Созвездие Зимней Девы

Берегитесь разочарований, ибо впечатления бывают ошибочны. Вещи редко бывают такими, какими кажутся. А женщины – никогда. Лютик. «Полвека поэзии».

Библиотека Каэр Морхена была одной из наиболее уцелевших и обжитых комнат. На массивных стеллажах хранился кладезь ценных свитков, рукописей, внушительных томиков с виньетками и пёстрыми гравюрами, содержащих сведения о всевозможных бестиях. Весемир сидел в плетёном ивовом кресле возле Цири. Сама девочка дурашливо болтала ногами и поглядывала в окно: ей не терпелось оставить пыльную библиотеку и вернуться на маятники. Поодаль от них за столиком устроился поэт. Высунув кончик языка и бубня под нос, с увлечённым видом набрасывал что-то на бумаге. В какой-то момент взор его зацепился за замысловатый переплёт — там изображалась полуобнажённая девица в весьма любопытной позе. Лютик тихо, чтобы не помешать занятиям, потянулся к книжице. “Интересно, кому пришло в голову спрятать это чудо между Physiologus и Большой энциклопедией минералов?” — хихикнул бард и зашуршал листами. Изредка он отвлекался от подробных иллюстраций, прислушиваясь к разговору. — Хорошо, дева. С вервольфами мы разобрались, — Весемир обмусолил пальцы, перелистывая страницу толстого фолианта. — Эй, хватит витать в облаках! — Я и не витаю, дядя Весемир, — отрываясь от оконца, отозвалась Цири. — Ну что ж, тогда послушаем, что тебе известно о вампирах. — Хм… Вампиры не живые мертвецы или восставшие из могил проклятые, а существа, которые попали в наш мир во время Сопряжения Сфер. — Очень хорошо. Продолжай. — Хотя вампиры избегают солнца, его лучи на самом деле не смертельны для большинства из них. Их укус не превращает других людей в вампиров, и их нельзя отогнать чесноком или святой водой. — Умница. Что тебе известно о классификации? — Вампиры клакси…фицируются на три группы. Низшие — гаркаин, фледер и экимма, вампиры переходовой стадии… — Переходной, девочка. Назови их. — Брукса, муля, катакан, носферат и альп… Бард хмыкнул, вспоминая, как они со спутником носились по Вызиме, пытаясь изловить зловредного кровососа. И хоть с тех пор прошло немало времени, Лютик видел всё так ясно, словно это было день назад. Пожалуй, именно к тому моменту и произошли события, подтолкнувшие его к дальнейшим недомолвкам и приведшие к весьма неоднозначным последствиям. Он вздохнул и потянулся к припрятанной за свитками фляге. — …а теперь взгляни на эту сук… особь, — продолжал бухтеть под боком Весемир, показывая Цири чёрно-белое изображение экиммы. Однако тут же крякнул, низко опустив седые брови, едва заметил подрисованные к картинке гениталии. — Ядрёна вошь, это ещё что такое?! Старик быстрее молнии перевернул страницу. — Оставим пока экимму. Давай поговорим о катаканах. Цири поморщила носик, глядя на грозную тварь, и принялась цитировать заученные сведения. Добравшись до перечисления уязвимых мест нетопыря, она услышала громкое сопение. — Дядя Весемир, — соскочив с табурета, позвала девочка. — Дядя Весемир, мы не закончили. А как же брукса, муля, носферат и альп? — Об альпах могу рассказать и я, — отозвался Лютик. — Ты? Но ты ведь поэт! — Поэты должны знать всё, — высокопарно проговорил трубадур. — В противном случае мы бы себя компрометировали. Учиться надо, дорогая Цири, учиться. К тому же я нередко странствовал вместе с Геральтом, а путешествия бок о бок с ведьмаком рано или поздно выливаются во встречу с какой-нибудь тварью. — Расскажи, Лютик, расскажи, как вы путешествовали! Наверняка это ужасненько интересно! — У тебя же, вроде как, занятия? — Но дядюшка Весемир ведь спит. — Железная логика, — усмехнулся Лютик. Он ловко задвинул похабную книжонку обратно между Physiologus и Большой энциклопедией минералов. — Ну, садись и слушай.

***

Лютик прикусил язык и страдальчески вздохнул. Увлёкшись, он и не заметил, как обмолвился о Йеннифэр. Сначала были безобидные истории: о чёрте-дьяволе из Доль Блатанны, знакомстве с допплером из Новиграда, о плаванье на Алчущей Сирене и погоне за альпом по улочкам темерской столицы. Однако следом он упомянул о заварушке в Драконьих Горах. Зачем? Поэт и сам не мог сказать. Вот только Цири мигом заинтересовалась темнокудрой чародейкой. — Когда-нибудь ты обо всём узнаешь, — прошептал поэт. Чтобы говорить об этом, требовались силы и гораздо большая готовность.

***

Трисс медленно надиктовывала строки “Цветка Эттариэли” — известной эльфьей баллады, попутно расхаживая вокруг стола, за которым, скрипя пером, корпела девочка. — Не отвлекайся, Цири, сосредоточься на уроке. И прекрати размазывать чернила по бумаге. Цири кивнула, отирая щёку тыльной стороной руки, при этом лихо растёрла маленькую кляксу по лицу. Трисс покачала головой, взяла платок и сбрызнула душистой жидкостью, а после мягко провела по нежной коже. — Чем это так вкусно пахнет, Трисс? — Это лосьон из миндальной вытяжки. — А что в других баночках? — протянула та, указывая на внушительный запас косметики. — Расскажу, если грамотно напишешь весь диктант, — улыбнулась чародейка. Цири поскребла пером за ухом и кивнула. Меригольд накинула на плечи кружевную шаль, распахнула окно и вернулась к балладе, говорила тягуче и отчётливо, чтобы девочка успела записать каждое из предложений: Yviss, m’evelienn vente caelm en tell Elaine Ettariel, Aep cor me lode deith ess’viell Yn blath que me darienn Aen minne vain tegen a me Yn toin av muireann que dis eveigh e aep llea… — На чём остановилась? — сделав паузу, спросила Трисс. — Последние строки: Yn toin av muireann que dis eveigh e aep llea, — высунув язык от напряжения, ответила Цири. — Молодец, схватываешь на лету. Теперь переведи и можешь немного отдохнуть. Цири нахмурилась, глядя в бумажку, и неуверенно начала переводить: — Любить тебя — вот моя цель, как смерть… несомненная… Дальше сложненько! Дети с Острова говорили проще. — Дети с Острова разговаривали на скеллигском жаргоне. Но ты учишь не жаргон, а классическую Старшую Речь. В этот раз я переведу, но к следующему занятию ты выучишь отрывок наизусть. Поняла? Ну, слушай, дева: Любить тебя — вот жизни цель Бесспорная, как смерть. Прекрасная Эттариэль! Позволь же мне посметь В груди встревоженной нести Воспоминаний клад. От злого времени спасти Твой голос, жест и взгляд. — Как красиво! — хлопнула в ладони Цири. — Нравится? Перевод сделал наш общий знакомый. — Лютик? — Он самый, — отстранённо отозвалась чародейка. — Трисс! — вдруг воскликнула девочка, вспоминая нечто, не дававшее покоя. — Что, дева? — Кто такая Йеннифэр? С лица волшебницы разом схлынула вся краска, даже за слоем пудры проглядывалась мертвенная бледность. Цири терпеливо сидела, ожидая от неё малейшего ответа, но, когда безмолвие затянулось, вскочила со стула и сердито топнула ногой. — Почему вы все делаете такие лица и молчите?! Никто не отвечает мне, никто! Геральт корчит мрачные мины, Лютик бубнит что-то о том, что я сама узнаю. А теперь и ты туда же! Это нечестно! — Не злись на нас, дитя, — мягко попросила чародейка, беря её ладони в свои руки. — У каждого есть то, о чём непросто говорить. Ты ведь должна понимать. — Понимаю, — зажмурилась Цири, отгоняя от себя воспоминания о Цинтре. — Ну, ну, не вешай нос, — Трисс пригладила пепельную чёлку. — Пойдём, я покажу тебе, как делать макияж. Это очень улучшает самочувствие.

***

Лютик в полудрёме крутился на скрипучей неудобной койке. От каменной стены шёл сквозняк, но его отчего-то кидало в жар. Из глубины сознания доносился глухой голос Трисс. “Отступись! Не повторяй моих ошибок”. “Оставь его. Не мучай!”. “Откажись”. “Отступись”. Лютик сердито мотнул головой, уже не отделяя сон от яви. Вскоре образ чародейки рассыпался на мириады звёзд. Звёзды закружились, мельтеша до ряби в глазах, завертелись в пёстром хороводе. Выстроились в знакомую фигуру Зимней Девы. Дева, к изумлению поэта, глядела с неба изумрудными глазами. А за ней из-за туч быстро проступало незнакомое ему созвездие. У созвездия были фиалковые глаза.

***

Лютик проснулся весь в поту, откинулся обратно на подушку, стискивая тюфяк до онемения в кистях. Он осмотрелся. Кругом стояли тишина и глубокий синий сумрак. Только в окна бился ветер. Бард нашарил под кроватью сапоги, накинул на себя кафтан, зажёг фитиль каганца и, прихватив лютню, выскользнул наружу. Коридор, как и всегда, был полон шорохами крыс. В тускло освещённом холле оказалось пусто. Лютик выдохнул — сейчас он предпочёл бы одиночеству компанию кого-нибудь из ведьмаков, даже неотёсанного Ламберта. Но обитатели крепости крепко спали. Трубадур вздохнул ещё протяжнее и растянулся на медвежьей шкуре у камина. Устроил на коленях лютню и задумчиво провёл по струнам, глядя на бушующее в жерле пламя. Он поморщился и задержался пальцами на грифе. А затем ни с того, ни с сего затянул печальную балладу Эсси Давен о достойной сожаления судьбе покинутой любовницы. “Интересно, как там Куколка?” — подумал Лютик, ощущая пробежавший по телу холодок. Вскоре на ступенях раздался тихий топот. Трубадур не обладал, подобно ведьмакам, обострёнными чувствами, но даже он смог уловить, что шаги принадлежат ребёнку. “Цири?”. Со стороны кухни действительно вынырнула пепельная макушка. — Ты чего не спишь? — удивлённо бросил Лютик. — Кошмары, — Цири странным взглядом вперилась в стену из огня в камине. Затем вдруг дёрнулась и посмотрела на поэта так, будто увидела только теперь. — А ты что здесь делаешь? Тоже не спится? — Вроде того, — буркнул поэт, отгоняя от себя леденящий образ. — Лютик, — Цири опустилась на шкуру, рядышком с мужчиной. — Трисс задала мне выучить “Цветок Эттариэли”, а ещё зачитала отрывок в твоём переводе. — “Цветок Эттариэли” — моя особая гордость. Рад, что ты о нём упомянула, — не удержавшись, спесиво выпятил грудь поэт. — Я ведь, к тому же, обогатил эльфью мелодию. Надеюсь, Старшие Народы когда-нибудь услышат эту версию. Говаривают, эльфки и дриады невероятно музыкальны. Намного музыкальнее людей. — Музыкальнее тебя и Дрогодара? — она прижала голову к плечу и недоверчиво уставилась на поэта. — Взгляни на мою лютню, — сказал Лютик, вкладывая её в руки девочки. — Ууу, красивая! — Цири невесомо провела по ней ладонью. Это был прекрасный инструмент из лёгкого искусно инкрустированного дерева с изящным, резным грифом. — Помнишь ведь историю о Доль Блатанне? Эта лютня досталась мне от Старшего Народа, милая Цири. Дар эльфки. Мы позаимствовали у них много полезного, — ему тотчас припомнилась резня у обоза. Трубадур посерьёзнел, шепча себе под нос: — А взамен оставили только ненависть и море крови. Девочка, однако, обладала чутким слухом. Нахмурилась, поджала губы. “Ужасненько. Ужасная несправедливая несправедливость!”, — она крепко стиснула кулачки. — Не корчь такие рожи. Юным девам это не к лицу, — усмехнулся бард. — Хочешь, я исполню продолжение баллады? — Хочу, — отмерла Цири. Лютик ударил по струнам. Раз, другой, третий. Покрутил колки, настроил инструмент и начал играть. А потом запел. На звучном, мелодичном Старшем Наречии.

***

Геральт с удивлением обнаружил, что комнатушка Лютика пустует. Он ещё вчера заметил, что поэт чем-то озадачен. Конечно, трубадур держался, как обычно: доводил до белого каления Ламберта, говорил такие вещи, что Эскель зажимал Цири уши, перешучивался с Койоном. Но за этим всем ведьмак угадывал тревогу и растерянность. Он без особого труда увязал такое поведение и беседу трубадура с чародейкой. Однако днём так и не смог улучить момента, чтобы допытаться до причин. От взора Геральта не скрылось, что постель поэта разворочена, а простыня сбилась в угол. Так же выглядела койка Цири, метавшейся в подобии агонии. Бредившей, просыпавшейся в слезах. “Какого дьявола ему приспичило шататься по ночам?” — раздражённо буркнул Геральт. Раздражение лишь возросло, когда он не застал поэта ни в библиотеке, ни в западной, ни в вечерней залах. — Куда этот кретин… — тот лязгнул зубами, но осёкся, различая тонкий перебор струн. Звуки доносились из холла. На лестнице он уловил и голос трубадура. Серебристый, звонкий и проникновенный. Как всегда. А затем обрывки звуков сложились в одинокое пение. Мелодийка обрела слова, от которых по спине невольно поползли мурашки. Зимняя дева вздыхает во тьме, В плаче её белоснежная вьюга. Прячется дева от гнёта извне, Прячется в крепости верного друга. Снятся ночами ей мрачные сны, Вертится дева, вздыхает с тоскою. Сил наберись, потерпи до весны, Страх уплывёт, станет пеной морскою… Лютик, словно ощутив чужое приближение, отнял пальцы от струн и обернулся к мужчине. На лице играла полуулыбка. Он приложил палец к губам: на его коленях тихонько посапывала Цири.