Глава 6
6 мая 2020 г., 11:05
Elaine blath, Feainnewedd Dearme aen a'caelrne tedd Eigean evelienn deireadh Que'n esse, va en esseath Feainnewedd, elaine blath! «Цветочек». Колыбельная песня и популярная детская считалка эльфов.
В холле стояла гробовая тишина, пока Лютик разливал по плошкам душистую наваристую уху. Все с беспокойством поглядывали то на него, то на Геральта, гадая, удалось ли им прийти к согласию. И лишь когда поэт уселся возле Волка, вздохнули с заметным облегчением. Стол мигом облетели торопливое бряцанье ложек, прихлёбывание и причмокивание. Сам Лютик, больше прочих сетовавший о скудном рационе, не спешил опустошать посудину. Он был до предела взбудоражен. Взвинчен, как натянутая струна. До сих пор ощущал на себе каждое прикосновение ведьмака, расползавшееся лёгкими покалываниями по коже. В голове царила полная сумятица, и, пожалуй, без помощи Геральта совладать с ней Лютик был не в силах. — А недурственная вышла похлёбка, — дуя на ложку, заметил Эскель. — И правда, — согласился Койон. — Я и не думал, что из этой мелюзги можно сообразить что-нибудь толковое. — Эх, до чего навариста, — Весемир удовлетворённо крякнул, выскребая из пиалы крупные кусочки щуки. — А ты, Ламберт? — наконец-то отмер Лютик. — Что я? — пробулькал тот, с аппетитом поглощая ушицу. — Тебе нужны фанфары и герольд? — ухмыльнулся поэт. — Ты ведь за милую душу уработал полтарелки. — Да вкусно, вкусно. Угомонись уже, певун. Лютик фыркнул и состроил ехидную гримасу, что означало лишь одно — новую дурашливую песню о неблагодарном ведьмаке. Покончив с ужином, все ещё раз поблагодарили трубадура и ленно разбрелись по своим комнатам. Прежде чем Лютик выбрался из-за стола, Геральт поймал его за руку и тихо обронил: — Сегодня ночью не валандайся по крепости. Я зайду к тебе. Тот передёрнулся: вкрадчивый хриплый шёпот отдался в нём ярчайшей вспышкой. На периферии зрения мелькнули проницательная физиономия Койона и нахальный взор Ламберта. Кажется, они о чём-то догадались. “Ну и чёрт с ним”, — отмахнулся Лютик. Это беспокоило его в самую последнюю очередь. Для верности он прихватил с собой графин со шнапсом и отправился в свою клетушку. Геральта он ждал и с нетерпением, и с опаской: за дни перебранки истосковался по нему, но до одури боялся разговора. Опасался, что они не смогут подавить так явно обозначившееся желание. Он сменил одежду, вымазанную пятнами от рыбы, на батистовую рубашку. Взялся читать, но строчки не вязались в голове, принялся наматывать круги по комнате, но этим лишь наращивал сумбур. В конце концов, поэт не выдержал: ополовинил графин и завалился на постель. Разморённый шнапсом, смежил веки и прогнал непрошеные мысли. Вскоре из соседних комнат послышались раскатистый храп Эскеля и бормотание Весемира, за окном метался буйный ветер. Лютик не заметил, как уснул. Проснулся он от скрежета дверных петель, сонно разлепил глаза. В неверном свете ночи на пороге возникла тёмная фигура. — Геральт, ты? — А ты ещё кого-то ждал? — слабо усмехнулся Волк. Лютик не ответил, потеснился на койке, уступая место компаньону. Не сдержавшись, привалился к нему плечом. Оба замерли бок о бок. Замолчали, взвешивая то, что предстоит сказать. И то, что им хотелось сделать. Тучи, подгоняемые ветром, проносились по хмурому небу. Вскоре между ними показалась тоненькая дужка полумесяца, и в окнах заструился мягкий серебристый свет. В его мерцании всё казалось отголоском дрёмы: призрачным и ненастоящим. Это ощущение исчезло, как только трубадур почувствовал ладонь на своей талии. Плавное прикосновение постепенно становилось крепче и напористей. Но даже столь желанное, оно заставило его напрячься. Все сомнения бурлящим сомном всплыли в голове. — Геральт, — подаваясь в сторону, с болью выговорил Лютик. — Ты ведь будешь сожалеть? — Не буду, — уверенно заверил Волк. — Ни сейчас, ни после. — Но ведь… — Не ты ли говорил, что метания в таких делах как банный лист на заднице: совершенно не нужны? — Говорил, — ответил Лютик и сконфуженно добавил. — Но раздавать советы другим — это одно, и совсем другое применять их к самому себе. Если бы они всегда срабатывали, ни у одного советчика не было бы личных проблем. — Вот оно что, — выразительно хмыкнул ведьмак. Поэт невнятно пробубнил и с мрачной миной потянулся к графину. Подобное и правда случалось с ним впервой. С многочисленными пассиями он никогда не останавливался перед искушением. Легкомысленно брал то, чего желал, не задумываясь о последствиях. С Геральтом всё оказалось многим сложнее. Лютик не мог закрыть глаза на эти пресловутые последствия, отгородиться от того, как это отразится не на нём одном — на них обоих. Он слышал голос совести. Он колебался. — Скажи, — отводя его руку от графина, неожиданно начал ведьмак, будто бы прочтя чужие мысли. — Чего ты хочешь сам? Я помогу. — А вдруг я возжелал недосягаемого? — Я тебя знаю. Ты мечтаешь только об осуществимом. — Не хочу тебя терять, — твёрдо поглядел поэт. — Хочу, чтобы ты был рядом. До него, как из под водной толщи донеслось едва уловимое: “Буду”. Геральт придвинулся ближе. Даже в свете ночи Лютик видел лихорадочно блестящие глаза, сам подался к нему, влекомый этим золотым мерцанием. Сомнения рассыпались, осели грудой пепла. Он поддался давнишним чаяниям. Приткнулся крепче и теснее. Нахраписто скользнул по колючим щекам, зарылся в белоснежных волосах, ероша буйные прядки. Ведьмак настойчивым движением прижал его к лежанке. Не грубо, но решительно и сильно. Лютик прихватил его под локти, плотнее притянул к себе, ловко и уверенно расправился со шнуровкой на своей рубахе. Сухие жёсткие ладони приспустили ткань с его плеч, а низ задрали выше бёдер. Под этими руками по спине ползли мурашки, тело покрывалось гусиной кожей. Ведьмак прижался ближе, принося с собой тепло. Их затянуло в бешеный водоворот. Реальность дрогнула и замерла. Затем исчезла. Остались лишь прикосновения. Дыхание, раздираемое на вздохи. Приглушённые, задушенные стоны. Дрожание сплетённых рук. Вспышки под веками. Отчаяние и страсть. В окна бился ветер. Вокруг клубилась серебристая бесформенная мгла. Лунный свет разрезал этот сумрак, тонким саваном накрыл их лица, стирая робкие улыбки угасающего счастья.***
Тишину прорвал истошный тонкий крик. Отскочил от стен, с дрожью и вибрацией прокатился по пустому коридору. — Цири! Геральт подорвался с развороченной постели, на ходу оправляя одежду, вылетел из комнаты. Лютик позади заходился непристойной бранью, бестолково возясь со шнуровкой рубахи и выискивая обувь. Махнул на всё рукой и побежал босым. Вопль разбудил и остальных. Весемир и Ламберт выбрались наружу, Эскель и Койон тревожно выглядывали из келий. Геральт хмуро бросил им, что разберётся сам, и скрылся в комнатушке девочки. Лютик, шипя от холода, проскользнул за ним. Цири забилась в угол на своей кровати, ссутулившаяся и взъерошенная, окружённая липким мраком ночи. Она застыла вся в поту. В голове ещё метался собственный разбудивший её крик, разрывая грудь, карябая горло. На глазах стояла поволока. — Цири, — повторил ведьмак, подступая к девочке. Нежно, по-отцовски коснулся щеки, погладил по макушке. — Это был всего лишь сон. Скверный сон. Она очнулась, огляделась кругом. Не было ни груды мёртвых тел, ни крови, ни зарева огня и пепла. Осаждённая Цинтра постепенно растворилась, унося с собой наездника в крылатом шлеме. Девочка сломлено всхлипнула, стиснула простыни и подогнула ноги. — Спи, Цири, — ласково шепнул ведьмак. — Тебе надо отдохнуть. Я… — он осёкся, обернувшись к трубадуру. — Мы будем рядом. Он протянул стакан воды. Цири жадными глотками смочила пересохшее горло и устроилась на жёсткой лежанке. Геральт бережно накрыл её, подоткнул одеяло и колючий плед. Отёр испарину с пылающего лба. Она устало вперилась в высокий потолок, с которого свисали нити паутины. — Лютик, — неожиданно позвала девочка. Тот, перебирая голыми ступнями, подобрался ближе. — Спой мне что-нибудь. На эльфьем. Бард пожалел, что оставил лютню в комнате, но не ушёл за ней: покинув девочку сейчас, они нарушили бы обещание быть рядом. Бросили наедине с ночным кошмаром. Лютик придвинул табурет, уселся в изголовье койки и затянул “Цветочек” — старую, как мир, эльфью колыбельную певучим, чистым голосом, звонким, как хрустальный ручеёк. Он пробирал и завораживал даже без привычного перебора струн. Elaine blath, Feainnewedd Dearme aen a'caelrne tedd Eigean evelienn deiread… Поэт ни на мгновение не отпускал её руки, потому заметил, как мелкая дрожь постепенно отступает. Продолжил глубже и напевнее. Que'n esse, va en esseath Feainnewedd, elaine blat! Ощутил, как на плечо опустилась широкая ведьмачья ладонь. Волк сжал его в порыве благодарности. Лютик тонко улыбнулся и замолк. Цири погрузилась в крепкий и спокойный сон.***
На следующую ночь кошмары повторились, принесли с собою отупляющий, почти животный ужас. Однако в этот раз все загодя держались наготове. Трисс и Лютик были рядом с ней и днём, и ночью. Всё время оставались начеку. Цири раз из раза просыпалась с криком, бредила и плакала. Чародейка успокаивала её заклинаниями и эликсирами, усыпляла, обнимая и покачивая на руках. Лютик пел ей колыбельные, наигрывал мелодии и рассказывал истории. Бодрился до утра, хоть сам почти проваливался в дрёму. Так продолжалось десять дней, и казалось, этому кошмару не будет конца.***
— Лютик, — притулившись у окна, позвала Цири. Она сосредоточенно глядела на темнеющее небо цвета мертвенного индиго. Холодный ветер развевал слегка отросшие пепельные волосы. Лютик оторвался от настройки лютни, поднимая взор на девочку. Едва заметно улыбнулся, когда в голову пришли очередные строки к “Зимней Деве”. — Не высовывайся из окна, — отвлекаясь от рифм, всё же предостерёг поэт. — А если Трисс зайдёт? Она же отвинтит мне… э… голову. — Не зайдёт, мы бы услышали её шаги, — упрямо тряхнула чёлкой Цири, а затем вновь обернулась к окну. — Послушай Лютик, ты ведь говорил, что поэты знают всё? — Так и есть, — с нотками бахвальства ответил трубадур. — Таково наше призвание, милая Цири. Впрочем, некоторые вещи нужно не знать, но чувствовать. — Если это правда, ты наверняка знаешь, как называются все эти звёздочки? — она обвела ладонью небосклон, по которому рассыпались алмазные веснушки. — Трисс говорила, что им принято давать имена. — В Оксенфурте я изучал семь главных искусств: тривий и квадриум. А диплом получил summa cum laude, — заметив, что девочка состроила непонятливую мордашку, он отмахнулся. — Не забивай пока голову. Астрономию я тоже изучал, хоть и немного. Так что да, кое-что я знаю. — Здорово, — хлопнула в ладони Цири. — Это правда, что по небу бродят духи и по ночам лучиной зажигают звёзды? — Чушь, — фыркнул поэт. — Чудовищная бессмыслица и аберрация. — А что такое эта абрерация? — Заблуждение. Кто вообще наплёл тебе этих околесиц? — Ламберт. — И почему я не удивлён? Ну, хорошо, что ты спросила у меня. Потеснись-ка. Он встал возле неё, ёжась от студёной свежести. Цири пытливо вперилась в него пронзительно зелёными глазами. — Видишь это созвездие? — Лютик указал на узор семи ярчайших звёзд.— Это Семь Коз, чуть дальше них Дракон, — он перевёл палец на три самые приметные звезды причудливого зигзага. — А эта закорючка как называется? — Цири ткнула пальцем в место, где пересекались две дуги. — Это Ласточка, немного левее от неё Единорожец, а особняком от них держится Кувшин. Но его заметно только ближе к весне. — А это? — Это… Зимняя Дева. В окно ворвался колкий порыв ветра, Цири вздрогнула и сжалась. А потом проговорила. Тихо. Словно из могилы: — Чёрный рыцарь… с перьями на шлеме… Что он мне сделал? Что тогда случилось? Я боялась… Я всё ещё боюсь. Это не кончилось, это никогда не кончится. Львёнок должен умереть… Этого требуют интересы… Нет… Нет… — Цири? — испуганно дёрнулся Лютик и, пятясь, отступил от окна. Однако, поборов свой страх, потянулся к девочке. Нужно было срочно отвести её к Трисс. — Нет! — та напряглась, крепко зажмурилась. — Нет, нет, не хочу! Не прикасайся ко мне! Выражение её лица резко изменилось. Оно застыло, голос стал металлическим, холодным и враждебным, в нём зазвучала злая, жестокая насмешка: — Скажи, чего ты добиваешься, Юлиан? Трубадур остолбенел, едва услышал это имя. Девочка низала его колючим, сочившимся ядом взором. — Почему ты не послушался Четырнадцатую? Она предупреждала. Но теперь уже поздно. Ты зашёл слишком далеко. Вы все зашли. — Кто ты? — с трудом выдавливая слова, хрипнул поэт. — Узнаете со временем. Лютик через силу обернулся. Сознание вопило: здесь необходимо вмешательство чародейки. — Это не поможет. Четырнадцатая бессильна, — словно прочитав его мысли, лязгнул тот, кто говорил устами Цири. — Что ты хочешь от этого ребёнка?! — Она не ребёнок, — повторил голос. — Она — Пламя. Белое Пламя, от которого займётся и сгорит мир. Это Старшая Кровь, Hen Ichaer. Кровь эльфов. Зерно, которое не прорастёт, не проклюнется, но полыхнёт Пламенем. Кровь, которая будет осквернена… Когда придет Tedd Deireadh. Час Конца. Va'esse deireadh aep eigean! — Ты предвещаешь смерть, — чувствуя всё нарастающую панику, выдавил поэт. — Кому? По губам Цири проскользнула страшная улыбка. Перед тем, как Лютик уловил ответ, колени подкосились, и он рухнул на пол с громким душераздирающим воплем. Последнее, что слышал трубадур, прежде чем сознание покинуло его, было тихое: — Ты ошибся, Юлиан. Перепутал небо со звёздами, отражёнными ночью в поверхности пруда. Va'esse deireadh aep eigean…***
Лютик разомкнул отяжелевшие, будто слипшиеся веки. Несколько секунд скользил по потолку дурными воспалёнными глазами. Голова гудела от падения. — Очнулся? По ушам ударил низкий взбудораженный голос. Лютик осмотрелся более осмысленно. Он лежал в своей комнатушке. С краю на кровати сидел Геральт. В памяти ярчайшей вспышкой пронеслись недавние события. Лютик подорвался на месте и тотчас схватился за затылок. — Что с Цири? — Она спит. В комнате у Трисс. Геральт осторожно прихватил его за плечи, заставляя вновь откинуться на койку. Укутал одеялом, обнял. Медальон с ведьмачьей мордой маятником замелькал перед глазами. — Как долго я… — Достаточно, чтобы заставить меня волноваться. Ты бредил, пока был без сознания. Лютик под его руками передёрнулся. Сглотнул, с трудом находя слова. — Что я говорил? — Без конца повторял только одну фразу. — Означающую “что-то кончается”, — догадался трубадур. — Мы ошиблись, Геральт. Все мы.
