Созвездие Зимней Девы

Открою вам маленький секрет. О ведьмачьих мечах. Это чушь, что в них есть какая-то тайная сила. И что это настолько замечательное оружие, что лучше его не бывает. Это всё фикция, придуманная для пущего эффекта. Я знаю это из абсолютно надежного источника. Лютик. «Полвека поэзии».

Лютик дёрнулся, раскрыл глаза и тут же застонал. Голова пульсировала так, будто бы его пару раз лягнули копытом. За этой пульсацией он не сразу осознал, что камень под щекой отчего-то мокрый и ужасно липкий. Он совершил усилие и приподнялся на локте, однако мигом обомлел от ужаса: валун был бурым от свежей, ещё не запёкшейся крови. Должно быть, отключился он всего на несколько минут. Лютик сделал новое усилие и рывком уселся на земле, но тотчас пожалел об этом. Тонко взвизгнул и едва не завалился набок. Всё тело охватило мощной вспышкой боли. Из открытой раны до сих пор сочилась влага, крупными скупыми каплями. Когда к нему вернулась способность мыслить, поэт осторожно потянулся к виску. Невесомое прикосновение разожгло очередные колики. Лютик дёрнулся и отнял пальцы, замечая, что подушечки замарались в алом. Он немного посидел, ожидая, когда утихнет стук в висках. Затем взглянул наверх дурным несфокусированным взором. Вспомнилось падение. Как его волчком крутило по крутому склону, швыряло по заледеневшей корке. Отвлёкшись от ранения, он осмотрел себя. Ткань одежды местами превратилась в клочья, у сапог оторвалось несколько застёжек. Одну из перчаток Лютик потерял в надежде ухватиться за ветви или корневища. Он поднёс к лицу незащищённую тканью руку, запоздало замечая, что на ней нет живого места. Один вид содранной до мяса и распухшей ладони вызвал у него приступ тошноты. Под стёртой накидкой, вероятно, были столь же неприятные ссадины, но Лютик предпочёл их не разглядывать. “Что мне делать?”, — наконец, спросил себя поэт. Вокруг была чужая, совершенно незнакомая местность. Он не мог определить, в какую сторону бежал перед падением. И, словно этого недоставало, ещё недавно ясное небо затянула свинцовая серость, а порывы ветра взбудоражили метель. Над долиной нависла непроглядная завеса. При таком раскладе пытаться добрести до крепости с пробитой головой на своих двоих было скверной идеей. Он признал, что дожидаться Геральта, — единственное, что ему осталось, но тут же усомнился в принятом решении. Где-то вдалеке, постепенно нарастая, пролетел долгий и протяжный вой. Зловещий и, как почудилось Лютику, очень голодный. Внутри всё разом съёжилось. И поэт решил, что здесь он точно не останется: просто не сможет выжидать подмоги, зная, что под боком рыскает свора бестий. Он закусил губу, заглушая новый стон, и отёр шею от горячей струйки крови. Вытянул из-под себя изодранную полу накидки, разрывая на крупные лоскуты. Ткань плохо поддавалась едва сгибающимся пальцам. В голове от всякого резкого движения расплывались фиолетовые пятна. Пару раз он разжимал онемевшие руки и бессильно мычал. Наконец, вырвав из одежды несколько длинных полосок, кое-как перевязал голову и руку. Округу снова облетело завывание. В этот раз гораздо ближе и отчётливее. Богатое воображение тотчас нарисовало острые клыки и ощерившиеся морды кровожадных тварей. Лютик ойкнул и поторопился встать. Неуклюже сполз с булыжника на четвереньках. Охая и шмыгая носом, потянулся к молодому деревцу и вцепился в него здоровой рукой. Прежде чем он начал выпрямляться, силы вновь покинули его, и бард застыл в нелепой позе. Колени через стёршуюся ткань обожгло покровом снега. Вскоре Лютик оклемался и решился. Вцепился в ветви, словно утопающий в соломинку, и мучительно медленно потянулся вверх. Поднялся во весь рост и распрямился, но головокружение мгновенно подкосило ему ноги. И он тяжело привалился к стволу, обнимая его руками. В груди зажгло, будто под рубаху засыпали углей. Он закашлялся, затрясся от рвотных позывов. Всхлипнул и зажмурился, думая о Геральте. Внутри поднялась детская надежда, что когда он распахнёт глаза, тот будет рядом. Трубадур нерешительно поднял веки, обводя белёсые окрестности мутным взором. Ожидаемо он был один. “Нужно идти”, — неуверенно напомнил себе Лютик. — “Чёрт знает как, но нужно”. И он пошёл. Ватными, подкашивающимися ногами.

***

Охота решительно не шла: после крика Лютика ни одно живое существо не приближалось к котловине. Осознав, что на серьёзную добычу рассчитывать не стоит, ведьмак направил лук на дымно-чёрного нахохлившегося глухаря. Птица распушила хвост и с осторожностью пощипывала сосновую хвою. Геральт затаил дыхание и потянулся к колчану, однако обострённый слух уловил странный шум, не похожий на звуки животных. Впрочем, даже так тот был довольно далеко, чтобы вслушаться отчётливее. Внутри засело скверное предчувствие. Геральт выругался и вернул оружие за спину, выбираясь из лесной гущины. Чем дальше шёл, тем быстрее несли его ноги. Он и не заметил, как преодолел добрую сотню футов. По пути ведьмак то и дело оглядывался в надежде выцепить фигуру трубадура, пару раз окликивал, но без толку — ответом была тишина. Добравшись до ловушки, Геральт обмер, глядя на вырванные из земли развороченные силки. Опустился на колени, разрывая снег. Пальцы нащупали что-то металлическое. Изо рта вырвалась очередная порция брани — на земле валялась выдернутая застёжка с обуви поэта. Теперь сомнений не осталось. Геральт вскочил на ноги, оглядываясь в поисках следов. Однако ветер успел занести даже самые глубокие из отпечатков. — Ёбаный кретин! — ведьмак сорвался на звериное рычание и зарядил кулаком по дереву. — Говорил же оставаться рядом! Он глубоко вздохнул в попытках совладать с назревающей в нём бурей и бросился осматривать округу. Однако за каждым сугробом и деревом, за каждым взгорком и поворотом ожидали тишина и пустота. Так и не продвинувшись в поисках, он вывернул обратно. Пересёк мелкий овражек и пробрался через островок молодого хвойника, но не завернул назад, а по наитию двинулся в другую сторону, всё ещё надеясь обнаружить трубадура. Вскоре взор выцепил вдали яркое пятно. Геральт припустил к нему быстрее дикой рыси. Летел, проворно уклоняясь от сучьев и ветвей, перескакивая через валуны и поваленные древеса, ни на секунду не сбавляя скорости. Когда осталось каких-то двадцать шагов, он замер, чувствуя, как подкашиваются ноги. На одном из сучьев висела фантазийная шапочка с эгретом. Вокруг было пусто.

***

Дело продвигалось медленно, расшибленные ноги не желали слушаться. Его знобило, а иной раз он едва удерживал рвоту. Иногда запинался и летел на землю, с трудом отыскивая силы встать. Только шорохи в кустах и далёкое завывание заставляли продолжать ходьбу. Лютик часто путешествовал один, но при нём всегда была быстрая кобыла, а маршруты большей частью пролегали через тракты. Если же случалось ехать по опасным тропам, рядом непременно был ведьмак. Долина Каэр Морхена славилась особой дикостью и недоступностью и была как раз тем местом, где без Геральта бродить не следовало. Судороги застали неожиданно, скрутили в новом спазме и опрокинули на землю. Лютик ухнул, как подстреленная лань, и упал ничком в снег. Тело ожидаемо охватила боль. Челюсти свело в чудовищном хриплом кашле, задрожали пересохшие обветренные губы. Поэт с трудом повернул голову, отхаркивая вязкую слюну. Прикрыл глаза, вслушиваясь в монотонный шорох леса. Внутренний голос упрямо нашёптывал вставать. “Это бессмысленно”, — подумал трубадур. — “Даже если я смогу подняться, опять упаду”. Он облизал нижнюю губу и уставился перед собой безучастным взглядом. Где-то над ним шуршала метель, занося несчастного тонким слоем снега. Уныние, однако, не продлилось слишком долго. Рядом зашуршали ветви, и меж ними промелькнул взъерошенный зверёк. Лютик рывком подскочил и сжал ладонями виски: перед глазами заплясали красные и фиолетовые пятна. Когда поволока опала, он повернулся к колышущимся кустикам и облегчённо выдохнул. Испугавшим его существом оказалась чернобурая лисица с белым кончиком хвоста. Однако эта встряска привела в себя не хуже, чем пощёчина от оскорблённой пассии. Лютик поправил сбившуюся набок повязку — она успела вымокнуть, но кровотечение почти остановилось. Снова упёрся коленями в холодную почву и, повторяя мучительный процесс, встал с земли. Замычал и всхлипнул, но двинулся вперёд. Туда, где, как он думал, находилась крепость. Поэт пообещал себе не поддаваться гложившему его отчаянию. При кажущейся слабости, трусоватости и неумении защититься, при всём своём умении попадать в опасности Лютик отличался сильной волей к жизни. Он любил ту череду изящных наслаждений и возможностей, которые она ему дарила, — любил хотя бы лишь за то, что судьба свела его со спутником, а потому за эту жизнь цеплялся мёртвой хваткой. Лес сменился заснеженным пустырём. Лютик обогнул пологую осыпь, прошёл мимо гранитного склона зияющей расселинами и гротами скалы. Он с трудом подавлял желание забиться в эту трещину, хоть ненадолго укрыться от назойливого ветра. Вскоре перед ним опять выросла стена раскидистого бора. Жадный взор выискивал любую мелочь, которая укажет путь к ведьмачьей крепости. Но встречались только незнакомые места.

***

Обнаружив страшную находку, Геральт ринулся к Плотве. До последнего надеялся, что Лютик всё же добрался до лошади. Но кобыла одиноко ожидала седоков, прядая ушами и храпя от холода. Ведьмак отвёл попону и потрепал её по боку, а затем вскочил в седло и тронул пятками. В отличие от Лютика, он знал долину так же хорошо, как брокилонские дриады собственные владения. “Объехать всё вдоль и поперёк. Он не мог уйти слишком далеко”, — говорил себе ведьмак, гарцуя по округе, прогоняя кобылу по холмам и овражкам, по склонам, через гущу и прогалины. Отдалялся на несколько вёрст, а затем возвращался, объезжая все доступные ему уголки. Кружил, как полоумный, позабыв обо всём остальном. Бодрился, что-то приговаривал и бросал незначительные фразы, обращённые к Плотве. И тем не менее объезд не приносил ничего, кроме новой порции досады. Когда ведьмак уже не чаял набрести хотя бы на ничтожную зацепку, та промелькнула перед ним на расстоянии десяти шагов. Геральт резко осадил кобылу и спешился. Однако найденное не располагало к радости, скорее, леденило кровь и парализовало: большой валун был густо вымазан запёкшейся кровью.

***

Несмотря на то, что шея, плечи и крестец нещадно ныли, иногда перекрывая боль в виске, Лютик продолжал идти. Бездумно и инертно, как марионетка. Ноги были сбиты в кровь и наверняка покрыты волдырями и мозолями. Постепенно это стало нестерпимо, и поэт начал косолапить, направляя стопы вовнутрь. В буреломе выискалась прочная и длинная ветвь. Он обломал с неё лишние сучья — получилось нечто вроде посоха. С ним ходьба сделалась немного проще. Трубадур не знал, сколько времени прошло, но понимал, что близится закат. Небо прояснилось, и на землю лёг насыщенный оранжевый отсвет. Это осознание заставило ускориться: не хотелось провести в долине ночь. В скором времени ему почудилось, что местность выглядит знакомой. Однако он не смел тешиться надеждой, пока на горизонте из-за крон не показались зубья башен. — Каэр Морхен! — взвизгнул Лютик, ощущая душащий его восторг. Больше можно было не гадать и не терзаться опасениями. Теперь он точно знал, что движется в верном направлении. Взбодрился, опьянённый этой удачей. Оставалась малость — лишь дойти. “Что может быть проще?” — подбодрил себя поэт.

***

Геральт, стиснув зубы, гнал кобылу. С тех пор, как он признал своё бессилие, надежда оставалась лишь на прочих ведьмаков. С ними были хоть какие-то шансы на призрачный успех. — Живее, живее! — он торопил не то Плотву, не то себя. На распутье ведьмак замедлился и свернул у гранитного склона скалы, надеясь сократить себе дорогу. Помчал наперерез. Через Мучильню к крепости.

***

Лютик рвался вперёд, скрипя зубами и мыча от боли, но с осознанием того, что каждый шаг приближает к очагу и тёплой койке, к месту, где его окружали друзья и царила безопасность. Радость была недолгой. Он не проделал и четверти пути, когда очень близко раздался раскатистый вой. Лютик мог поклясться, что слышит даже клацанье зубов. Опасность разом остудила пыл и заставила попятиться. На фоне тицианового зарева, обымавшего собою всё вокруг, показался десяток тёмных хищных силуэтов. Лютик на мгновенье сжался и бросился бежать. На ходу зарядил себе палкой по ноге и выкрикнул что-то непотребное. Зло отбросил посох в сторону и ринулся прочь, совершенно не заботясь о направлении. Даже позабыл о боли в стопах. Его подстёгивали страх и адреналин. Практически выбившись из сил, поэт внезапно ощутил второе дыхание, едва увидел темнеющий проход старой шахты. Из беседы с Весемиром Лютик знал, что шахта Каэр Морхена была построена в ту пору, что и крепость, если не раньше. Когда-то здесь добывали железную руду, но работы уже давно прекратились, и шахта оказалась заброшена. Многие туннели обрушились, и ведьмаки приходили к ней лишь за растущими внутри грибами-шибальцами. Поэт недолго думая проскользнул в её мрачное жерло.

***

Геральт на полном ходу проскакал мимо распахнувшего ворота Эскеля. — Почему один? Где Лютик, Волк?! Тот мельком обернулся к собрату, и все вопросы отпали сами собой. Едва он спешился, оба побежали внутрь крепости. В холле было тихо и спокойно, звучали только треск углей и приглушённые беседы. Весемир, сложив руки на животе, посапывал перед камином. Ламберт с недовольной миной слушал Койона и иногда пробрасывал каверзные замечания. Трисс распекала Цири, попутно штопая порванную на тренировке курточку зачарованной иглой. Появление ведьмака пошатнуло эту беззаботность. Голоса мгновенно смолкли, и все взволновано вперились в белоголовую фигуру. Чародейка не смогла скрыть изумлённого возгласа: на бескровном лице застыли страх и полное отчаяние. Ей доводилось видеть его боль, сожаление, раскаяние и озлобление, но с подобными эмоциями Трисс не сталкивалась до сего момента. И, как сама себе потом призналась, не хотела бы столкнуться вновь. Ещё сильнее всполошило то, что Геральт судорожно сжимал в руке шапочку поэта. Все разом подскочили с места, кинулись к нему с вопросами. Что было поразительно, завёлся даже Ламберт. — Как можно быть такими долбоёбами? — выслушав сбивчивые объяснения, рявкнул Ламберт. — Вы, мать его, друг друга стоите! Геральт скрипнул зубами, но ничего не ответил. Поднялась настоящая сумятица. Койон и Ламберт перекрикивали друг друга, Трисс призывала их успокоиться, а Цири что-то верещала. — Какого дьявола вы теряете время? — поднимаясь с кресла, отчеканил Весемир, покрывая остальные голоса. — Бегите уже искать его! Старик давно не вызывал былого уважения и страха, но в этот раз он смог добиться своего. Запальчивую перебранку сменило ледяное спокойствие. Геральт отряхнулся от уныния, зажигаясь жёсткой решимостью. Других его настрой тоже ободрил. — Я с вами! — подбегая к нему, воскликнула Цири. — Исключено! Оставайся с Весемиром и Трисс. — Это нечестно, Геральт! Он в опасности, а я должна сидеть и ждать? — Прекрати, — сжав губы, выдавил ведьмак. — Если и с тобой что-нибудь случится, я с ума сойду. Цири поморщила носик и надула щёки, возмущаться не стала. В его глазах сквозило нечто нечитаемое, но она прекрасно знала этот взор и не видела смысла настаивать. — Принеси мой меч, — наконец, хрипло попросил ведьмак. Девочка кивнула и умчалась вверх по лестнице. Геральт проводил её глазами и со вздохом опёрся о холодную стену. Перед взором до сих пор стоял окровавленный булыжник и мелькала одинокая фигура спутника, окружённая незнакомыми лесами. Ведьмак не сдержался и, поддавшись глупому порыву, ударил по стене. Досада улеглась, едва по плечу скользнула тёплая ладонь чародейки. Трисс, как и он, молчала, ведь слова сейчас были попросту бессмысленны. На ступеньках снова раздался торопливый топот. Девочка ворвалась в обеденную залу, сжимая изукрашенную рукоять меча. На лице застыло восхищение — оружие играло идеальным зеркальным блеском, лезвие было из чистого серебра. Неожиданно она остановилась, стиснула клинок, а затем разжала пальцы. По холлу прокатился громкий лязг. Цири пошатнулась, как сомнамбула, и подняла на ведьмака и чародейку пустой, бесцветный взгляд. Геральт резко дёрнулся вперёд, но Трисс ухватила его за руку и указала всем не шевелиться. Ведьмаки мгновенно распознали гипнотический транс и замерли. Цири снова покачнулась и подняла руку, демонстрируя порез на пальце. Чародейка затаила дыхание, глядя на струйку крови, стекающую по линии жизни с ладони на сустав. — Здесь темно, — сказала девочка спокойным металлическим голосом. — Темно и сыро. Он ждёт внутри. Ждёт среди железа и крови. Другого пути нет, только этот. В глубину. В тоннели. — Говори, дитя, — взволнованно сказала Трисс. — Говори, что видишь? — Смерть протянула свои лапы. Ниоткуда нет помощи, только кровь и страх. — Что ещё? — Мрак. — Что чувствуешь? — Боль. Цири выгнулась и закричала, словно стая чаек. Глаза закатились до самых белков, земля ушла из-под ног. Геральт оказался проворнее, подхватил её над самым полом. Провёл ладонью по лбу и бережно передал на руки Весемиру. — Я знаю, что это за место, — неожиданно воскликнула Трисс, заставляя всех обернуться. — Ваша шахта! Он в шахте, Геральт!

***

Вход в шахту был залит ярким потоком вечернего света. Лютик заслонил глаза ладонью и пробрался внутрь. Колени подгибались от усталости, а вдоль позвоночника сновали въедливые мурашки. За последние часы он совсем продрог и ощущал, что простудился. По пути он то и дело шмыгал носом, а теперь его и вовсе заложило так, что приходилось дышать через рот. Но это было меньшей из проблем. Шахта и вправду выглядела старой: по стенам разошлись широкие трещины, деревянные подпорки прогнили и местами обломились, но Лютику она казалась в сотни раз уютнее, чем открытое пространство. Он, косолапя, сделал круг в просторной пещерке, не решаясь углубиться в мрачный коридор. В углу валялись набитые камнями бочки и истлевшие грязные мешки, и трубадур, не задумываясь, опустился на пустую мешковину. По телу мигом расползлось блаженство. В голове мелькнула мысль, что можно переждать в тоннелях до утра. В проёме продолжал завывать сквозняк, а закат становился всё насыщеннее и багряней. Лютик смежил веки, ощущая, как на плечи опустилась разом вся усталость. Вскоре до него донеслось громкое рычание. Кто-то рыскал прямо возле шахты. Лютик вздохнул и, опираясь о стену, нехотя побрёл вглубь рудника. За узкой кишкой тоннеля его ожидала более просторная пещера, объятая плотной теменью. С потолка срывались тяжёлые капли, с гулким монотонным плеском разбиваясь оземь. Трубадур растёр себя руками и попятился. Его тревожил этот мрак. “При большом желании впотьмах и чёрта лысого увидеть можно”, — напомнил себе Лютик, ступая наугад. Однако не проделал и десяти шагов, как под подошвой что-то хрустнуло. Он замер, словно под пятой извивалась ехидна. Несмотря на боль, не смел даже шелохнуться, выжидая, пока глаза привыкнут к темноте. Густая мгла и вправду начала рассеиваться, очертания пещеры постепенно обретали контуры. Наконец, поэт несмело огляделся, но тут же взвизгнул и зашёлся хриплым душащим кашлем — пещера была усыпана останками животных. Здесь валялись вперемешку и остовы вепрей, и черепа оленей, и хребты косуль. Кое-где встречались шматы мяса и подгнившие органы. Чуть поодаль обнаружился и свежий волчий труп. Животное было разорванно напополам, а по земле тянулись склизкие мотки кишок. Лютик заскулил и дёрнулся, порываясь убежать, но оступился. Каким-то чудом не упал, а привалился к стене. Где-то под локтем раздался громкий хруст. Поэт округлил глаза и обомлел. Всё углубление стены было усеяно огромными, размером в две ладони, яйцами. Кладку покрывало что-то плотное и липкое, похожее на паутину. Лютика прошибла паника, когда он ощутил, что рука пристала к кладке. Он упёрся, брыкаясь и дёргаясь. Скорлупа яиц трещала под его припадочными взмахами, но трубадур даже не задумался, что ворошить чужую кладку чревато. Желал быстрее освободиться. Окончательно изорвав рукав, он всё же отскочил от липкой дряни. В глазах мгновенно потемнело, и Лютик рухнул, развалив аккуратную горку костей. Неровные края обглоданных позвонков и рёбер тесно вжались в тело. Страх разжёг в нём силы: Лютик замычал и перекатился набок. При попытке встать почудилось, что земля вокруг ходит ходуном, однако он быстро осознал, что не ошибся: стены и пол действительно шатались и вибрировали с тревожным набиравшим силу гулом. Сверху начали валиться камни. Поэт невольно поднял взор и обмер: от потолка отделялось что-то грузное и невероятно большое. Несмотря на размеры, нечто проворно опустилось наземь, посылая по пещере новую волну вибрации. Тварь напоминала огромного паука: опиралась на четыре мощных волосатых лапы — каждая из оных в своей длине не уступала человеческому росту, выпирающее брюшко обтягивала чёрная шкура, всё остальное тело сковывал прочный хитиновый панцирь, снабжённый шипами. Вытянутые челюсти выглядели чрезмерно сильными и могли, словно ивовый прутик, переломить человеческую шею. На спине у существа что-то шевелилось, Лютик предпочёл не вглядываться. Сознание трубило бежать, но он будто прирос к земле. Казалось, прошла вечность, прежде чем он смог тронуться с места. Перед глазами так некстати заплясали кровавые разводы. Ноги преломило, и трубадур рухнул на колени. Из зоба твари вырвалось леденящее урчание, и она тяжело переставила лапы, снова заставляя всё вокруг дрожать. Лютик сжался и, обдирая руки, по наитию засеменил на четвереньках. Сил хватило лишь на несколько рывков, а потом суставы словно задеревенели. Он застонал, проклиная собственную слабость. Стенания прервала яркая вспышка, с шипением влетевшая в бок паучьего существа. Через мгновение трубадура обхватили чьи-то крепкие руки, и на ухо рявкнул голос: — Какого хуя ты расселся?! — Геральт? — неуверенно протянул поэт, сомневаясь в здравии рассудка. Ему не ответили, лишь торопливо подняли с пола и, перехватив за талию, поволокли из пещеры. Лютик застонал от боли и привалился к Геральту. Краем уха он услышал и другие голоса — Эскель, Койон и… Ламберт? — Я точно тронулся умом, — буркнул себе Лютик. — Заткнись и жди здесь, — гаркнул Геральт. Немного смягчившись, сжал чужую руку и добавил: — Потерпи немного. Я прикрою остальных и вернусь к тебе. Усадил его в проёме, как можно дальше от чудовища, и, выхватив клинок, помчался к ведьмакам. Как бы ни хотелось увести трубадура, бросить остальных он попросту не мог. В том, что Лютик беспрепятственно добрался до тоннеля, была заслуга ведьмаков, отвлекших на себя чудовище. Матку кикимор Геральт знал, как царицу колонии — самую крупную и опасную особь из своего вида. Хоть ни разу и не сталкивался с ней, из описаний в толстых фолиантах помнил, что тварь обладает крепчайшей шкурой, которую пробьёт далеко не всякий клинок. Даже легендарные ведьмачьи мечи, окутанные мифами и домыслами. Он, не задумываясь, ворвался в самую гущу битвы: Эскель и Койон, не ослабляя защиты, метили твари в брюхо, Ламберт резвыми кульбитами уходил от клещей, норовивших подтянуть к мерно щёлкающим жвалам. К Знакам ведьмаки почти не прибегали: без эликсиров их эффект был спорным, а проверять никто особо не стремился. Геральт подобрался сзади. Сильное дрожание амулета предупредило о внезапном нападении — он лихо уклонился от тяжёлой волосатой лапы. Кружась в пируэте, вошёл между задними конечностями, проехал по земле и, ныряя под грузное тело, вскользь рубанул по исполинской туше. Клинок неприятно лязгнул по прочной шкуре, но почти не причинил вреда. Лишь по кромке тонкого пореза побежала кислотная жижа. Геральт ощутил едкий запах и рывком выполз из-под существа. К счастью, тварь была недостаточно проворна, чтобы придавить его. И всё же, повстречавшись с серебром, матка окончательно рассвирепела — трубно заурчала и дёрнулась всем корпусом. С шипастой спины, словно рой муравьёв, посыпались такие же паукообразные существа, уступавшие ей лишь размером. Они засеменили отвратительными лапками, окружая королеву. — Эскель, Ламберт! — проорал Геральт, стараясь покрыть гул, шипение и клацанье жвал. — Рубите мелочь! — Без тебя разберёмся, — фыркнул Ламберт. Молниеносно сверкнул серебром, отсекая у одной из них разом несколько конечностей. Подпрыгнул в полуобороте, рубанул по брюшку, защищённому лишь дряблой кожицей. Плоть охотно поддалась, и существо, вываливая внутренности, отлетело в сторону. Эскель у него под боком совершал отточенные, экономные удары. Ловко избегая хватательных конечностей головогруди, выверенным движением заблокировал взмах лапы и пнул ногой одну из наскочивших тварей. Ламберт довершил его удар, пригвоздив её к земле. Их мечи выли и кусались, сносили конечности, безошибочно проскальзывали под панцири. Геральт с Койоном усиленно сдерживали натиски королевы, осыпая её вихрем из ударов. Волк неприятно зашипел, вскользь встретившись с клещами — секунда промедления, и он бы мог оставить в них часть доспеха, кожи или даже плоти. Пригнулся и упёрся остриём в урчащий зоб. Результат превзошёл все ожидания: тварь сорвалась на злобный рык, бешено вколачивая лапы в землю, принялась метаться во все стороны. Пол и стены зашатались, как в картонном домике. В конце концов, матка врезалась в одну из опорных балок, и с потолка посылались булыжники. — Пизда шахте, — злобно плюнул Ламберт и рявкнул на других. — Ну, чего рты разинули? Ждёте, пока нас расплющит?! Хватайте певуна и съёбываем! Повторения были излишни. Мужчины, уклоняясь от каменного града, понеслись к тоннелю. Лютик, привалившись к стене, ожидал в проёме. Геральт, не снижая скорости, подхватил его с земли. Тот протяжно застонал, но мёртвым хватом вжался в компаньона. Где-то с оглушительным грохотом рухнуло несколько плит, но они неслись вперёд, ни разу не обернувшись. Только выбежав на улицу, смогли перевести дыхание. В лицо ударил освежающий порыв, такой желанный после пекла рудника. Солнце уже скрылось, и на тёмно-синем небосклоне робко обозначились прозрачные контуры луны. Ламберт не скупился на грязные ругательства, то и дело оттягивая ворот вымокшей рубахи, Эскель утомлённо потирал рубец, а Койон переводил дыхание, опираясь на клинок. Геральт же осторожно отпустил давно уже скулившего от боли трубадура. Лютик сумел удержаться на ногах, однако тут же тяжело уселся на землю, застонал и громко зарыдал. Теперь, когда всё завершилось, его настигло осознание пережитого. Все боль и ужас навалились разом и захлестнули с головой. Эскель и Койон с состраданием поглядели на несчастного и отправились за лошадьми. Ламберт прекратил отборную ругань и присоединился к остальным, ретируясь от истошного плача. Геральт тяжело вздохнул, поднял спутника с земли, утирая ему слёзы. Что-то прошептал, перебирая тёмно-русые пряди. Ведьмаки вернулись быстро, подводя ему Плотву. Лютик даже не заметил, продолжая шмыгать носом. Геральт ласково прижал его к себе и усадил в седло. Сам взобрался позади и погнал кобылу к крепости. Над зубчатыми башнями нависла бледная фигура Зимней Девы, подбадривая седоков мерцанием самой яркой звезды.