Созвездие Зимней Девы

Король безгранично любил свою супругу, а она всем сердцем любила его. Такая любовь просто не могла не окончиться трагически. Флоуренс Деланной. «Сказки и предания».

Баня пылала жаром: в печке трещали ясеневые дрова, воздух буквально гудел и дрожал от духоты. Геральт и Койон, обливаясь потом, хлебали холодное пиво — перед тем, как засесть в парилке, мужчины закопали жбаны с алкоголем в дворовый сугроб. Эскель охаживал себя по бокам берёзовым веником. Лютик с поразительной сосредоточенностью натирал отросшие до шеи пряди порошком мыльнянки. Ламберт к ним не присоединился. Сначала противился растопке, брюзжал, мол, все они, как бабы, только переводят лишние дрова. Однако трубадур — в вопросах ухоженности ещё более принципиальный, чем Трисс, довёл его до бешенства, но вынудил заняться топкой. — Эй, не выпивайте всё! — выпутывая пальцы из волос и подрываясь к ним, окликнул Лютик. — Оставьте мне. Он притулился на узкой скамье между ведьмаками, подхватывая с табурета жбан с огромной пенной шапкой. Хлебнув немного, с прищуром поглядел на Геральта. — Кажется, за время нашей разлуки ты успел обзавестись новыми шрамами, — Лютик указал на красно-бурое давнишнее ранение, выступавшее из-под обмотанного на бёдрах полотенца. Уже зарубцевавшееся и затянувшееся, оно выглядело как безобразный след укуса. Будто бы оставившая его бестия отгрызла от бедра часть плоти. — Успел, — помрачнев, буркнул ведьмак. Вспомнилась дорога к Бругге. Сворот к развилку Хотли и Ины. Мехунское Урочище. До смерти напуганный Йурга. Стая злобных тварей. Взмах меча. Кровь. Крик купца. Вой. И темнота. Поездку на телеге до Заречья он почти не помнил и, если честно, не хотел бы вспоминать. — Геральт? — обеспокоился Лютик, пихая его в плечо. — Ты не задремал, часом? Тот дёрнулся и отмер, слегка пожал чужую руку, отводя в сторону. — Стареешь. Скоро будешь как Весемир, засыпать посреди беседы. Геральт продолжал безмолвствовать. Но Лютик не был бы Лютиком, если бы тоже промолчал. — Ну что там со шрамом? — упёрся поэт, которому не удалось сдержать распиравшей изнутри пытливости. — Оставь его, — бросил из угла Эскель, не переставая хлестать себя веником. — Если тебе полегчает, могу рассказать о своих шрамах, — рассмеялся Койон. — Без обид, Койон, но у тебя они не столь занятны, — поморщился Лютик. — Да и что потом прикажешь делать с этой информацией? У Геральта что ни шрам — то история, достойная баллады… — Ладно, ладно. Мы поняли, что тебя интересуют только шрамы Геральта. Эскель из своего угла поддержал Койона лёгкой ухмылкой. Оба залились беззлобным хохотом. — Смейтесь, смейтесь, — надулся Лютик. — Это просто зависть, не иначе. Не всем повезло быть воспетыми в балладах. — Куда уж нам. Трубадур поднялся с места, подхватил ушат с водой и опрокинул на себя. Чудом удержал сползающее с бёдер полотенце. Передёрнулся, отфыркиваясь, разметал потяжелевшие от влаги пряди. Отёр уголки глаз, прояснил размытую картинку и вдруг остолбенел: Геральт глядел исподлобья. Взор был странный — глубокий, гипнотический, почти что жалящий. Лютик был знаком с такими взглядами. Ощутил, как что-то в нём похолодело. Поленья затрещали громче, воздух забурлил от жара. Гул сложился в тихие слова: “Оставь. Откажись”. Бард мотнул головой и, скинув полотенце, перемахнул через высокий бортик принесённой из предбанника бадьи. Вода была тепла, как парное молоко. Он откинул голову и прикрыл глаза. Однако вскоре перед ними вспыли красочные иллюстрации недавней похабной книжонки. Все они смотрели золотистыми кошачьими глазами. Он попытался отмахнуться от навязчивого наваждения, но веки будто слиплись. Им уже овладевала навеянная маревом дрёма. Где-то рядом ведьмаки продолжали мерную беседу, но до него долетали лишь обрывки фраз и задорный смех. — Эй, Волк! А это правда, что ты навешал люлей какому-то бедолаге за то, что тот переманил к себе твоего поэта? — Откуда знаешь? — хрипло отозвался Геральт. — Лютик рассказал? — Ага, — кивнул Койон. — Трепло, — буркнул седоголовый. — Знаешь, что я тебе скажу… Дальнейших слов поэт не слышал, потому что уши залила вода. Раздалось шумное бульканье, и тёмно-русая макушка скрылась из виду. — Вот же блять! — Геральт подскочил и бросился к бадье. Эскель и Койон тоже сорвались с места. Мужчины резко вытянули барда через край. Затем послышался надрывный кашель, и несчастный скорчился над полом, выплёвывая воду, коей успел нахлебаться. — Ты как? — встревоженно позвал ведьмак, стискивая чужие плечи. Лютик выпрямился, до сих пор пошатываясь. Посмотрел на компаньона мутным, полудурным взглядом. — Всё хорошо. Не надо, Геральт, — он слабо выпутался из ведьмачьей хватки. Скривился, ощущая себя жалким. Сам ведь подтрунивал над помешанным на чародейке другом, давал высокопарные советы и смеялся. Заявлял — надо, мол, быть проще. Получать от жизни удовольствие. И где теперь его хвалёная самоуверенность? — Эх. Если б меня сейчас увидела графиня де Леттенхоф... — Чего? — покосился на него ведьмак. — Не важно. Это всё дрянное пекло. Пожалуй, выйду, остужусь маленько. — Я могу пойти с тобой. — Не нужно, — мягко отказался Лютик. — Я один.

***

Ламберт шёл по коридору, корча недовольные рожи, когда его внимание привлекла дурашливая мелодийка и не менее дурацкие слова: На войнючке, на войне всякое бывает. То глядишь, не у того голову срубают. На войнючке, на войне крик идёт: “Порушу! Только пикни, в тот же миг все кишки наружу!”. Мужчина шикнул и влетел в библиотеку, откуда доносились данные строки. За столом сидел поэт и со скучающим видом натренькивал на лютне. — Прекрати петь эту мерзость. Сейчас же! — Согласен, — ничуть не оскорбившись, отозвался Лютик. — В этой песенке что ни рифма, то жуткое убожество и абсолютное неуважение к грамматике. — Тогда какого дьявола ты её напеваешь? — Не знаю, просто так. Вспомнилось, — Лютик только пожал плечами и отложил лютню на край стола. — М-да. У тебя, певун, что в голове, то и на языке. Но вообще я имел в виду другое. А если б эту хрень услышала Цири? — Ого! Так ты всё же беспокоишься о ней, — бард поднял брови и ехидно посмотрел на Ламберта. — Значит, Цири у тебя такая, Цири сякая, а в итоге оно вон как получается. — Глупости, — кисло буркнул ведьмак. — Бессмысленный бред. — А кстати, ты не знаешь, где наша Неожиданность? — игнорируя чужое недовольство, спросил Лютик. — Трисс попросила проверить, как она справляется с заданием. Он, поднимая облачко пыли, хлопнул ладонью по толстенной книге со Старшими Рунами. — Да чтоб я знал, — начал было Ламберт, но тут же услышал громкий лязг из арсенала и вскипел от злости. — Вот засранка! Он вылетел из библиотеки и понёсся к восточному концу главного прохода, оставляя позади недоумевающего Лютика. Впрочем, сам поэт был слишком пытлив, чтобы стоять в стороне, и немедля выскользнул за Ламбертом. Арсенал крепости, несмотря на общую разруху, до сих пор обиловал мечами из метеоритной руды, рунным и серебряным оружием. На стойках хранилась искусная броня, поблёскивали трезубые корсеки, гизарды с трёхгранными шипами, увитые металлической лентой глевии. Здесь же находились и оборонительные механизмы крепости. Запас был колоссален и почти не уступал складам цейхгаузов. Забежав в помещение, Ламберт ожидаемо застал там Цири, завладевшую ведьмачьим мечом. Она была увлечена вымышленным поединком: уходила от воображаемых ударов быстрыми финтами и полуоборотами. Прокричала нечто непотребное, подражая ведьмакам, и ловко отскочила, уверенно опустившись на левую ногу, закружилась в обратном пируэте. Меч служил ей лишь противовесом, облегчавшим вольты. — Цири, мать твою! Какого лешего ты делаешь? — гаркнул Ламберт, подлетая к девочке. — Ну-ка положила меч, это тебе не куклы! Она обиженно отбросила клинок и попыталась отскочить от ведьмака. Впрочем, Ламберт был проворнее воображаемого недруга. Он перехватил её за капюшон и назидательно сказал: — Сколько раз я говорил, чтобы ты не шастала по арсеналу? — Я ведьмачка! — она упрямо тряхнула чёлкой. — А ведьмачке нужен серебряный меч. — Тоже мне, ведьмачка, — хмыкнул тот. — Пока что ты соплячка. — Ха! Я отлично управлялась с этим мечом! — В битве с воздухом, — заметил Ламберт. — Сегодня на маятнике я с тебя три шкуры сдеру. Вот там и покажешь свои хвалёные умения. А пока иди в библиотеку. Певун тебя уже заждался. Лютик показательно прокашлялся, показывая, что стоит на пороге. — Ещё один, — закатил глаза ведьмак. — Идите с глаз моих долой. Оба.

***

— Caemm a me, — вновь устроившись на стуле, трубадур жестом подозвал Цири. Постарался придать лицу суровое выражение, однако после Ламбертовых рож это не произвело никакого впечатления. — Squaess me, — шаркнув ножкой, протянула Цири. — Я и не сержусь, — ответил Лютик, растеряв остатки напускной обиды. — Но Ламберта ты здорово взбесила. Перед ним и извиняйся. Цири фыркнула и уселась напротив поэта. — Трисс говорила, к сегодняшнему уроку ты должна была выучить географические названия на Старшей Речи. — Выучила. Только всё равно не понимаю, зачем это ведьмачке. — Географию, милая Цири, должен знать каждый. В студенческие годы я страстно любил этот предмет. И он того заслуживал, хотя бы потому что за атласом мира можно было прятать пузырь с водкой, — хихикнул Лютик, но, опомнившись, добавил: — Давай-ка лучше перейдём к занятиям. Он вытянул из кипы свитков сложенную вчетверо замызганную карту и развернул над столешницей. С сожалением отметил, что она уже давно неактуальна. Особенно после войны с Нильфгаардом. Однако для теоретических занятий её вполне хватало. — Начнём, пожалуй, с нашей крепости. — Caer a'Muirehen. — Это, конечно, искажённая форма, но думаю, вполне допустимая. А теперь, — он обвёл извилистую полосу концом свинцового карандаша. — Река Белых Камней. — Gwenllech. — Очень хорошо. En’ca digne, — бросил Лютик и размял виски, ощущая приступ накатившей мигрени. Вяло ткнул импровизированной указкой в участок исконно эльфьих земель. — Долина Цветов. — Dol Blathanna, — уверенно проговорила Цири, ожидая нового вопроса. Но трубадур замолк, задумчиво вперившись в карту. — Dol Blathanna, Лютик! Давай дальше. — Ах да, — выныривая из мыслей, встрепенулся бард. — Каэдвен. — Caed Gwen. Эй, ты слушаешь меня? Он действительно не слушал. Со вчерашнего дня в голове гулял ветер, напрочь вытесняя всякую возможность сосредоточиться. — Может, лучше расскажешь что-нибудь интересненькое? — угадав его нежелание вести урок, нагло ввернула Цири. — Я ведь выучила. Это самая что ни на есть правдивая правдость. Лютик слабо усмехнулся. Но возражать не стал: сам ведь не был образцовым студентом. За время обучения в Академии снискал репутацию лентяя, гуляки и идиота. Тем пуще было удивление профессоров, когда поэт блестяще сдал последние экзамены. — Ну хорошо, — сдался Лютик. — Но Трисс скажи, что я спросил у тебя от и до.

***

Геральт чувствовал, что ситуация опять выбралась из-под контроля и пустилась по наклонной. А ведь казалось, что они, пусть худо-бедно, но разобрались в происходящем. Теперь он видел, что жестоко ошибался. Его влечение, укореняясь с каждым днём, начинало принимать пугающие обороты. Последствия подобных перемен особо остро обозначились пару дней назад и действовали крайне скверно. Ведьмак стал вспыльчив, раздражён и даже не пытался удержать грызущую его досаду. Злило то, что бард в его присутствии становился будто обухом пришибленным, нервно вздрагивал, бубнил себе под нос и отводил глаза. Назревал серьёзный разговор, но Лютик то и дело исхитрялся уклониться от беседы. Геральт даже начал тосковать по душным комнатам трактиров, по широким лентам трактов и любому месту, где поэт был рядом с ним. Этим утром Геральт ощутил себя особенно уныло и едва ли не подавленно. С мрачной миной пофланировал по западному залу, обошёл комнатушки второго этажа и спустился в кухню. Разворошил тлеющие головёшки, зачерпнул половник бурливших над огнём наваристых щей. Ел, впрочем, неохотно, словно через силу. Вычерпав всю гущу из пиалы, отодвинул её в сторону и выбрался во двор. На улице было свежо и ясно — с тех пор как наступил Мидинваэрн, дни стали заметно длиннее. Часть времени он скоротал в конюшне: выметал нечистоты из денника, менял солому, наполнял поилки и кормушки, а после взялся чистить лошадей. За этим монотонным делом он почти отвлёкся от тяжёлых дум. — Геральт, — позади раздался мягкий голосок. Он оторвался от ухода за Плотвой, взглянул на чародейку. Трисс с лёгким колебанием помялась у входа, но затем направилась к нему. Ведьмак почувствовал, что снова начинает закипать. Лязгнул зубами и крепко стиснул губы: с недавних пор его буквально окружали чужие сомнения и нерешительность, причиной коих был он сам. Поскольку чародейка ничего не говорила, ведьмак продолжил орудовать скребницей, очищая лошадиные бока. Трисс прислонилась к деревянной балке, наблюдала за ним грустным волооким взором. Волк понимал, отчего она пришла к нему. Зачем, борясь с брезгливостью, терпит запах нечистот, ёжась, переносит задувающий холодный ветер. Наверняка хотела обретаться рядом с ведьмаком. Как можно ближе. Так же, как ему хотелось находиться ближе к трубадуру. Он глубоко вздохнул и обернулся к Трисс. Как бы ни претило предстоящее, нужно было хоть немного прояснить непонимание. Чародейка вздрогнула, как будто прочитала эти мысли, но Геральт сделал вид, что не заметил. — Трисс. — Слушаю, — внутри у Трисс всё съёжилось. — Прости мою настойчивость, но я обязан кое-что спросить. Нечто болезненное и неприятное. Но будь добра, ответь. Честно, без утаек. — Прошу тебя, — она вжалась в перекладину и покачала головой. — Не будем. — Трисс, — с лёгким укором повторил ведьмак. — Я должен знать. Чародейка опустила глаза и мученически кивнула. — Во время нашей общей тренировки. Что ты тогда сказала Лютику? — Он делает ошибку, о которой может пожалеть. Я просто предостерегла его. — Что ты ему сказала? — холодно выдавил Волк, удерживая поднимающуюся ярость. — “Забудь о нём. Не мучай”, вот и всё. На лице мужчины не дрогнул ни единый мускул, но Меригольд почувствовала чужое раздражение и толику его обиды. — Ты поступила не лучшим образом, — всё с той же леденящей интонацией продолжил Геральт. — Тебе не кажется, что мы могли бы разобраться сами? Трисс рассмеялась. Горько, коротко, ожесточённо. — Нет, Геральт, не могли! Ни с ней, ни с ним! Ты упрямишься, не хочешь посмотреть правде в глаза. Но в глубине души прекрасно понимаешь, что рано или поздно всё вернётся на круги своя. Я знаю, ради Цири ты уймёшь свою гордыню и обратишься к Йеннифэр. — Да даже если так! Послушай, Трисс… — Нет, это ты послушай! Не перебивай! Перестаньте изводить друг друга. Ни для тебя, ни для него это ничем не закончится. Всё это ведёт в никуда! А когда всё пройдёт, он станет твоей новой ошибкой, а ты вновь будешь вынужден просить прощения. — Нет, Трисс, не станет, — жёстко отозвался Геральт. — Не для того я разыскивал его по всему Оксенфурту, не для того привёз сюда, чтоб записывать в ошибки. Чародейка не нашлась что ответить. Только слабо простонала и вцепилась ногтями в ладони. На глазах у неё стояли слёзы. Геральт мгновенно остыл и ощутил себя последней скотиной. Едва ли не взвыл, чуя, что готов провалиться под землю. Он, как всегда, поддался озлоблению, не сдержал жестоких слов — выверенных, бьющих прямо в цель. — Прости, Трисс, — прошептал мужчина, подорвался к ней и мягко прижал к себе. — Нет, это я должна просить прощения, — глухо отозвалась чародейка, крепче вжимаясь в широкую грудь. Дрожь до сих пор накатывала крупными волнами. Волк успокаивающе провёл по сведённым лопаткам. Что-то прошептал. Однако каждое касание лишь распаляло, затуманивало разум. Мурашки побежали у неё по спине, пронзили таким блаженством, что она чуть было не закричала. Бросилась ему на шею, сразу, не раздумывая. Схватила руку, резко завела себе под волосы. Нашла губами его губы и прильнула к ним. Он деликатно отстранил её, качая головой, но тут же дёрнулся и обмер. — Ох, Геральт. Я… — она несмело подняла глаза и проследила за его тревожным взглядом. На пороге замер трубадур, сверля их пробирающим и исступлённым взором. Лицо исказила гримаса, какой ведьмак ещё ни разу у него не наблюдал.