Созвездие Зимней Девы

По разным странам блуждают они, но склонности их и повадки всюду одинаковы. Это означает, что никакой власти, человеческой или божеской, не признают, что никаких законов и правил не уважают, что никому и ничему подчиняться нужным не считают и безнаказанными считают себя. Аноним. «Монструм, или Ведьмака описание».

Через пару дней кошмары отступили. Прекратились столь же неожиданно, как и начались. Цири успокоилась, спала без сновидений и без бреда. Но Лютик ещё долго не мог прийти в себя, просыпался среди ночи, размышляя о сказанном девочкой, и чувствовал всё возрастающий страх. Va’esse deireadh aep eigean. Что-то кончается… Страшные слова не выходили из сознания вместе с исходящим от неё дыханием смерти. Смерти предречённой и, как иногда казалось Лютику, неотвратимой. Геральт чутко замечал его метания, он знал, чью смерть наворожила Цири, но сделать ничего не мог: одно присутствие ведьмака возвращало Лютика в ту ночь. Между тем морозы постепенно утихали, сменяясь предвесенней порой. Поездка в Элландер неумолимо приближалась с каждым днём, а недомолвки и не собирались разрешаться.

***

Ламберт с унылым видом потягивал “Белую Чайку” и раздражённо таращился на Лютика. Он уже жалел, что взялся играть в кости с этим прохиндеем. Поэт, напротив, в этот вечер был в прекрасном настроении, не прекращал болтать даже во время бросков оппонента. — Я понимаю, — лукаво глядя на Ламберта, трещал поэт, — по какой причине люди отдают предпочтение костям. Эта игра, несомненно, более простая, чем, скажем, тот же краснолюдский Гвинт. Пройдёт не один десяток лет, прежде чем мы, люди, по достоинству оценим эту грань наследия Старшего Народа. Впрочем, и с этим можно поспорить: редкий человек склонен обращать внимание на эстетику краснолюдской полиграфии. Игроки, за которыми мне доводилось наблюдать, как правило, резались в истрёпанные, замусоленные картонки. А качество картинок на них было такое, что отличить даму от валета можно лишь благодаря тому, что валет сидит на коне. Да и сам конь больше напоминает покалеченного хорька. — Прекрати галдеть и бросай уже, — разминая переносицу, буркнул Ламберт. Если игра и шла, то явно не у него. Лютик взял стакан, сгрёб в него все кости и лихо их потряс. Ламберт бдительно следил за его движениями, до сих пор надеясь поймать на плутовстве. В этот момент кости с грохотом высыпались на стол. Ведьмак досадливо скрипнул зубами, а трубадур ликующе пробарабанил пальцами. — У меня две пары, у тебя одна. Победитель очевиден. А знаешь, что это значит? — Знаю, знаю, шулер грёбаный. — Прежде чем обвинять кого-то в мошенничестве, нужно это доказать, — развёл руками Лютик. — Зато у тебя есть возможность расплатиться по счетам. Он хлопнул в ладони, привлекая всех присутствующих в холле. — Минутку внимания. Сейчас наш друг кое-что исполнит! Поэт вложил в руки ведьмаку листок, исписанный беглыми строками. Весемир и Эскель с сочувствием посмотрели на Ламберта, Койон с Цири оторвались от своих разговоров. Лютик хохотнул и уселся на столешнице, закидывая ногу на ногу. Стянул с плеча лютню и звонко перебрал струны, затягивая задорную мелодию. Затем кивнул Ламберту. Тот выругался и прокашлялся, но, мусоля бумагу, скрипуче затянул: Не смотри, что я занудный, Милая подружка, За характером паскудным Скрыт добряк и душка. Хоть и сучий сын на деле С вечно хмурой миной, Только спрятан в волчьем теле Агнец безвинный. Не смотри, что я мудак, Милая зазноба, Я и нянька, и ведьмак, Звездочёт и повар… — Лютик, что за херня? — осекаясь, гаркнул Ламберт. — Я не буду это петь! — Ты ведь сам взялся играть на спор. Соберись, там ещё пять куплетов. — Когда отыграюсь, певун, принужу тебя заткнуться на денёк. — Для начала отыграйся. Ну, Ламберт, меньше болтовни, больше пения. Тот стиснул кулаки, с трудом удерживая ругательства. Если бы не мутация кровеносной системы, ведьмак наверняка бы стал пунцовым от гнева. Неизвестно, чем бы закончился этот балаган, если бы в холл не спустился Геральт. Он обвёл компанию удивлённым взглядом и подошёл к собрату: — Ламберт, у тебя ключи от арсенала? Тот воспользовался случаем и отвлёкся от дурацкой песенки. — У меня. С тех пор как эта соплячка, — он кивнул на Цири, — туда залезла, я запираю двери. А тебе зачем? — Завтра утром собираюсь на охоту. Может, подстрелю оленя или косулю. Лютик пристально взглянул на Геральта. Последние дни он неосознанно сторонился компаньона. Опять. Старался насладиться шатким, лишь недавно обретённым взаимопониманием, но не мог выбросить из головы слова пророчества. Не мог без трепета в груди видеть это бледное болезное лицо, глядеть в фосфоресцирующие хищные глаза. Он боялся потерять его. Теперь сильнее, чем когда-либо ещё. Однако понимал, что должен обсудить нависшую угрозу. Лучше один на один, без случайных слушателей. Охота вдалеке от крепости казалась лучшей возможностью для такой беседы. — Геральт, могу я с тобой? — поднимаясь из-за стола, бросил трубадур. — Окрестности долины не слишком безопасное место, — покачал головой ведьмак. Лютик стиснул губы и посмотрел пронзительно и умоляюще, выплёскивая на него всю синеву своих очей. Ведьмак поддался, как до этого неоднократно поддавался напору волоокого фиалкового взора. — Ну и как с тобой поспоришь? — шепнул Геральт, а затем добавил громче. — Поедем рано, так что не проспи.

***

Долина Каэр Морхена была залита ранними, едва наметившимися лучами солнца. Несмотря на обилие снега, ветви больше не искрились инеем, а холодные бураны сменились мягким ветерком — предвестником скорого марта или же второй половины эльфьего Имбаэлка. Они отъехали уже довольно далеко: башни крепости почти затерялись за скалами и кронами, лишь верхушка бочкообразного донжона до сих пор виднелась на фоне бледно-голубого неба. Снег хрустел под копытами Плотвы. Лютик сидел впереди ведьмака, сонно прижимаясь затылком к широкой груди. Однако быстрое движение и бьющий в глаза свет действовали крайне ободряюще. Вскоре он отпрянул от спутника и принялся разглядывать однотипные пейзажи. С момента рыбалки трубадур не выбирался за пределы двора, а стены крепости успели примелькаться. Оттого и смена обстановки вызывала в нём восторженные чувства. Геральт позади не нарушал шаткой идиллии, лишь оправил на плече составной лук из благородных слоёв древесины, усиленный роговыми пластинами. При силе натяжения в шестьдесят пять фунтов он пробивал доспех на расстоянии ста двадцати шагов, что уж говорить о крупной дичи. Стальной меч временно перекочевал на вьюки. — Какое упущение, что ты не дал мне прихватить с собой лютню! — бросил Лютик, притомившись тишиной. — И правильно сделал, — буркнул ведьмак. — Ты бы всё зверьё в округе распугал. Мы выехали поохотиться, а не на частные концерты. — Не только, — глухо выдавил Лютик, взнервлённо покусывая нижнюю губу. Ведьмак не видел выражения его лица, но мгновенно ощутил чужое напряжение. — Перестань ходить вокруг да около, — он прижался плотнее, нависая над Лютиком. — Ты ведь хочешь что-то мне сказать? — Да, — протянул поэт, собираясь с духом. — Мне не дают покоя слова Цири. Точнее, это были не обычные слова, а что-то вроде прорицания или пророчества, — он сглотнул, смочив пересохшее горло. — Она наворожила тебе… — Смерть. — Откуда ты знаешь?! — Это далеко не первый её транс. Когда она впервые заговорила не своим голосом и начала упоминать о том, чего знать не должна, мы ничего не смогли разобрать. Это была невнятная белиберда. В тот раз никто не удивился: Цири многое пережила. Она не хочет об этом говорить, но, несомненно, видела в Цинтре и Ангрене такое, чего ребенку видеть не положено. Я даже опасаюсь, что… кто-то её… обидел. И это возвращается во снах… — Геральт вытер лоб, покрывшийся испариной. — Только вот однажды, проснувшись, она снова впала в транс. Опять заговорила чужим, неприятным, злым голосом. Говорила чётко и осмысленно. Пророчествовала, прорицала. И напророчила нам смерть. — Нам? — с опаской переспросил Лютик, ощущая, как сердце уходит в пятки. — Мне и Койону, — уточнил он со странной улыбкой. — Не забивай себе этим голову. Мы не боимся за себя, только за неё. — А я боюсь! — взбрыкнув в его руках, прикрикнул Лютик. — Геральт, ты обязан обратиться к Йеннифэр. Она сможет защитить её. А ещё она способна прикрыть твою спину… — О себе я позаботиться сумею. Мне казалось, с этим мы разобрались, — раздражённо отозвался Геральт. — Какого чёрта, Лютик? Куда подевалась твоя беспечность? С каких пор ты стал настолько мнительным? — С тех пор, как полюбил одного седого дурня, — злобно клацнул зубами поэт. Геральт тяжело вздохнул и прижал его сильнее. Дальше, вплоть до занесённого сугробом бурелома, они молчали. За ним стелилось устье котловины — прекрасная позиция, обещавшая удачную охоту.

***

Плотву они оставили за пятьдесят шагов от устья: фырканье животного могло спугнуть добычу. Геральт отвязал от сумок торбу, всучил её поэту и повёл его вглубь бурелома. — Почему не на скаку? — спросил Лютик, то и дело поправляя на плече суму да запинаясь о поваленные трухлые деревья и выкорчеванные из земли пни. — Снег и так хрустит при каждом шаге, — покачал головой ведьмак. — Сейчас только неподвижность в засаде может обеспечить нам успех. Лютик лишь развёл плечами: в охоте он смыслил гораздо меньше, чем в поэзии, политике и покорении дамских сердец. Вскоре Волк напал на заячий след. Края лунок от лап были свежими, не сглаженными ветром. По прикидкам Геральта — самое то, чтобы расставить силки. Он подозвал поэта, забивая торбу, и принялся сооружать ловушку в небольшом кустарнике. Ещё раз проверив петлю, он припорошил немного развороченный участок и пометил ствол ближнего дерева надсечкой кинжала. Затем сжал руку Лютика, опасаясь, как бы тот не угодил в неё вместо грызуна. — Пойдём, — он мягко подтолкнул компаньона в сторону котловины. — На обратном пути посмотрим. Они перебрались в плотный лесок, окружающий собою котловинку. Отсюда, прямиком из засады, устье просматривалось как на ладони. До гущины, как показалось Лютику, почти не дотягивались солнечные лучи. Стоящий в тени хвойник был довольно зябким местом. На раскидистых лапах елей до сих пор лежали большие снежные шапки. Геральт, тем временем, устроился между ветвей и вытянул лук из налучья. Замер, вслушиваясь в окружающие его шумы. Трубадур, не удержавшись, устроился под боком, с интересом поглядывая на спутника. — Никогда не видел тебя с луком, — произнёс он так, будто это единственное, что его сейчас занимало. — А на что ведьмаку лук? — Мне всегда было любопытно подмечать за тобой новые таланты, — улыбнулся Лютик и добавил. — Как творцу. — Луком я владею так себе. Любой эльф или дриада дали бы мне фору. Но для охоты этих навыков достаточно. — А помнишь вызимскую охоту? — тихо бросил Лютик. — Помню. — Именно на ней я осознал, насколько увлечён тобой, — он решил продолжить тему, невзначай затронутую ими по пути. — Не знаю, было ли оно к лучшему. — Ты бы это понял, так или иначе. Не на охоте, так где-нибудь ещё. А может быть, как я, во время разлуки. — Пожалуй, — согласился трубадур. В это время в котловине хрустнул снег, и треснула сухая ветка. Геральт затаил дыхание, всматриваясь в искрящийся настил. Снег захрустел отчётливее, а затем вдали показалась охристо-рыжая косуля. Крупный зверь лёгкого и изящного сложения с длинной шеей и небольшой головой грациозно перебирал высокими тонкими конечностями. Рога с пятью отростками выдавали в нём самца. Геральт вложил кисть руки в прикреплённую к грифу петлю, вытащил стрелу из колчана, проверяя остриё и оперение. Наложил её на тетиву и вперился в выход устья, поджидая добычу. Выразительно взглянул на спутника, словно говоря тому немного потесниться. Лютик понял этот взор и попятился, стараясь не создавать лишних шумов. Впрочем, в этом он не преуспел: неловкое движение разворошило лапы сосен, и на него лавиною обрушилась огромная снежная шапка. — У-у-у, курва! — трубно взвыл несчастный, вытряхивая забившийся за шиворот снег. — Холодно, язви меня в душу! Ведьмак под боком глухо рыкнул. Косуля, привлечённая вознёй поэта, припустила обратно в лес. — Лютик, блять! — лучшая позиция для выстрела была упущена. Он, надеясь попасть хотя бы в бедро и затронуть артерию, пустил стрелу вослед. Однако перепуганное животное оказалось проворнее и укрылось за широким деревом. — Не расстраивайся, — глядя на его перекошенное лицо, без капли раскаяния отозвался Лютик. — Сам ведь говорил, что в долине много крупной дичи. Не повезло с косулей, повезёт с оленем или лосем. — Интересно, и по чьей же милости мне не повезло? — Снег был очень холодным, — добавил Лютик более совестливо. — Я не мог молчать. Ведьмак вздохнул и убрал лук за спину. Лютик поглядел вопрошающим взором. — Ты куда? — Переберусь на другое место, — не удержавшись, пробрюзжал Геральт . — В этот раз постарайся не шуметь. — Не могу ничего обещать, — спутник шаркнул ногой и оглянулся туда, откуда они пришли. — Лучше уж проверю силки. Геральт покачал головой и накрыл ладонью его предплечье, словно не желая отпускать. Лютик не сдержал улыбки: подобная забота каждый раз отдавалась в нём теплом. — Не строй такие мины, не заблужусь же я, в самом деле. Мы отошли шагов на пятьдесят, не больше. — Долину, — твёрдо начал Геральт, — населяют волки и более опасные бестии. К тому же мы сейчас довольно далеко от крепости. Не думаю, что ты запомнил весь маршрут. — Я буду ждать возле Плотвы. — Только без глупостей. — Обижаешь, — хохотнул Лютик и направился обратно, ориентируясь по их следам. Геральт проводил его глазами и ловко проскользнул между деревьями, огибая овражек. Передвигался ловко и бесшумно, почти не задевая веток. Отойдя шагов на тридцать, он облюбовал местечко, удачное для западни. Затаился, вслушиваясь в звуки леса. Было тихо. Оставалось только выжидать.

***

Лютик между тем неторопливо приближался к месту расстановки силков и старательно выискивал ствол с засечкой. От вглядывания в каждый встречный куст и деревце вскоре у поэта зарябило в глазах, и он бы непременно упустил то самое, если бы не выцепил на земле дорожку заячьих следов. Силки к его досаде пустовали. Надежда оставалась лишь на то, что Геральт всё-таки сумеет подстрелить что-нибудь пригодное для пищи. Притомившись поиском ловушки, он присел на торчащий из сугроба пенёк. Его мгновенно охватили мысли: о Геральте, о них двоих, о предречении и смерти. В себя привело громкое шуршание ветвей. Сначала Лютик не придал ему значения, но протяжное звериное рычание заставило покрыться потом. Поэт вскочил с пенька и тут же повалился наземь, разражаясь громкой бранью: на голенище крепко затянулась петля силков. Шорох только нарастал, с каждым шагом становясь всё ближе. Через несколько мгновений Лютик различил между деревьями светлое пятно. Он громко завизжал и подскочил на месте, вцепился в удавку на ноге. Петля не поддавалась суматошным движениям, а звуки лишь подогревали панику. В конце концов, не справившись с эмоциями, трубадур поднялся на ноги, вырывая проклятую ловушку, и бросился вперёд, волоча её остатки за собой. Где-то позади раздалось громкое шипение, но Лютик не нашёл в себе сил, чтобы обернуться. Вместо этого ускорился и помчал, не разбирая дороги. Ветки били об лицо, коряги цеплялись за накидку, превращая ткань в подобие бахромы, шапочка с эгретом слетела, зацепившись за один из сучьев. Ветер громко свистел в ушах, сливая все шумы в единый гомон. Вскоре Лютик начал замедляться. Ноги ныли, сердце бешено стучало, а в груди саднило при малейшем вздохе. Наконец, он запоздало поглядел назад — за спиной не было ни намёка на чьё-либо присутствие. Это мигом охладило голову. Бард попробовал затормозить, но сходу налетел на дерево. Его отбросило в сугроб. Под спиной что-то захрустело и осыпалось. Лютик истошно завопил и подскочил, но перевернулся и покатился вниз по склону. Перед глазами всё смешалось. Тело прошила острая боль. Он успел лишь вскрикнуть что-то невнятное, а затем ударился виском о каменный валун.