жестоким, но честным; она открыла мне глаза на то, как мир на самом деле устроен. И благодаря ей я точно знал: без дома жить нельзя. Даже если этот дом — не про любовь, а просто про крышу над головой. Хоть сарай, хоть коробка — главное, чтобы не мрак и страх за углом.       Я часто возвращался домой и смотрел на спящих на полу родителей. Когда-то я заботился о них, и незыблемо мечтал, что всё изменится. А потом перестал чувствовать что-либо, лишь омерзение и равнодушие. За двенадцать лет я научился понимать: в этой семье ловить нечего. Каждый день — воровство, побои, унижение. Я был щенком, выпрашивающим деньги для стаи; я был ребёнком, который работает за всю семью. Иногда ел раз в неделю, иногда мылся раз в две. И я мог бы понять, если бы мои родители были смертельно больны, тогда моим долгом было бы помочь им, но нет. Они просто были гедонистами — ленивыми и жадными до лёгкого кайфа. Дети всё понимают рано или поздно. Особенно когда на их теле каждый раз появляются новые синяки за то, чего они не делали или за то, что «не хватило на бухло».       Я никогда не признавался, но я рисовал... это было моим единственным спасением. У меня не было художественной школы, не было нормального карандаша, бумаги, но всегда присутствовал внутренний голос, который говорил: «Нарисуй, чтобы не сойти с ума». Я не рисовал радугу. Я рисовал то, как умираю: себя — в петле; себя — с ножом в груди; себя — исчезающим в темноте. И только эти рисунки не дали мне сорваться, когда я уже тянулся к верёвке, или когда рука ложилась на холодную сталь, шепча демонами сомнений о свободе и лучшей жизни там, где-то наверху. В конце концов, я ведь ещё ребёнок, ничего дурного не совершил — может, хотя бы рай смог стать для меня домом? Или Бог тоже откажется меня принять?       Впервые решившись что-то изменить в своей жизни, я попытался хоть как-то привлечь внимание людей к своей проблеме. Я знал: в мире я не один такой. Но если не пытаться найти решение хотя бы для одного, то как можно помочь другим? Я долго думал, как попросить более состоятельных людей о помощи и на что придётся пойти, чтобы меня отправили куда угодно — подальше от этого дома, подальше от города, в котором остались мои детские слёзы. Но, как ни пытался, я оставался никому не нужным ребёнком. Никому. И никогда. С огромным трудом мне удалось устроиться на работу в почтовое отделение: разносил газеты, раздавал листовки. Но и оттуда вскоре выгнали — нашли замену. Сказали, что такой мальчишка, похожий на бомжа, только отпугнёт прохожих. «Маркетинговый ход. Ничего личного».

Именно тогда я впервые столкнулся с тем, что стало моим главным страхом.

С людьми.

      Люди — ужасно отвратительные существа. Не все, но слишком многие. В детстве я этого не понимал, в силу возраста, однако, повзрослев, сам ощутил их холод на себе.       Когда-то у меня был дедушка. Герой войны. На самом деле, я до конца не знал, что он у меня есть: меня от него прятали. Любили говорить, что я умер; что ребёнка в этой семье давно не существует. Задевало ли это меня? Каждый раз. До сих пор больно вспоминать, как меня запирали в подвале и не давали связаться с родным человеком. А вдруг он бы меня полюбил? Хотя бы он… Пожалуйста. Однако меня держали взаперти — неделями, пока он не уезжал обратно в другой город. И даже контактных данных у меня не было.       Свела нас случайная, почти мистическая встреча. Мне тогда было четырнадцать. Я бродил по городу, в поисках хоть какой-нибудь работы целый день, до глубокой ночи, а потом пошёл дождь. Возвращаться не было смысла — не хотел домой. Хотел только сбежать и вычеркнуть из жизни ту часть своей истории, на которую уже не надеялся. Но что-то внутри подсказывало — этот день будет особенным. Тяжело передать, как я это ощущал. Спустя годы думаю, что это было предчувствие, возбуждение перед чем-то новым. Или, если уж так угодно, судьба, что была мне уготована.       Будет слишком мягко говорить о том, что я промок до нитки — меня буквально ударило тогда в мандраж от каждого дуновения ветра. Возможно, я, наконец, заболею и умру? Жалкий конец для такого же жалкого маленького человечка. Мне ведь действительно больше нечего было терять. Так почему же я сомневаюсь? Наверное, потому что до конца хочу верить в возможное будущее. И верить в сопротивление. Оно было яростным: я в очередной раз решил совершить кражу. Хотел рискнуть на очень крупную, но меня одолевал страх оказаться в тюрьме. Как, наверное, любого ребёнка, который хочет покончить со всей серой полосой неудачи и оказаться счастливым. Впрочем, мы не живём в сказке.       С трудом, но я решился.       На перекрёстке, в тени фонаря, лежал человек. Старик. Сначала я подумал — очередной пьяный или обдолбанный наркоман, но что-то заставило меня подойти. Интуиция? Может, смогу его обокрасть? Жестоко, аморально — но что поделаешь? В этом мире выживают сильнейшие. Впрочем, я немного сомневался, смогу ли найти что-нибудь стоящее. Я подошёл тогда к нему и проверил: вроде, отключился. Вокруг людей тоже не было. Шустро прошерстив его карманы, я ничего не нашёл кроме каких-то таблеток. Я не знал, от чего они были, но это заставило меня занервничать: вдруг этому человеку стало плохо, а я решил его обобрать?! Да ему же помощь нужна! Я тут же принялся проверять дыхание и пульс, как умел. Он дышал и сердце билось, но очень слабо. Запаха алкоголя или чего-то ещё не было, как я предсказывал до этого, а такие запахи я отличал безошибочно, не хуже любой натренированной полицейской собаки. Поняв, что ему действительно нужна помощь, я бросился к оживлённой улице. К счастью, она была недалеко. Нужно было просто не пожалеть усилий. Это же о чужой жизни, мне же смогут помочь те, кто более компетентен. Мой пульс бешено колотился в порыве, я начал кричать и звать на помощь, но никто не обратил на меня внимание. — Послушайте! Помогите, кто-нибудь! Моему дедушке плохо, прошу вас! — кричал я, срывая голос. Но в ответ — только равнодушные взгляды, скользящие по мне, как по пустому месту. С каждой секундой внутри меня нарастал гнев: неужели они действительно думают, что я обманываю их? Почему?! Почему бедные не могут иметь настоящих проблем? Почему, если ты похож на бездомного, тебя считают обманщиком по умолчанию? Разве бездомный — не человек? Почему вы не видите меня?! Почему всем так плевать?! Я не в первый раз сталкивался с этим безразличием, ведь оно исходило не только от важных персон, но и от самых обычных людей. Меня распирало от бессилия. Хотелось заплакать, но я не имел права: я обязан был спасти эту жизнь. Хоть ценою своей! Расшибу лоб, сломаю колени, но спасу.       Я начал хватать прохожих за рукава, взывать к ним. Вскоре заметил мужчину в форме — полицейский. Побежал к нему, даже не осознавая, как из глаз побежали слёзы — отчаянные, детские, из последних сил. — Дяденька, пожалуйста! Я вас провожу! Там мой дедушка, ему плохо! Он умирает! — Чего тебе надо, пацан? Отстань, не до тебя! — отрезал он, отпихнув меня так, что я едва не упал. — Дядя, он там, недалеко! Ему плохо! Вы ведь полицейский, разве нет?! Вы обязаны помочь! — закричал я, уже не сдерживаясь. Я словно кричал в пустоту, но ответа не последовало, ни один человек не остановился. Полицейский только что-то буркнул себе под нос, что-то вроде: «Опять эти ваши бомжатские приколы. Никак не успокоятся, всё вымогают». Я хотел врезать ему. Прямо в челюсть, костяшки побелели на пальцах, всё чесалось. Но не мог. Я должен был сдержаться. — Если ещё раз подойдёшь, мальчик, — сядешь. На пару суток. Мозги подваришь. Давай, шуруй отсюда, пока цел. — Что, все взрослые — такие ублюдки?! Хоть на пятнадцать суток закрой, но ты обязан мне помочь! — мой голос дрожал от ярости, однако, как ни странно, именно агрессия, похоже, и сдвинула дело с мёртвой точки: к нам подошёл второй полицейский. Он выглядел моложе и, как ни странно, не стал задавать лишних вопросов. Только выслушал и тихо сказал: — Покажи, где он.       Мы поспешили туда, и он, похоже, будучи более человечен, чем его коллега, сразу вызвал скорую. А первого — того, кто отмахнулся от меня, — начал отчитывать на весь переулок: — Ты что, издеваешься?! Ребёнок пять минут просит о помощи! И никто, ни один прохожий, не остановился! Умирающий человек, а ты орёшь бомжи?! Да тебя на службу вообще кто допустил?! Я молча стоял рядом, смотрел на первого косо, молча, но с тем же презрением, что он, вероятно, испытывал ко мне. Только теперь мы поменялись местами — к счастью, я был слишком переполнен волнением и облегчением за старика, чтобы в мою душу вселилось злорадство. Может, в этом и было моё первое маленькое утешение, но оно не спасло от главного.       После этих событий я потерял веру в человечество.

***

      Дед очнулся в больнице.       Благо, его успели спасти даже невзирая на весь происходящий до этого цирк. Я остался с ним и даже не думал возвращаться домой, представившись родственником этого пожилого мужчины. В принципе, мне было всё равно, был я родственником или нет, но чужую жизнь спасти мне очень хотелось. Думаете, это ради того, что я хочу себе какие-то лавры? Отнюдь. На самом деле... я очень сильно испугался за то, что человек может умереть практически в любую секунду. Практически оказаться на грани, и, когда тебе понадобится помощь, — никто до самого конца её не окажет. Возможно, повезло бы деду, потому что и без меня могли бы его найти, поэтому героем я себя не чувствовал. Однако совесть точно успокоил.       Полицейские оставили меня в покое довольно быстро — здесь их работа была окончена. А я же... дремал недалеко от кровати больного и ждал его пробуждения. Голодный и измученный, но ожидал пробуждения. Хотя, кстати, здесь люди были очень вежливые: одна медсестра дала мне еды и сменную одежду, потому что я второй день сидел, ничего не ел и был в мокрой одежде, практически не покидая этого места. Меня хотели отправить домой, но я рыпался и отказывался даже двигаться.       Я должен убедиться, что этот дед и правда жив. Иначе я себя точно не прощу, что же тут непонятного?! Оставьте меня в покое — вот, что кричал мой дух. И, на удивление, меня правда больше не трогали. Через несколько часов пациент пробудился. — Ох... где я? — аккуратно приподнявшись, поинтересовался тот. — О, Дедушка, Вас почему-то прихватило и Вы упали. Лежали подобно мёртвому на земле. Но я помог Вам. Не знаю, что там врач говорил, но я рад, что Вы живы! — весело протянул подросток, подскочив с дивана. — Вот как. Спасибо, благородный человек. Твой дух действительно сильный, а воля непоколебима, — с чистой совестью протянул дед. — Как тебя зовут, парень? — Меня? Саймон, уважаемый, — улыбнулся я. Манер тогда у меня совершенно не было, так что с дедом я говорить собирался исключительно как настоящий наглый подросток. По крайней мере, была ли у меня мотивация общаться иначе? Я совершенно так не умел. И хотя старался соблюдать манеры, безмерно уважая старика, почему-то не мог говорить более... красноречивее. Ну да, у меня же образования нет. Моя бровь нервно дёрнулась. — А как Вас зовут, дедуль? — Альфред, — без сомнений ответил он. — Саймон... красивое имя. Когда-то у меня был внук с ним... — тише произнёс дед. По нему было видно, что он был в печали. Неужели он искал этого "Саймона"? С ним что-то случилось? Теперь даже мне стало интересно. — Ого! Слишком красивое имя. Приятно познакомиться... но, позвольте. Что-то случилось с Вашим внуком по имени Саймон? — постарался как можно аккуратнее поинтересоваться я, присев поближе. — О да... к сожалению, мой сын-идиот говорит мне, что мой внук уже несколько лет мёртв, но на самом деле я знаю, что этот паренёк должен быть жив. Ни за что не поверю, что внук моей крови так легко погиб. Может, мать у него та ещё... нехорошая женщина, но я видел внука воочию и знаю, что тот был здоров, как бык! — резко, будто с цепи сорвался, начал ворчать дед Альфред, что очень напугало Саймона. Однако погодите. Почему такие странные совпадения? Вряд ли это его дед, но такое странное стечение обстоятельств казалось ему забавным — и он не мог упустить свой шанс. — А какая фамилия у Вашего внука? — Штайн. Саймон фон Штайн, — гордо уточнил дед. — Дедуль... — я потерял дар речи. Я не знал, что говорить. Это же я, Саймон фон Штайн! Мне плевать, что таких Саймонов у нас в стране были тысячами: факт того, что у меня мог появиться дед и того, что сказанное им было правдиво в их семье просто не мог не вселить в мальчика надежду. От переполнявших меня эмоций я просто обнял его, не в состоянии просто выдавить и слова. Даже если эта радость была иллюзией — я до конца хочу верить, что не ошибся; что судьба правда сейчас со мной. — О... Мальчик, аккуратно. Что же ты так? — обеспокоенно поинтересовался он, хлопая меня по спине. — Дедуль... Вы мой дед. Я и есть Саймон фон Штайн, — резко выпалил я. — Что? — он удивился, но потом недоверчиво покосился на меня. — Где ты живёшь, парень? Я, конечно, ничего против тебя не имею, но вряд ли ты мой внук. — Улица ХХХХХХ, квартира ХХ/Х, — моментально выпалил я, но тут же закрыл рот. Чёрт, вот так просто выдать свои данные! Ладно... На мошенника он не очень был похож. А даже если похож, то его старые дряхлые кости точно не справятся с кражей моего и без того бедного дома. Не велика потеря, всё равно не вернусь туда. — ... Бог ты мой, — Альфред покосился на меня и стал прожигать взглядом, осматривая с ног до головы. Он заставил меня встать и покрутиться, трогал бесконечно мои руки и с каждой минутой начинал улыбаться всё сильнее. После того, как меня десять минут крутили, как юлу на месте, дед радостно обнял меня без той ворчливости и подозрительности. Стоп... у меня что, теперь дед появился? Так, стоять! Я же правда не знаю, мой ли это дед! Вдруг я место другого Саймона фон Штайна забираю? Меня аж передёрнуло от этой мысли. Мир ведь не может быть так тесен, ну? Иначе почему я не нашёл деда намного раньше?       Однако потом я понял, в чём дело.       Как оказалось, это действительно был мой дед. Целая история произошла с тем, чтобы доказать "фактами", но этим занудством делиться я бы откровенно не хотел, как и вознёй. Особенно той, что касалась моих настоящих родителей. Упомяну лишь тот факт, что дед Альфред действительно стал для меня тем спасительным глотком воздуха, что вытащил из логова шакалов – и больше отца с матерью у меня видеть повода не было. Переехал к деду на дачу в совсем другой город и наконец-то отправился в школу, как положено детям моего возраста. Я долго пытался осознать это и принять как должное, думаю, как и он, но мы действительно сблизились, пока были в больнице. Даже после выписки я старался не покидать его и помогать не только из благодарности, но и просто... потому что хотел? Хотя, скорее, тогда я ещё чувствовал себя неловко и даже стыдно: мне казалось, что я нагло вру и занимаю чьё-то место, но дед Альфред напрочь отказывался выслушивать это. Может, оно и к лучшему.

Ведь я впервые был рад действительно как ребёнок, полный счастья и любви.

Хоть до конца и верил, что не достоин этого отношения к такому, как я.

***

      После переезда моя жизнь кардинально изменилась.

      Если кратко, то я начал жить как настоящий подросток.       В моей жизни начала налаживаться учёба, к которой я всегда думал, что не имею никакого таланта; начали окружать дорогие моему сердцу друзья, с которыми я всё детство проводил время, радостно гуляя по переулкам знакомых мне мест, лазая по крышам гаражей и каменных домов. Кроме того, как только дед Альфред узнал о моих способностях в рисовании, то тут же отправил в художественную школу. Я без понятия, откуда у деда могли быть такие средства для того, чтобы реализовать всё, о чём я только попрошу. Вот именно поэтому я и не просил! Мне было попросту страшно представить, что было бы, скажи деду открыто о любой мимолётной прихоти. Казалось, что он был способен свернуть горы, хотя такая черта характера мне всегда нравилась в человеке. Признаться честно, я и сам хотел её когда-то обрести.       Я без угрызения совести решил взять в руки холст, желая запечатлеть лучистый фрагмент своего маленького счастья. На моих работах наконец-то стали появляться маленькие, но весьма яркие и выразительные узоры, в будущем превратившиеся в картинку тёплой майской весны, на которой я изобразил дедушкину дачу и наше поле, где он часто любил выращивать различные культуры. На поле, для разнообразия, мне захотелось добавить также нашего любимого лабрадора, которого дед привёз из города, ставшим для меня первым другом, которому я не побоялся открыться. Раньше я никогда не заботился о животных и не понимал привязанность заводчиков к ним, но я весьма быстро проникся любовью, стоило только попробовать.       Ещё никогда в жизни мне не удосужилось видеть сияющие голубые глаза, в которых читалась человеческая мудрость, понимание и простодушие. Лабрадора мы называли Вером, и хотя он выглядел весьма молодо, был активным псом, однако всегда сидел со мной и не творил пакостей. Даже сейчас, рисуя, он сидит рядом и задумчиво поглядывает на холст, яростно виляя хвостом из стороны в сторону. Ну или мне хочется верить, что этот умный взгляд несёт некоторый смысл? И, буду надеяться, не разрушительный, а то моя скромная комната часто страдала от шалостных нападок.

...

Это случилось за чёртово мгновение.

— Да чтоб тебя, Вером!! — слышатся крики из комнаты, но я не мог злиться на этот золотой комок шерсти, что прыгнул на холст и перевернул холстом несколько банок с краской. Я не был даже расстроен, что он испортил мою работу, хотя потом ему пришлось ещё долго отрабатывать передо мной! Этот скулёж и моё нежелание уделять псу время отпечаталось на нём особенно сильно. Но и поделом ему. — Потом я всё равно её перерисую... — уверенно пробормотал я тогда себе, после чего отправился на кухню и решил перекусить. Моё удивление от того, сколько вкусностей я там нашёл? «Сладостный рай» — подумалось мне этим восхитительным днём, наслаждаясь поеданием клубники и персиков, соки которых стекали по моим рукам, а вокруг стояли мягкие запахи свежей черешни. Тогда я настолько безудержно давился всем этим, будто приехал из голодного края и никогда не ел подобных угощений. Такие привычные фрукты и вкусная еда казались для меня сном, от которого не хотелось никогда просыпаться.       Почему люди не ценят то, что им дано с самого рождения? Или они приобрели своими силами. Почему такие вещи они считают чем-то простым и обязательным, постоянным? Меня терзал этот вопрос на протяжении целых нескольких недель, из-за чего я много думал о том, что многим очень повезло с тем, где они родились. Или в какой семье. Даже сейчас я понял, как мне повезло в этот миг, когда я мог глубокой грудью вдохнуть свежий и прохладный воздух, насладиться свободой. В этом было что-то своё... умиротворяющее и близкое духу. Не знаю, почему, но я даже заплакал от этих мыслей.

Цените каждый миг, и помните, что вы его достойны.

***

      И всё бы ничего, если бы в моём будущем не появился человек, что умудрился изменить его спустя несколько лет.

      Тогда я переехал уже в город, поступив в неплохой университет с хорошим аттестатом. Интенсивно учился и не позволял себе бездельничать, постарался как можно скорее найти работу для того, чтобы не сидеть у деда на шее. Он с удовольствием поддержал меня в этом и не посмел отговаривать, уповая на то, что я вырос и пора бы мне становиться самостоятельным. Сейчас, вспоминая об этом, я искренне благодарен деду за эту возможность и принятое им решение наконец отпустить меня во взрослую жизнь, ведь именно в ней я смог в будущем встретить свою будущую жену и двух лучших друзей. Неописуемо сложно передать насколько лучших...       Эта встреча была за игрой на фортепиано.       Я услышал тогда чудотворную мелодию в одной из комнат актового зала в своём университете. Лишь из исключительного любопытства мне захотелось заглянуть туда, чтобы узнать, у какого человека был такой трепещущий талант, задевающий потаённые струны моей ещё тогда детской души. Её выступление отдавало очень тяжёлой мелодией, взывающей к чему-то тёмному и ужасному в глубинах каждого, но сама мелодия была чертовски грустной. Такой, что этого человека хотелось обнять и больше не отпускать, позволив хоть немного эгоистично утешить хотя бы так. Казалось, что уже ничего не поможет. По красиво бегающим маленьким пальцам по клавишам мне казалось, что эта девушка выворачивает свою израненную душу наружу, нарастая темп с каждым разом, а в конце — громогласно обрывая повествование истории. Словно у неё не было конца.       Только тогда я, ощутив холодный пот, стекающий по мне, обратил внимание, что играла на этом инструменте темноволосая девушка в очень строгой чёрно-белой одежде. Она покорила мой взгляд своей статной фигурой, а её игра вызвала дифирамбы отклика в сердце, хотя сознание неистово шептало о том, что ужас этой мелодии скрывался не в её трагичности, а правдоподобной реальности, о которой я посмел забыть под влиянием счастливой юности.       Я не решался зайти, наслаждаясь персональным выступлением в пустом зале, в центре оперной которой сидела эта таинственная незнакомка. Лишь под конец мне на плечо упала тяжёлая мужская рука, заставляя чуть ли не подскочить от неожиданности. — Не засматривайся, мой друг. Я бы не пожелал тебе быть скованным этой нечестной и очень лицемерной женщиной, — послышался за моей спиной голос. Эту реплику я запомнил надолго, и не задумываясь о том, чтобы повернуться и увидеть лицо своего собеседника. Он не отпускал меня, будто и сам с не меньшим интересом наблюдал за этим несчастно увядающим на глазах цветком, пока она, наконец, не остановилась и не взглянула на нас.       Её глаза отдавали морским бризом.       Они напомнили мне изумруды.       Имя этой девушки было весьма говорящим. Как мне сказал тот таинственный незнакомец, что успел напугать меня на пороге в актовый зал, её звали Камиллой. Мне показалось это весьма необычным именем, ведь в наших реалиях так легко его и не встретишь, потому запомнилось довольно быстро.       Тот парень представился мне Германом. Довольно часто мне везло встречаться с ними, хоть и были мы на совсем уж разных факультетах. А через какое-то время мы раскрыли таланты друг друга, встретившись на осеннем выступлении и вступив в одну команду. Точнее, Герман заметил знакомое лицо и решил, что их команде как раз не хватает художник. Я не знал, откуда он успел так много разузнать обо мне, однако то, какой информацией и мудростью обладал в будущем этот человек — я и вовсе не мог себе вообразить.       Каждый разговор с ним казался мне усладой: Герман умел слушать и правильно преподнести себя, у него была прекрасно поставленная речь и сильная идея, которую он доносил каждому, с кем имел только дело. Казалось, что у этого человека будет превосходное будущее. Однако, как я успел отметить по его скромным рассказам, он не гордился этим талантом. Но вот ему я завидовал по-настоящему белой завистью, хоть и не был обделён какими-то своими сильными сторонами. Свои картины я каждый раз рисовал в каморке или на природе, желая передать полностью мир таким, каким его видел, на всякий холст, — вот это Герман называл даром.       Каждый раз он был скромен и отказывался говорить что-либо о себе: часто из его уст вылетали какие-то интересные факты или новости, рассуждения и рассказы, но никогда — что-то о его жизни. И когда я пытался посмотреть в его глаза и лицезреть, какую правду внутри себя хочет скрыть этот человек, он отвечал мне мимолётным взглядом карих глаз, не позволяющих увидеть в них больше тёмных оков. Меня злило, что этот парень всегда готов был выслушать меня и мои проблемы, что был готов помочь в трудные для меня минуты, о которых я не мог поделиться даже с дедом, но он — никогда не говорил о своих. Лишь отмахивался и переводил тему.       Замыкала этот круг своим присутствием аристократичная Камилла. Она была выходцем из самой настоящей семьи с далёкими корнями в немецкую элиту: её манеры и родословная, её стать и натура выглядели донельзя идеальными. С такой женщины я хотел списать настоящий портрет и сохранить для других поколений. Я бы мог назвать эту женщину той, в кого моя душа влюбилась, но Герман постоянно, стоило только мне остановить свой взор на ней подолгу, напоминал о том, что я могу совершить очень большую ошибку. Это звучало весьма странно из его слов, ведь, по сути, они были друзьями? Герман и Камилла выглядели чертовски близкими, но в отношениях в университетские годы не были.       Камилла была женщиной почётной и очень много любила рассуждать о высоком, хотя в первые месяцы знакомства мне казалось, что она весьма молчаливая и сдержанная. Первое мнение обманчиво? Какое-то время она умудрялась даже бесить меня своей вычурностью, пока не успел полюбить её волевой характер. Казалось, что она превосходно дополняла место рядом с Германом, но с каждым годом общения я понимал, что она ему не подходит. Что-то в её образе озаботило меня. Причём приметил это, когда предложил изобразить девушку на холсте, и та не отказалась.       Только тогда я понял, что людей её природы называют кошкой — в её глазах читалось грубое равнодушие и тщеславие, что мигом оттолкнули меня. Я даже не смог закончить её портрет и сжёг его, сказав, что моя собака сгрызла его. Камилла не обиделась. Зато вот я понял, о чём именно предупреждал меня Герман. Она им пользовалась.       Но даже так Камилла продолжала оставаться нашей горячо пылкой и любимой подругой, хотя большую часть времени я проводил с Германом самостоятельно. По крайней мере, я посчитал своим долгом отбить чужое внимание на себя, позволив себе эгоистично предложить такую грубую помощь. Он не отказался, но обсуждать мы это не стали. Я решил сделать рискованный шаг и уделить Герману всего себя.       Он был прекрасным человеком и я не жалел о времени, которое тратил на него. Да я даже не тратил, я буквально жил его словами, ведь именно они позволяли мне добиваться большего и быть увереннее в себе. Я даже решился отправить свои первые работы на выставку, и именно под его руководством поверил в себя и пошёл на первое собеседование в совсем скромную галерею. В нём было столько жизни и дружелюбия, он делал всё, чтобы помочь мне пробиться выше и выше. Для него это не казалось большой трудностью, хотя для себя он никогда и ничего не делал.       Каждый раз следует мне только подумать о том, что Герман творит чушь, будто совсем не ценил то, что имел, я готов был изнывать от боли — вот настолько мне была ненавистна идея и мысль Германа о его жизни.

Он говорил, что ни к чему не стремится.

Говорил, что будет доволен только нашим счастьем.

      «А как же твоё, Герман? Ты продолжаешь заниматься делом, ты продолжаешь говорить и следовать чему-то своему, и оно имеет смысл. Имеет талант, но не имеет душу. Даришь людям надежду и веру, но не хочешь верить сам в то, что человечество всё ещё живо, где труды твои достойны увидеть свет».       Вот, каким он был человеком.       Наставником и настоящим глупцом.       Как-то раз мы отправились вдвоём гулять по городу и вернулись только на рассвете. Со времён первой встречи мы только сейчас смогли вырваться и поговорить друг с другом о низменном. Я специально организовал эту встречу, чтобы поставить крест в этом и понять причины и следствия. Я тогда взял с собой холст и карандаш. Принялся рисовать закат, который мы решили встретить, празднуя день рождения Германа. Не любил он праздники, так что даже Камилла не знала, когда у него этот скромный день. А ведь тогда Герман ездит к одному дереву, которое называл своим другом. Вы назовёте это болезнью? Он без шуток стоял перед ним на коленях, подобно тому, как если бы встречал свою казнь. Герман выглядел тогда как человек, которого сломали. Я запечатлел это и молча рисовал, но пока рисовал — разрывался.       У меня было множество вопросов.

...

— Скажи, Герман. У тебя ведь есть что-то, о чём ты думаешь, но продолжаешь молчать по сей день. Я давно заметил, что в тебе заснуло что-то человеческое. Давно ли ты отказался от своей цели? Не смотри на это дерево так, будто оно — последняя отрада твоих возможностей. В тебе ведь столько талантов, правильно ли ты поступаешь, что губишь себя?

— Саймон. Ты правда думаешь, что об этом есть смысл говорить? Не все человеческие возможности готовы исполниться. Особенно сейчас. Иногда надо уметь принять и смириться с реальностью. Не у всякого человека есть талант, не у всякого есть желание развивать дарованные им таланты. А у кого-то и вовсе нет возможности. Мир так несправедлив.

— Но это же не повод губить себя, не находишь? Ты можешь стать великим человеком, если не будешь сдаваться. У тебя есть шансы и способности, от которых ты отказываешься ради... чего? Я ведь вижу, что Камилла использует тебя. Что происходит между вами? Не ставь на себе крест, эй.

— Я помогу тебе в твоих трудностях, как помогу и Камилле. Но о моей мечте нет никакого смысла думать, как и целях. Думай о себе, Саймон. Подумай о себе.

Это был очень странный, но по-своему символичный для меня разговор. Что, чёрт подери, случилось в его жизни и что это за отношение ко всему?

Что Камилла сделала с этим человеком?

...

      После этого разговора он куда-то уехал.

И я его больше не видел.

      С Германом мы общались плотно целых несколько лет, прямо до выпуска из университета, но на выпускной он не приехал, а сам — исчез со всевозможных радаров. Никто не знал, куда пропал человек после получения диплома. Словно его никогда не существовало. Я не знаю, куда он пропал. И начал паниковать, ведь это был друг, который был для меня как вся моя жизнь, ведь он смог стать для меня нечто новым, близким и родным. Я тогда ещё пытался копать под Камиллу, чтобы уличить её в странностях и не позволить Герману связываться с ней, хоть как-то помочь ему справиться со всем этим и вновь воскреснуть. Однако именно в этот момент проглотил все эмоции и пытался узнать что случилось с Германом у неё. Она была ближе всех к нему даже тогда, когда именно я пытался сделать самый широкий шаг в его жизнь.       Она молчала.       И будет молчать в будущем.       А я буду лить слёзы и думать о том, куда пропал мой друг.       После этого очень много картин посвятил я Герману. Неделями я рисовал каким помнил его, неделями рисовал его мучения и радость, я бережно собирал все наши фотографии и хранил в альбомах. Я с безумием в глазах собирал все сувениры и подарки, и всё, что напоминал о Германе. Он был мне ближе всех. Я пытался найти его на старом доме, пытался пробить по номеру — вещи и телефон он оставил здесь. Ничего не говорило о его существовании, а Камилла и вовсе... уехала. Ей предложили гастроли, а она, словно ничего не случилось, с радостью приняла тогда приглашение. Наша последняя встреча запомнилась мне её невинной, но незабываемо коварной улыбкой.

      Герман, да куда ты свалил?

Что она сделала?

Что ты сделал?

У меня столько вопросов.

Я не пожалею сил и найду тебя, ты понял?

***

      Через несколько лет умер дед.

Герман знал его. Даже любил как родной внук. А ведь мы много времени проводили у меня дома, гуляли по полю и наслаждались рассказами. Он правда был мне даже больше, чем братом. И всё равно не приехал. Моё сердце обливалось кровью, хоть я и был теперь с человеком, которому посвятил свою новую жизнь.

С неизвестного счёта пришли деньги.

Это была большая сумма.

В ней говорилось, чтобы я возложил на могилу деда цветы.

***

— Папа, папа! Представляешь, пока я гуляла на улице, ко мне подошёл один дядя! Он гулял по мосту, поглядывая в сторону прекрасного солнца, и... отдал мне этот лист, — девочка протянула небольшой потёртый по углам конверт. Вид у него был изрядно потрёпанный, будто эту несчастную бумагу пытались не только смять. Но меня больше смутило... что это был за мужчина. Я начинаю переживать за мою дочку. Моё сердце до ужаса колотилось с такой силой, как никогда раньше. — Я не знаю этого мужчину, — мямлила девочка, затихая с каждым словом, — но он сказал, что знает тебя. Его улыбка была такой... странной? Он сказал только "Отдай это ему. Он поймёт, правда, Саймон?". Кажется... это было так, — с максимально возможным актёрским мастерством попыталась повторить речь девочка.       Моё сердце остановилось.       Что-то внутри груди до ужаса сжалось ни то от боли, ни то от тоски. Неужели он вернулся? С отчаянием я вырвал лист бумаги из её рук. Дочь изумлённо взглянула на меня, предвкушая мою дальнейшую реакцию, но на её лице не было испуга от таких неожиданных действий. Будто весь мир знал всё, кроме меня. Или это я себя накручиваю, и она просто была понимающей — вся в свою мать.       Я принялся судорожно раскрывать конверт, моля о том, чтобы это был он. Пальцами я прошелестел несколькими листами, боясь заглядывать и вчитываться в то, что там было. Не знаю чего я боялся больше всего: узнать хорошие или плохие вести, но я точно знаю, что мне нужна хоть какая-то информация о нём. Разбитом и потерянном, прямо как я в далёком детстве. Ты был... не просто моим другом — ты был настоящим братом. После того, как ты уехал, я больше не мог связаться. Но я помню, каким был твой голос в последний раз... ты тогда расстался с этой женщиной. Даже сейчас я помню его – до ужаса спокойный и безразличный.       Пожалуйста, брат... Пусть это действительно будешь ты. Я уже потерял всякую надежду не только найти, но и в принципе встретить. — Кстати... он отдал мне ещё и эту куколку. Сказал, что ты знаешь, кому она принадлежит, — прошептала девочка, положив её рядом с отцом. Мужчина не обратил совершенно никакого внимания, но он знал, о чём она говорила. Знал просьбу этого человека. Ещё несколько минут колеблясь, я не решался... пока моих глаз не коснулась строка.       «Это письмо я хочу посвятить своему хорошему товарищу... »       Я заплакал. Это правда твоё письмо.       Дочь тут же с расстроенным взглядом начала меня утешать, усевшись рядом со мной и крепко обняв за плечо. Она не читала письма, но чувствовала восторг и печаль вместе со мной. У меня просто не было слов и мыслей о том, как стоит воспринимать всё написанное... Она гладила меня по спине и просила не грустить, потому что ей тоже становится чертовски больно на душе. Но я не мог остановить свои слёзы и был точно похож на ребёнка лет девяти, а ещё я хотел просто закричать: меня просто разрывало изнутри, я не могу это передать...       И ведь вопрос был только в том, что я чувствовал в этот момент: были ли это слёзы радости или же глубокой скорби от потери лучшего друга? Я не мог дать ответ.       Я никогда не смог бы его дать.       Спустя несколько минут всхлипывания и слёз, я пришёл в себя и смог справиться с очень мизерной толикой той боли, которую испытывал сейчас. Я не хочу выпускать это письмо из рук и выполнять его просьбу, но понимаю, что должен это сделать, потому что я хочу подарить ему свободу, которую он заслужил. Именно сейчас я не имею права быть эгоистом. Не сейчас. Но рука сжечь эти листы не поднялась: мне нужно было очень о многом подумать прежде чем так просто смириться.

***

      Когда семья пошла спать, я вышел на балкон и глубоко вздохнул, смотря на звёздное небо. Я не знал, что думать или что говорить – такое чувство, будто во мне что-то умерло. Как и в нём, когда его оставила возлюбленная. Однако, здесь я чувствовал и свою вину, что не догадался ни о чём и не помог. Какой же я тогда друг? Я снова взял в руки эти листы и медленно, боясь даже дышать, вновь перечитал их. — Я не знаю, что говорить, брат. Просто не знаю, как реагировать... но хочу верить лишь в одно: надеюсь, что ты будешь счастлив там, где восстанешь подобно фениксу, — шептал я, опустошенно попивая крепкого абсента наедине с этой ночью. — Я готов отпустить, — старался убедить я себя, вытирая слёзы, — и пусть пепел твоих мыслей не коснётся более земли и ты встретишь упокой, — продолжил я свою монотонную речь, после чего взял зажигалку и медленно стал поджигать один лист за другим. Я развеял их по ветру, запомнив каждое твоё слово. Отпечатав каждое в своём сердце, ведь это было единственное, что ты оставил после себя настоящего.       Когда я захотел сжечь и конверт, то оттуда вывалилась твоя фотография, где мы всей компанией сидели в одном из твоих любимых кафетериев, и где ты улыбался, тепло и радостно обнимая Камиллу и чокаясь со мной кружками кофе. Нас тогда было трое... ты, Камилла и я. Вместе и навсегда – так было подписано это фото твоим почерком.

20 мая, 1998 год.

Спасибо тебе, Герман.

За то, что появился в моей жизни и направил её на путь истинный.

      Одна из картин упала за моей спиной.       На ней был изображен тот самый май.