Созвездие Зимней Девы

О любви мы знаем немного. Любовь — что груша. Она сладкая и имеет определённую форму. Но попробуйте дать определение формы груши! Лютик. «Полвека поэзии».

— Опять каша?! — возмутился Лютик, с унылым видом перебирая однородную жижу с вкраплениями лука и сушёных грибов. — Я с этими крупами скоро курлыкать начну. Я индюк, по-вашему? — В каком-то плане… — ухмыльнулся Ламберт. — Ламберт, прекрати! — Трисс лязгнула ложкой. Весемир покачал головой, утомлённый этим балаганом. Геральт же послал спутнику очередной многозначительный взгляд через весь стол — с недавних пор поэт занял место между Эскелем и Койоном. Лютик столь же многозначительно оный проигнорировал. Остальные застольники тактично оставляли без внимания слишком затянувшуюся ссору. О перебранке стало ясно в тот же день, когда поэт, опустошив солидные запасы весемировых настоек, явил обитателям Каэр Морхена новые баллады о Белом Волке. Их содержание не уступало пасквилям о Ламберте. Сначала все надеялись, что Лютик, как всегда, проявит лёгкость и отходчивость. Но в этот раз тот показал поистине ослиное упрямство. Ведьмаки терялись в догадках: что нужно было сотворить, чтобы привести его в такое бешенство? Лишь Трисс срывалась иногда на приглушённый вздох и виновато переглядывалась с Геральтом. — На завтрак овсянка, на обед гороховый суп, на ужин перловка или гречка, — не унимался трубадур. — А ты на что рассчитывал, певун? — снова вклинился Ламберт. — Рябчики, стерлядка или трюфели? Поэт мечтательно прикрыл глаза, вспоминая пышные банкеты у своих любовниц, и блаженно облизнулся. — А почему бы нет? — он наконец-то отмахнулся от воображаемого пиршества. — У вас Гвенллех под боком. Можно наловить рыбёшки. — Сейчас зима, не думаю, что лов будет удачным, — потирая шрам на щеке, напомнил Эскель. — Неучи, — фыркнул трубадур. — Приближается весна, а значит, повышается температура воздуха и воды, и как следствие — возрастает активность рыбы. — Ну так бери уду и шуруй на Гвенллех, — буркнул Ламберт. — Возьму и пошурую, — кинул Лютик, изумляя собеседника. — Я, в принципе, тоже не прочь порыбачить, — тонко улыбнулся Койон. — И я! — с ожидаемым энтузиазмом подхватила Цири. — Вот и славно, наловим окуньков и бершиков, — потёр ладони Лютик, а затем метнул ехидный взгляд на Геральта. — Или, в крайнем случае, плотвичек. — Какая тебе рыбалка? — с непроницаемым лицом заметил Геральт. — Ты в бадье едва не утопился. — Кто бы говорил — эксперт по ловле джиннов? Ведьмак ощерился, чуть не расколол напополам костяную ложку. Атмосфера за столом становилась всё неуютнее. Эскель принялся активнее елозить пальцами по шраму, Весемир сделал вид, что страстно увлечён дегустацией настойки, Трисс отвернулась к Цири, вытирая ей вымазанную мордашку. И только Ламберт с интересом наблюдал за перебранкой. — Не создавай проблем на ровном месте, — с прохладцей добавил Геральт. Холодность, однако же, подпортило неистовое скрежетание зубов. — Нам хватает забот и без твоей дурацкой рыбалки. — А тебя никто не приглашал. Занимайся своими делами сколько душе угодно. — Займусь, — опасно прищурился Волк. — Займусь одним болтливым бестолковым делом. Лютик стал пунцовым от ярости. Надулся, словно упомянутый им же индюк, открыл рот, собираясь пропустить крепкое словцо, но, спохватившись, покосился на Цири. — Thaess aep, Geralt! Bloede arse! — он ловко переключился на Старшую Речь. Весемир от неожиданности крякнул, Эскель сухо кашлянул в ладонь: в присутствии зимующих поэт впервые награждал мужчину руганью. Цири, в свою очередь, ухватилась за его слова и вопрошающе поглядела на Трисс, ожидая перевода. — Со временем научишься идиомам, — уклончиво ответила чародейка. — Бабу они не поделили, что ли? — не выдержав, плюнул Ламберт. — Если бы бабу, — печально прошептала Меригольд. — Что? — Ничего. Она ретировалась: поднялась из-за стола и подозвала Цири на занятия. С сожалением взглянула на Волка — тот уже утратил ярость и сидел с остекленевшим взором. Трисс ощутила бессильную злобу. Злобу, обращённую к себе. В нынешнем разладе была повинна и она: сказала то, чего не стоило, и совершила то, что было неприемлемо. Возможно, именно она и высекла ту маленькую искорку, которая теперь грозилась разрастись до уровня пожарища. Вот только потушить её Трисс было не дано. Она могла бы побеседовать с поэтом, но это обозлило бы его ещё сильнее. Нет, чародейка убедилась: разобраться здесь способны только эти двое. Без её вмешательства.

***

Наледь Гвенллеха искрилась под лучами полуденного солнца: после Мидинваэрна день прибавлялся, становился ярче и длиннее. Холода уже поулеглись, но воздух до сих пор был напоён зимней свежестью. Реку окаймляли каменные глыбы и рассеянный по берегу реденький подлесок остролиста, заиндевелых кустиков крушины и волчеягодника. Над стеной вечнозелёной хвои проступали зубчатые башни крепости, а поодаль — высились острые вершины горного хребта. Тишину долины то и дело прерывало громкое трещание льда. Койон орудовал насаженной на древко пешней, постепенно пробивая лунку. Лютик у него под боком, переминаясь от холодка, постоянно лез под руку с дельными советами и рассуждал о рыболовных тонкостях. — Ох, жду не дождусь, когда мы выловим какого-нибудь карпа или краснопёрку, — оправляя кожаные перчатки из овечьей кожи, прогалдел поэт. — Я знаю пару превосходных блюд… — Не хочу разочаровать, — вновь обрушив остриё пешни на кромку льда, заметил Койон. — Но ни карпы, ни краснопёрки не водятся в Гвенллехе. — Ну, тогда будем довольствоваться тем, что есть. — Пожалуй, — согласился молодой ведьмак, пробивая, наконец, вторую лунку. — Отлично, можем приступать. Цири, принеси уду! Девочка, увлечённая покорением самой высокой глыбы, моментально отвлеклась от своего занятия. Распрямилась, оттолкнулась от камней и, извернувшись в ловком сальто, приземлилась наземь. Подхватила удилища и подбежала к мужчинам. — Прошу тебя, давай без этих фокусов, — опасливо бросил Лютик. — Геральт и так свернёт мне шею, когда узнает, что я взял тебя с собой. Он тут же пожалел, что упомянул о Волке, потому что в их компании тотчас установилась ледяная тишина. Койон сверлил его испытующим взором, Цири сдерживала вертевшийся на языке вопрос. — Хотите узнать, почему мы собачимся? — не выдержал поэт. — Я ведь вижу, хотите. — Ты сам затронул эту тему, — сказал Койон, попутно опуская в лунку прикормку. Затем сгрёб обувью налипший к кромке снег и, усевшись на днище ведёрка, закинул уду. — Если не хочешь говорить, тебя никто не заставляет. Лютик выдохнул, уселся возле своей лунки и взялся рыбачить. Сейчас был тот нечастый случай, когда ему и правда не хотелось говорить. Он и сам не мог понять, злится ли на Геральта или на себя за собственную дурость. Надо было оставаться в Оксенфурте, под протекцией шефа разведки, а он, как идиот, поддался искушению, последовал за ведьмаком. Возможно, в глубине души надеялся на что-то, хоть и осознавал, что никогда не сможет заменить её. Как оказалось, даже для замены не годится. Он осклабился, припоминая Геральта и Трисс в конюшне. Быть может, следовало обсудить произошедшее, позволить Волку объясниться. Но для подобных разговоров требовалась холодная голова, а рядом с ним поэт не мог совладать с эмоциями. Неизменно поддавался чувствам. — Какая глупость, — тихо буркнул трубадур, затем с досадой сплюнул в лунку, упустив очередную рыбку. Процесс шёл вяло, на крючок клевала только мелочь: голавли, ёршики, подлещики и даже несколько плотвичек. Каждая из них могла спокойно уместиться на ладони. У Койона с трудом набралась четверть ведра, а после Цири, утомлённая наблюдением, принялась канючить и упрашивать того отдать уду. Ведьмак пожал плечами и позволил ей усесться рядом, терпеливо объясняя самые азы рыбалки. Та внимательно следила за действиями Койона, схватывая всё буквально на лету. Однако между делом отвлекалась на поэта. — Я не понимаю! — неожиданно подскакивая с места, сердито воскликнула она. — Вы ведь с Геральтом друзья. Ты сам рассказывал, как вы чуть не погибли в Доль Блатанне. Помнишь? И как спасались от рыболюдей. А ещё как переплыли море… А ещё… — она едва не поперхнулась, распираемая негодованием, а затем чуть слышно повторила: — Я не понимаю, почему теперь? Вы ведь друзья? — Больше, чем друзья, — угрюмо кивнул Лютик, чуя лихорадочную дрожь. — Намного больше. Он отложил уду и обхватил себя руками, растирая плечи. Глаза на девочку не поднимал. Ощущал себя, как схваченная за жабры рыба. — Оставь его в покое, Цири, — наконец, вмешался Койон. — Всё в порядке, — вытянул ладонь поэт. — Она права. В этот момент бечева натянулась, и удилище поползло по льду. — Язви меня, клюнуло! — оживившись, крикнул Лютик, подскакивая с места. Схватился за уду, напрягся и упёрся ногами в заснеженную наледь. — Койон, Цири, помогите мне, скотина артачится! — Держи её! — Держу… — прокряхтел поэт. — Мать моя, ну чудовище! Не рыба — левиафан! Жратвы будет, боги!

***

Они вернулись в крепость, вымотавшиеся, но довольные. Лютик шёл впереди, промокший с головы до пят, он не переставал хвалиться уловом — здоровой, длиною почти в два локтя щучиной с серебристой чешуёй, оливковыми пятнышками по бокам и оранжевыми плавниками. Геральт сердито поглядел на Цири, улизнувшую на Гвенллех, несмотря на все запреты. — Не надо так таращиться, это я ей разрешил, — мгновенно вставил Лютик. Собравшиеся в холле ведьмаки искоса посматривали на мужчин, опасаясь новой перебранки. — Ты сам, как дитятко малое, — поразительно спокойно отозвался Геральт. Бард оставил без внимания его слова, наскоро сбросил мокрый кафтан и закатал рукава льняной рубахи. Прокашлялся и с важным видом возвестил: — Сегодня, не без моего вмешательства, мы, наконец, избавимся от гнёта каши. — Тоже мне, избавитель, — прыснул Ламберт. — И чего ты ждёшь, благодарности? — А как же, — ни капли не смутился поэт. — Но вообще-то, я не отказался бы от помощи. Потрошить рыбу в одиночку — дело муторное и неблагодарное. Ведьмаки заговорщически переглянулись, кто-то незаметно хмыкнул и сделал неопределённый жест, другие улыбнулись. — Прости, Лютик, — развёл руками Койон. — Но я устал после рыбалки, а Эскель кухарил вчера. Мы здесь не помощники. Эскель поскрёб рубец и подтверждающе кивнул. — А я староват для готовки, — добавил Весемир, показательно потирая поясницу. — С самого утра все кости ломит. — Дайте угадаю, а Ламберт может приготовить только клёцки? — поджал губы поэт, понимая, к чему они клонят. — Совершенно верно, — ещё шире улыбнулся Койон. — Поэтому тебе поможет Геральт, а мы не будем мешать. Затем, прежде чем последние успели что-либо возразить, ведьмаки проворно покинули холл, оставляя их наедине. Лютик проводил их обиженным взором, затем взнервлённо сглотнул и обернулся к Геральту. Тот буквально сверлил его пристальным взглядом. — Если ты не хочешь, я могу один, — прерывая тягостную тишину, брякнул трубадур. — Прекрати этот цирк, — лязгнул зубами Геральт. — И пошли уже кухарить. Поэт ощерился, подхватывая драгоценную трепыхавшуюся на дне ведра щуку, и направился на кухню. Геральт взял второе ведрышко с рыбной мелочёвкой и направился следом, вперившись поэту в спину. — Очисти этих тараканов, — не поворачиваясь, кинул тот. Ему недоставало сил глядеть на компаньона: — А я пока разведу огонь. Геральт ничего не ответил. Сел на табурет, придвинул ведро и принялся орудовать ножом. Лютик под боком ворошил головни, дул на слабый огонёк, иногда прерываясь на ругательства. Он вздрогнул, ощутив прикосновение к плечу. Позади раздалось короткое: “Отойди”. Поэт на удивление безропотно подался в сторону, уступая место ведьмаку. Тот легко высек искру между пальцами, и головни, охваченные Игни, послушно затрещали. Лютик выдавил из себя пару слов благодарности и отправился за пузатым медным котелком. Залил его водой и потащил к огню. Ведьмак предупредительно перехватил и эту ношу, всё так же ничего не говоря. Лицо у него было каменное. Разобравшись с посудиной, продолжил потрошить ёршиков, подлещиков и крохотных плотвичек. Трубадур посолил вскипающую воду и попробовал немного ложкой. — Пожалуй, ещё горстка не повредит, — задумчиво отметил Лютик, вытирая ложку о штанину. — И специи не повредят. Где они у вас лежат, а, Геральт? — Поройся в туесках в буфете, — выскребая внутренности из очередной плотвы, процедил Волк. Трубадур что-то фыркнул и принялся сгребать с полок берестяные сосуды. Осматривал содержимое придирчивым взглядом, а затем, выдавая пару замечаний, убирал обратно. Однако несколько из них отставил в сторону. Геральт исподлобья наблюдал за бардовыми поисками, постепенно поддаваясь клокотавшему в нём раздражению. Все эти дни ведьмак, скрипя зубами, кое-как душил в себе его навязчивые всполохи. Теперь же, находясь бок о бок с их причиной, ощутил, что достиг предела своего терпения. Он рыкнул, швырнул нож в таз с потрохами, вытер руки и приблизился к поэту, увлечённому поиском лаврушки. Быстрее, чем последний обернулся, сжал его запястье и рванул к себе. — Может, перестанем, наконец, играть в молчанку? — придвинувшись почти вплотную, глухо выдавил ведьмак. Лютик на мгновение замер под влиянием бешеных кошачьих глаз, но сразу же взбрыкнул: — Чем тебе не угодила тишина? — Хотя бы тем, что за ней скрыто слишком много недосказанности, — он слегка смягчился, ослабляя хватку. — Это важно, Лютик, выслушай меня. — А чего здесь слушать? Я и так всё понимаю: ты тоскуешь по ней, а я не тот, кто может развеять эту тоску. Это было ожидаемо… — Заткнись! — оголтело гаркнул Геральт. — Завали хайло и послушай, мать твою! Лютик, видя, как полосочки зрачков заполняют радужку, струхнул и податливо замолк. — Не знаю, что ты себе надумал, но там, в конюшне, мы говорили о тебе. — Боюсь представить, что это был за разговор, если он закончился лобзанием, — не удержался Лютик, но мгновенно прикусил язык. — А у кого мне было спрашивать, если ты молчал и вёл себя, как трахнутый об косяк? Мы ведь оба помним, до чего доводят эти недомолвки, — он ощутил, как собеседник съёжился, вспоминая ссору в Каэр Мюре. Геральт, выдохнув, продолжил вкрадчивым тоном: — Своим молчанием ты не оставил мне выбора. — И что тебе сказала Трисс? — выдавил поэт осевшим голосом. — Она призналась, что дала тебе не самый обдуманный совет. Я вспылил и нагрубил ей. А потом пытался успокоить, но она приняла это за другое… Прости меня, Лютик. Я подвёл тебя и Трисс, — он прикрыл глаза, завершая про себя. — “И Йеннифэр”. Однако Лютик, отгадав чужие мысли, осторожно выпутался из ведьмачьей хватки. — Ты не должен извиняться, Геральт. Трисс права: с самого начала мы сделали ошибку. Мне нужно было отсидеться в Оксенфурте, рано или поздно это всё прошло бы. Я ведь не тот, кто тебе нужен. Не перебивай меня, я знаю толк в таких делах — тебе необходимо женское тепло. Её тепло. — Ты всё же идиот, иначе и не скажешь. Волк обхватил его за плечи и прижал к буфету. Обнял, невероятно трепетно, несмотря на грозный вид. Прикоснулся, словно опасаясь потерять. Заглушил чужое бессвязное бормотание. Лютик сдался, поддаваясь этой нежности. Слова, которые он собирался произнести, утонули во вздохах и сбивчивом дыхании. Перестали что-то значить, едва шершавая ладонь коснулась его шеи и спустилась ниже, к выпирающим ключицам. Рассеялись в туманной дымке, как только Лютик ощутил обветренные жёсткие губы. Геральт подцепил край тоненькой рубахи, огладил рёбра и скользнул за спину. Лютик рвано выдохнул, опасаясь случайных наблюдателей. Однако не нашёл бы в себе силы отступить, если бы того не сделал компаньон. Ведьмак же прошептал ему на ухо перед тем, как отстраниться: — Мы ещё вернёмся к разговору. Но не здесь.