Враг коленопреклоненный-2

Не менее шести поколений Вальдоран жил под серыми небесами. Разница между днем и ночью определялась только по часам: если на часах семь утра — нужно идти на службу, восемь вечера — есть шанс, что тебе позволят отправиться домой. При желании и должном внимании можно было различить сезоны: весна и лето потеплее, осенью и зимой осадки выпадают чаще, но это оказывались ненадежные признаки. Город рос ввысь и вглубь, отвоевывал себе пояс за поясом у провинции, раскинувшейся вокруг, — Вальдарио, и все более пасмурная утверждалась погода. Она изменялась очень медленно, так что если что и становилось другим, то на протяжении трех-четырех поколений. Иногда кто-то обнаруживал в глубинах архивов сведения о том, что когда-то в году бывало до шестидесяти процентов солнечных дней — тогда Башня взмывала ввысь на две сотни этажей, и в Храме было куда меньше уровней, чем сейчас. Если к этим забавным сведениям прикладывались иллюстрации — двух– или трехмерные, неважно — любопытствующие могли долго изучать их: надо же, и похоже на то, что и правда могло случаться. Время от времени приезжие откуда-нибудь издалека, с других континентов, например, прибывали с похожими рассказами: было такое и у нас, мы даже до сих пор снимаем об этом фильмы, – и над ними не потешались — в лицо, по крайней мере. Солнце и правда было, грело землю за километровыми слоями туч, и орбитальные станции исправно поставляли сведения о его поведении. Но Вальдоран был тускл, сер и холоден и твердо намеревался оставаться таким до скончания веков, каким бы оно ни было. Вальдоран усложнялся, и лучше всего это становилось очевидным на примере Вальдери: вокруг Башни один за одним выстреливали небоскребы, и чем выше они росли, тем больше между ними сновало транспортных средств. Это понятно: в Вальдери любой мог изменить свою судьбу или обрести новую. Он считался городом бесконечных возможностей; можно было поспорить, насколько такие представления соответствовали истине, но немало находилось счастливчиков, подтверждавших: правда, действительно, изменил судьбу, заставил трудиться себе на благо. Неудачники — что вполне понятно и ожидаемо — голоса были лишены. Выжили — хорошо, погибли, прежде чем добились хоть чего-то — кто им виноват. Чего только не летало между небоскребами: одноместные авиетки, четырех-, восьми-, двенадцатиместные такси, автобусы побольше; медленно парили дирижабли — в некоторых обустраивались клубы, кое-какие были этакими холостяцкими квартирами, отдельные компании размещали в них конференц-залы. Администрация вынужденно обеспечивала наземный и подземный транспорт, и не в один уровень возводились эстакады для поездов и служебного транспорта. Все это освещалось огромными рекламными щитами, к чему только не призывавшими: купи то, закажи это, доверься сему, приобрети другое. И многие здания были украшены портретами императора: самый огромный, в добрую сотню этажей, красовался на Башне — император в военном мундире, с погонами генералиссимуса, положенном ему просто потому, что голову Константа венчала корона, на этом портрете Большой венец Вальдоров (злословы и враги Вальдорана охотно сравнивали его с жестяным ведром, испещренным днищами от чайных чашек). Мундир на груди был обильно украшен орденами, рука сжимала скипетр. За таким богатством на лицо поневоле не хватало внимания. Едва ли оно того стоило: Константа можно было назвать привлекательным, но в изгибе его губ, в том, как веки нависали над глазами, как был вскинут подбородок, считывалось нечто неприятное. Угрожающее ли, презрительное — каждый мог разглядеть что-то свое; с другой стороны, стоило ли ждать чего-то другого от официального портрета, призванного наводить страх не только на врагов Вальдорана, но и на внутренних? Существовало много его портретов, официальных и не очень, стоя, сидя, как угодно еще, но этот единственный занимал сразу несколько сотен метров. Жутко было оказаться на небольшом отдалении от Башни и ощутить этот тяжелый, пристальный взгляд, неотрывно следящий за тобой, куда бы ты ни повернулся, пробирающий до костей, вселяющий самые неприятные ощущения и — совершенно неудивительно — страх. Это не значило, что находиться совсем рядом с Башней не было сопряжено ни с какими неприятными ощущениями. Вальдоран настаивал при каждом удобном случае, что он — развитая, просвещенная страна, и столицей в нем — замечательный, открытый всем наукам, искусствам и философиям город. Туризм приветствовался, и разумеется, побывать в Вальдери и не оказаться рядом с Башней было просто невозможно. У кого-то на счету водилось достаточно средств, чтобы оказаться на борту одного из экскурсионных дирижаблей, которые, в зависимости от модели, могли подняться и на полтора километра вверх. И в таком случае невозможно было избавиться от того же ощущения: портрет следит за тобой. Куда бы ты нии отлетел, как бы ни пытался спрятаться за сиденьем в дирижабле, неторопливо огибавшем здание, ты все равно чувствовал этот многотонный взгляд, потрошивший тебя и размалывавший в муку кости. В Вальдери все происходило как бы с согласия и по благословению императора, при этом в сознании обитателей города Констант существовал только на стенах кабинетов или фасадах домов. От его имени и по благословению принимались решения в администрациях, в судах выносились приговоры, устраивались общественные праздники. Иногда непосредственно связанные с Константом события становились причиной праздников — разумеется, с соответствующим размахом. Регулярные дни его рождения сопровождались рядом поощряющих простой народ решений, которые в обычное время вроде не было оснований принимать: мелких преступников могли амнистировать, касалось ли это денежных штрафов или тюремного заключения, либо пересматривались некоторые пункты законодательства — обычно малозначительные, но само событие вызывало, как правило, понимание и одобрение у все тех же обывателей попроще. И, конечно же, гуляния. Как в эту, особенную пору, начавшуюся со странного и немного пугающего ритуала, после которого Констант должен был стать полностью независимым в своей жизни и утрачивал опекунство и контроль всякого рода. Где-то вне Вальдери Констант существовал куда менее всепроникающе: на портреты, вообще на его имя обращали куда меньше внимания, местные власти всяко обладали куда большим значением для простых обитателей, чем далекий и почти мифический император. В сети от него никуда не деться, это верно: любые платформы вроде государственных и близких к ним в самом верху стартовых страниц напоминали всем пользователям, кто именно был главой государства. При этом уже к четвертой-пятой позиции в списке рейтинговых новостей о Константе забывали, потому что находилось слишком много других, куда более важных событий. Где-то случалось банкротство, где-то перепрофилировалось важнейшее в районе производство, обещая добавить несколько десятков, а то и сотен рабочих мест. Где-то, как правило, в приграничном районе, опять случилась диверсия, и сообщение о ней просто-таки подстегивало к злобным и агрессивным стычкам в форуме — мол, эти миллиетцы только и умеют устраивать беспорядки, даже подаренными им технологиями не могут толком воспользоваться. Или в Хавресе произошли очень подозрительные вещи с поставкой сырья — не иначе онгардцы опять изошли желчью из-за объявленных накануне результатов пятилетнего аудита провинции, по которым вышло, что провинция не только рассчиталась со всеми кредитами Имперского банка, выданными из-за жесточайших засух, мучивших ее три года, но и сама вполне способна кредитовать кого угодно. Чеки Имперского банка были, понятное дело, украшены гербом Вальдорана и подписью Константа — иногда собственноручной, часто факсимильной, и очень легко было определить ее подлинность, но этим ограничивалось присутствие императора в жизни какой-нибудь приграничной провинции. Иногда, впрочем — вполне понятно, – именно по причине удаленности, недосягаемости Константа этим пользовались преступники разных мастей. Случались попытки подделать чеки Имперского банка или его провинциальных ветвей — те самые, факсимильные. Над такими попытками можно было только посмеяться: не только можно было, благодаря сохраняемым в сети навсегда алгоритмам верификации, проследить аутентичность любой из этих копий, место, время ее изготовления и человека или людей, это сделавших, но и внутренние механизмы любых, даже самых незначительных провинциальных банков автоматически получали информацию о цепи всех операций, связанных с подобными факсимиле. Как эти механизмы функционировали, не могли внятно объяснить даже банковские инженеры — знали только в общих чертах, и для них, точно так же, как и для подавляющего большинства подданных, алгоритмы, законы и структура сети (не общедоступной, и не второго-третьего-четвертого ее уровней, а более глубинная) оставались полной загадкой. Просто нужно было время от времени ссылаться на определенные узлы в программировании определенных конструкций в локальных сетях, и все остальное разовьется самостоятельно. Это же касалось администрации провинций, статистических служб; частные предприятия не могли не прибегать к глубинным сетевым структурам в своей работе: это не запрещалось прямо, но работать оказывалось невозможно. Пессимисты тут же заявляли о желании государства подвергнуть тотальному контролю общество, призывали к борьбе с его всепроникающим вниманием, и прочая. Оптимисты не менее активно убеждали в том, что речь идет скорее о презумпции законопослушности: если ты следуешь закону, если тебе нечего скрывать, то и нет оснований для попыток избегнуть вовлечения этих узлов. Оптимистов, по понятным причинам, было подавляющее большинство, пусть и можно до хрипоты спорить об их искренности. Пессимисты предпочитали негодовать в каких-нибудь защищенных от предполагаемой прослушки помещениях и шепотом. Находились среди них и такие, кто желал выступить против государства открыто, встать в полный рост и воспротивиться тирании, пусть даже ценой собственной репутации или жизни. Иными словами, Вальдоран, как, впрочем, любое развитое государство, обладал не только официальной оппозицией: она как раз не чувствовала себя сколько-нибудь стесненной, владела солидным влиянием — в Совет при императоре из двадцати одного человека как минимум девять не скрывали невысокого мнения о Вальдорах и не понижая голоса говорили о том, как обустроить Вальдоран, в котором функция императора сводится к строго церемониальной, старшие Вальдоры смещены к исполнению необременительных представительских обязанностей (не приведи Небеса дипломатических — пожимать руки, приветствовать прибывающих глав государств помельче и подобное), а младшие вообще пусть живут обычными гражданами. Немало министерств возглавлялись людьми, носившими в кармане жетоны умеренно-центристских или откровенно оппозиционных партий. Иными словами, Вальдоран казался вполне развитой в политическом плане страной. При этом якобы оппозиционные члены Совета охотно бывали на приемах, которые организовывала Авеника, с готовностью делали подарки Эмирану и вздыхали с облегчением, узнавая из надежных источником, что подарок пришелся ему по нраву, а в ведомствах, ими курируемых, или даже на предприятиях, которые они возглавляли, вполне находилось место и для кого-нибудь вроде троюродной кузины Эмирана, в круг обязанностей на котором входило что-то необременительное вроде надзора за узлами между внутренней и общей сетями. Вообще официальная, академическая история Вальдорана начиналась, как правило, с того момента, как Вальдор с окровавленным от шипов венца лицом смотрел, как отступало все дальше море на западном побережье толком не освоенных территорий. До этого что-то существовало на них — ни один уважающий себя ученый не позволил бы себе гипотезы о том, что жизнь началась на этих бесконечных просторах только с Вальдором, как бы ни рассчитывал он на какой-нибудь грант фонда Эмирана или Константа. Было и до этого что-то: множество разрозненных областей с малоразвитым общественным укладом, не очень прогрессивной промышленностью и искусством, находившимся в удручающем состоянии. Вальдор положил начало, а его потомки продолжили объединять и укреплять государство, и у них получалось — когда лучше, когда хуже. Разумеется, находились недалекие типы, сопротивлявшиеся этому безрассудно и безнадежно; в каждой провинции можно было сыскать упоминание о нескольких дюжинах таких восстаний, существовали туманные указания на некие разбойные попытки свержения официальной власти. Но, разумеется, согласно все тем же академичесим источникам это были отдельные, неудачные и не встречавшие какой-либо поддержки в населении попытки — мало ли вообще отчаянных мечтателей, которым не давал покоя венец Вальдора, не понимавших, какие обязанности влекла за собой инициация этим венцом. Где-то в хранилищах библиотек прятались книги с совершенно другими историями, но мало кто добирался до них, предпочитая не обременять себя добычей пропуска, сидением в читальном зале где-нибудь под землей, копирования или конспектирования, а затем интерпретации, удобной для собственной гипотезы или для предпочитаемой в научном или учебном заведении идеологии. «Мало кто» не значило «никто», но и количество людей, желавших заниматься этим и при этом имевших возможность получить необходимый доступ, все же оказывалось ничтожно. Только легенды все же ходили — в сети точно так же, как и на семинарах особенно увлеченных любителей истории. Для большинства людей, впрочем, таких протестантов не существовало. Разумеется, можно было позубоскалить насчет унылой физиономии императора, тщеславия Эмирана или гардероба Авеники (черный ей, конечно, шел, но кого она пыталась убедить, что и нижнее белье на ней тоже вдовье?). Можно было позлиться на какого-то чиновника, понегодовать о взяточниках где-то наверху, да и будет. Разве плохо жить в Вальдоране? Разве не заботится император о всех своих подданных, не укрепляет своим небесным даром функционирование сети, разве не живет для того, чтобы, когда понадобится, принести себя в жертву подобно первому Вальдору? А остальное — люди всегда останутся людьми, несправедливыми, эгоистичными, корыстолюбивыми созданиями, а если верить слухам, так за границей все куда хуже, вон, в Левалии мало того что приходится работать в удручающих условиях почти вечной зимы, так еще и медицина в очередной раз обанкротилась. А в Миллийских горах вообще установилась клановая, считай, система: всем заправляют эти их бароны, и без взятки ты вообще ничего сделать не сможешь, хорошо если жив останешься. Старший прокурор Талуин Уно, советник первого класса, после шестнадцати с небольшим лет стажа в Генеральной прокуратуре разбирался в оппозиционных течениях куда лучше, чем мог даже помыслить самый недружелюбно настроенный к Константу обыватель. Он знал также и то, как старательно преступники пытались проверить на надежность защитные механизмы сети — все эти верификационные цепи, факсимильные формулы и прочее, прочее. Советнику довелось поучаствовать в расследованиях самой разной степени известности. Кое о каких трубили все информационные платформы, где-то в архивах даже сохранилась пара интервью с ним — банковские подлоги, нелегальные кредиты, иностранное лобби. Кое о чем общественность не знала вообще. Даже когда по результатам расследования суды выносили приговоры (а это, как известно самому ленивому школяру, должно производиться в присутствии общественности), о них не узнавал никто. Роль общественности выполняли репортеры, а они очень хорошо понимали, о чем следует публиковать сюжеты, а что тихонько спустить в унитаз. Если не понимали, им объясняли все те же неприметные, немного угрюмые люди из прокуратуры скучными голосами и при помощи сложных слов, из которых выходило, что утраченный интерес к тому или иному делу — это не только во благо империи, но и к собственной пользе, потому что если браться и копать личные дела, то у самого благообразного подданного можно найти много любопытного. Хм, или оно может возникнуть. Случайно. Сверхъестественно. Формально условия были соблюдены. На самом деле — зачем забивать голову малозначительными размышлениями? Именно в руки к советнику Уно попали снимки странного письма, в котором по благословению и во имя Константа некто призывал к восстанию. Это был не первый экземпляр подобного рода: нечто схожее появилось где-то за неделю до смерти Ариана, затем еще раз в день коронации Константа и в конце первой недели его утверждения на троне. Потом еще время от времени кто-то находил подобные письма в разных кварталах Вальдери, а один экземпляр даже добрался до гвардейских казарм, занимавших два сегмента Кольца. Очень любопытно было допрашивать гвардейцев, обнаруживших это письмо, и их вышестоящих: уж в их-то преданности Вальдорам сомневаться не приходилось в принципе, но одновременно они не особенно удивлялись написанному в листовке. Ну да, Константа держат вдали от посторонних, доступ к нему ограничен, власть и влияние тем более, но он — император, чего больше. И при этом вкрадчивые и нечеткие вопросы Уно или его напарников, предполагавшие, что именно гвардейцы пронесли контрабандой эти экземпляры, чтобы потом при удачных обстоятельствах осуществить то, к чему в листовке призывали, вызвали искреннее, страстное, полыхающее гневом негодование. Полковника Брангон от яростных отрицаний, обвинений в пристрастности и заявлений о том, что она проследит за суровыми наказаниями для советника Уно, спасла не в последнюю очередь ее отличная выдержка. И жетон служащего Генпрокуратуры тоже, который Уно положил на стол — этот предмет как ничто другое говорил о том, что с этими фальсификациями совсем не шутки шутят, их воспринимают очень серьезно. С Брангон доводилось сталкиваться и потом: она, внимательная и смекалистая в политических делах, и потом продолжала следить за подобными инцидентами, невесть откуда добывая о них сведения. Где-то во время предыдущего дня рождения Константа она потребовала встречи с Уно и попыталась где угрозами, а где просьбами добиться от него ответа на вопрос, которого и у самого него не было: чьих рук дело эта дрянь. Еще немного времени спустя Уно попытался торговаться с ней, предлагая приоткрыть, куда уже привело его расследование, взамен на кое-какую информацию о Константе. Торг не удался совершенно, пусть и длился час; сказать, что они оба остались им недовольны, тоже нельзя. Уно узнал немало о настроениях на Кольце, настрое гвардейцев, самой Брангон, но и Эмирана Вальдора, а она, если была внимательна, могла точно так же прийти ко вполне однозначным выводам о том, на каком этапе находится расследование. Этот торг был на руку Уно, но не ей: тайная жизнь дворца стала Уно куда понятней, а взамен он мог сообщить только одно — это куда более частый феномен, за ним скрывается нечто в глубинной сети, а все остальное по-прежнему остается загадкой. Возможно, впрочем, у полковника Брангон были куда более обширные связи и не только в прокуратуре, но и в полиции, например, и оттуда до нее могли доходить сведения о деталях. Например, существуют ли какие-нибудь закономерности в отношении мест, где обнаруживаются письма. Можно ли сделать какие-либо выводы насчет почерка и подписи. Бумага — указывает ли она на что-то. Полиция вынужденно оказывалась вовлечена, потому что именно простые сыщики обнаруживали эти листы. Как сейчас, например. В глубокой трущобе, в доме, не стоившем доброго слова, в квартире, сдаваемой полулегально. На стене этой квартиры висел не самый плохой экран, и на нем Констант в парадном мундире, в белых перчатках возлагал орденскую цепь на плечи человека, награжденного за какие-то великие заслуги перед государством. Все физиономии были подобающе торжественны, комментатор рассыпался в восхвалениях императору и Совету, описывал заслуги награждаемого и напоминал в который раз, как велик Вальдоран и как необычно событие, в честь которого начались великие празднества — далеко не каждый правитель вступает в полное совершеннолетие после коронации. Да что там: крайне редко императору на голову опускается коронационный венец еще до его совершеннолетия, так что зрители отлично понимали восторги комментаторов. Уно не обращал на экран никакого внимания: орден вручали кому-то не очень значительному, генеральный прокурор свою награду получил давно и в присутствии малого числа свидетелей, да и награда куда важнее этой, пусть и не так известна. Если же эта церемония будет оказывать какое-то влияние на внутреннюю жизнь Генпрокуратуры, к ней присмотрятся люди более сведущие в политике. Внимание Уно было обращено на два трупа на полу, лежавших лицами вниз, и на письмо у одного из них на спине. – Оцепление расширено на квартал, – раздался в динамике в ухе голос Гиберта Альде. – Эль собирает записи с камер наблюдения. Уно поднял брови. Альде, словно увидев это, продолжил: – Полиция частично сделала это, но только в ближайшем окружении. Их вроде просмотрели, но ничего подозрительного не обнаружили. Уно в задумчивости кивнул головой и перевел взгляд на экран на стене. – Пока сложно говорить о альтерациях, я посмотрел кадры полчаса и час назад, если изменения были, то сделанные не на ходовых компьютерах, – добавил Альде. Судя по дыханию, он шел быстрым шагом. – На первый взгляд ничего не заметно, но нужны не те маникюрные ножнички, которыми они пользуются тут в полицейском участке. Я поднимаюсь. Уно сдвинул указательный и средний палец на левой руке, отключая динамик, и отступил к стене, чтобы лучше видеть экран напротив. На первый взгляд в нем не обнаруживалось ничего необычного. Уно был почти уверен, что и на второй ничего такого не обнаружится. Две пары криминалистов в защитных костюмах отступили от тел. – Защитные экраны готовы, мастер, – сказала одна из них. – Благодарю вас, – механически отозвался Уно. – Сейчас приступим. Он надел очки со встроенными в линзы сканерами и внимательно осмотрел комнату. Первичный осмотр полицейских криминалистов не показал никаких устройств слежения, очки-сканеры подтвердили это заключение. Уно очень удивился бы, покажи проверка нечто иное. Вообще им очень повезло, что трупы были обнаружены так скоро, обычно проходило куда больше времени — от недели до нескольких месяцев. Разумеется, и эти письма сохранялись далеко не так хорошо. Впрочем, его интересовало кое-что иное. Уно увеличил глубину сканирования, пытаясь определить что-нибудь вроде странных световых или звуковых лучей, чьи источники не удавалось определить. Он даже скривился от сумасшедшей мешанины цветов, слепившей его, активировал экран-интерфейс на предплечье и отдал несколько команд. Компьютер проанализировал слои, убрал поверхностные и начал запись странных визуальных и сонорных артефактов — их обнаруживалось в комнате подозрительное количество. Уно медленно поворачивал голову из стороны в сторону, пытаясь определить хоть какую-то систему в этой мешанине, но не замечал ничего особенного. Затем он остановил взгляд на экране и застыл. Вошла Эль, за ней Альде. Они не сговариваясь повели себя совершенно одинаково: изучающий взгляд на застывшего Уно, любопытное хмыканье, затем поднырнуть, чтобы не попасть в поле его зрения, и к трупам. Криминалисты должны были постараться, но некоторые вещи следует делать им лично, потому что и ответственность за расследование лежит на них. Уно постоял так не менее получаса. За это время Эль с Альде дважды проверили аппаратуру, поочередно вышли, все так же ныряя перед Уно, чтобы задать вопросы полицейским или принять отчеты, а последние три минуты просто стояли, просматривая сообщения на экранах. Наконец Уно поправил очки, и они утратили зеленоватый оттенок, стали совершенно прозрачными. Спрятав их в футляр, он пригладил волосы, надел перчатки и подошел к экрану на стене. Приблизив лицо вплотную к его поверхности, попытавшись рассмотреть нечто в его глубине, он заглянул за него и отошел. – Его на экспертизу к нам, – распорядился он. – Совершенно обычная модель, навскидку, если судить по качеству картинки, давно не обновлялась, – заметил Альде. – Проверим это еще раз, – произнес Уно и надел другие окуляры. – Приступаем. Они не рассчитывали сохранить лист бумаги, скорее были подготовлены к еще одной неудаче. До этого они тоже считали, что предусмотрели все, подготовили самые чуткие защитные экраны, способные замечать и замораживать самые крохотные изменения, и все раз за разом оказывалось тщетно. Наверное, анализу неудач в группе Уно было посвящено едва ли не больше времени, чем другим этапам, и все равно невозможно было предусмотреть, что именно станет причиной для следующей. Поверхностный анализ материала, из которого изготовлено письмо, уже был готов, извлечено изображение с нижней стороны листа — письмо лежало исписанной страницей вниз. Компьютеры зафиксировали и печати с подписями, которыми было снабжено письмо, и даже смогли уловить цепи верификации, которыми те сопровождались. Эль каждый раз удивлялась как впервые, обнаруживая их: она была категорически уверена в полнейшей фальсификации. Иными словами, эти письма даже не Вальдоры из каких-нибудь дальних и забытых вещей изготавливали, потому что пытались отомстить за пренебрежение к родственникам. Контрафакторы наверняка пытались затеять некую политическую игру, а что лучше для легитимации, чем попытка скрыться за этим именем? Что это была за игра, даже представить не получалось, но Уно не спешил соглашаться с точкой зрения Эль. Верификационные цепи, которые удавалось извлечь, выглядели очень странно, словно они создавались кем-то или чем-то предположительно имевшим о них представление, но очень невнятное. При этом Эль видела в этой невнятности подтверждение своей уверенности, Альде предпочитал пока не коснеть в каком угодно мнении, а Уно находил ее очень подозрительной, но по иным причинам, чем Эль. Уно, Эль и Альде обступили труп, лежавший ближе к экрану — на его спине лежало письмо. Он уже был огорожен экранами, и они создавали защитные поля сверху и снизу листа. Альде на всякий случай держал наизготове футляр с полями понадежнее. Эль и Уно начали передвигать лист в него, стараясь двигаться осторожно; до этого они почти согласились, что именно изменение пространственного положения становилось причиной для запуска команды самоуничтожения. С другой стороны, это было всего лишь их предположение, которое пока не удавалось ни подтвердить, ни опровергнуть. Но через три минуты Альде медленно, почти нежно закрыл футляр и перевел изумленный взгляд с Эль на Уно и обратно. Она выдохнула; Уно ограничился косым взглядом на футляр — он не скрывал, что не верит в успех затеи, а по приезде в контору рассчитывает найти все то же зияющее ничто, как и прежде. В любом случае, с письмом было пока закончено, теперь можно было приступать к осмотру трупов. Утром Уно распорядился о доставке трупов в морг прокуратуры и застыл рядом с входной дверью дома. Альде встал рядом с ним и огляделся. Людей прибавилось, все спешили по делам, почти не обращая внимания на полицейский кордон. Тем более их не интересовали трое людей, стоявших без особой цели у совершенно непримечательного дома — беглый взгляд, скептически поднятые брови, и дальше по делам. – О чем я не могу не думать, мастер, – задумчиво произнес Альде, неторопливо разворачивая энергетический батончик. – Если бы это была игра, то над каждым из этих жмуриков висела бы табличка с чем-нибудь вроде «иссякшая жизнь». – «Пустая мана», – предложила Эль. – «Нулевая жизнедеятельность», – продолжил Альде. – И даже неврологи ничего не установят. Вроде множественных микроинсультов или чего-то еще. Жизнь просто иссякла в них, – с похоронной торжественностью подытожила она. – Жаль, что эти лоботрясы все никак не могут придумать что-нибудь этакое, чтобы сканом мозга восстановить последние… пф-ф, сутки-трое. – Думаете, в этом есть смысл? – поежившись от противного сырого ветра, спросил Уно и пошел к авто. Альде и Эль бросили в багажники чемоданы, разместились в салоне. Уно указал цель назначения, компьютер приятным до зубной боли голосом сообщил о расчетном времени прибытия, состоянии на дорогах, предполагаемой погоде днем и пожелал приятного времени. Эль высунула кончик языка, прищуренно глядя на панель впереди, где на экране высвечивался текст этих сообщений, и отдала команду о кофе. Альде разминал шею. -И все-таки я не понимаю, как относительно здоровые люди просто оказываются мертвыми, – сказал он. – Что произошло в квартире, или в доме, или даже квартале, от чего они вот так просто оказались на полу лицами вниз? И как это связано с письмом. Или как они связаны с письмом. – И как ни связаны с другими случаями, – пробормотала Эль. – Я пока не смогла установить никаких пересечений. Разве что третьего-четвертого уровня. Уно, сидевший впереди, рассеянно смотревший на дорогу, немного взбодрился и повернулся к ней. – Вроде они могли время от времени покупать фарш у мясника, чья дочка ходила в класс, в котором классной учительницей была троюродная сестра портье дома, в котором были обнаружены какие-то из этих трупов? – предложил он. – Нам это очень поможет. Бесспорно. – При всем уважении, мастер, – возразил Альде. – Никто из них не производил впечатление людей, ходивших к мяснику за мясом. В лучшем случае покупали эти дурацкие замороженные брикеты на этих огромных рынках, которые у рекламщиков язык поворачивается называть мясом. Уно хмыкнул и поднял руки, признавая поражение. – То же и в виртуальной истории? – спросил он. Эль сидела с блаженным видом, вдыхая запах кофе. – То же, мастер. Ничего бросающегося в глаза, первичный анализ установил, что жертвы точно так же бывали в схожих конгломератах. За документами обращались, допустим. Или покупки совершали. Хронологических совпадений при этом — не выше статистической погрешности, – после паузы, во время которой она то ли наслаждалась запахом, ощущением тепла в руке, ответила Эль. – Первичный анализ не подтверждает никаких подозрительных сделок этих жертв, – подхватил Альде. – Оружие — нет следов. Взрывчатка — нет следов. Чипы — нет следов. Программное обеспечение — нет следов. Второй уровень — аналогично. Третий и четвертый тут не тяну, нужны рабочие станции. – Нужны, – рассеянно согласился Уно. Остаток пути прошел в молчании. В рабочих помещениях Альде первым делом отправился к холодильнику. – Мастер, если вы когда-нибудь решите, что совершенно недовольны вашим домоправителем, дайте мне знать! Я буду жертвовать ему половину моего жалованья, лишь бы он только радовал меня такими же пирогами! – воскликнул он и с хищным блеском в глазах откусил внушительный кусок пирожка. – Трудно быть более недовольным, чем я. Увы, он считает, что ему слишком хорошо в моем доме, – с виноватой улыбкой признался Уно. – Ты не хочешь и нам принести чего-нибудь? – Угу, угу, – выдавил Альде с набитым ртом и поставил блюдо с пирожками на стол. Эль сидела с кружкой кофе в руках и смотрела на центральный экран. На нем появилось изображение, сопровождавшее их поначалу в квартире: император, награждавший орденами кого-то условно значительного. Уно положил футляр с очками-сканерами на рабочую консоль и подошел к кофе-машине. – А хорош! – одобрительно заметила она. – Держится превосходно, излучает надмение, уверенность в себе и почти незаметное презрение к этим алчным говнюкам. Особенно когда отворачивается. Вся спина просто ощутимо полна его, а доказать ничего нельзя. Только, мастер, зачем вы делали копию этого? Если вам хочется насладиться редким публичным появлением императора, можно запросить куда более лучшую копию. Альде сел рядом с ней. Эль посмотрела на него — он подмигнул в ответ. И оба они почти одновременно перевели взгляд на футляр с очками. Уно активировал управление экраном на своем наручном интерфейсе. – Начальные три минуты. Ничего интересного, разве что синие цвета излишне подвижны, – начал комментировать он. Изображение на центральном экране застыло, компьютер после нескольких мгновений поиска вывел запись, о которой только что говорила Эль, и нашел нужный кадр. – Вальдоры умеют выбирать синие цвета, – согласился Альде. – Помнится, когда короновали юного императора, его мантия была такого особого электрического оттенка, что… было любопытно. Необычно. Зато потом моя супруга и ее матушка, враг ее… не успокоились, пока не нашли пальто именно такого оттенка. – Но искажается только этот синий, – дослушав его и совершенно не обращая внимания на слова Альде, произнесла Эль. – А супруга и матушка ее выглядели что в жизни, что на снимках одинаково сине, – широко улыбаясь, сказал тот. – Искажаются все синие цвета. – Сами? Или в очках-сканерах? – Подозреваю, это не говорит ни о чем, кроме того, что отчего-то искажается только синий цвет, – произнес Уно. Констант на обоих экранах стоял у трона. Он повернул голову к церемониймейстеру, она провозгласила что-то, стукнула жезлом о пол и повернулась к двери. К императору шел следующий награждаемый. – Тут я поиграл с настройками очков, – комментировал Уно. – Воспринимается не только видимое изображение, но и потенциальное. Или примечательные изменения, которые только можно разглядеть, если запустить алгоритм поиска необычных виртуальных артефактов. Скорость трансляции замедлилась почти вдвое, артефакты, возникавшие, когда фигуры на экране двигались, становились все яснее. – Фига себе, – выдавила Эль. Несколькими ступеньками ниже Константа стояла еще одна фигура примерно одного возраста и схожего телосложения. Волосы у этого молодого человека были пострижены коротко, но не так, как предпочитали военные, чтобы череп просвечивался. Когда Уно раздражался сильнее приемлемого из-за длины собственных волос, он отдавался в руки Нито, и тот состригал его космы. Где-то через три-четыре недели волосы Уно отрастали до примерно этой длины. Уно снизил скорость еще немного, немного изменил настройки вспомогательного экрана. Эль без лишних слов отставила кофе, пошла в подсобку и вернулась с двумя очками-сканерами, один футляр протянула Альде, из второго достала очки себе. – А эта запись ничем таким не грешит, – заметила она. – Думаешь, на изображение трансляции наложилось какое-то другое? Уно помолчал немного, меняя настройки обоих изображений. – Или наоборот, – пробормотал он. Скорость воспроизведения снизилась еще немного, но фигура не становилась виднее или четче, так и оставалась расплывчатой. Два советника торжественно внесли еще футляры с орденом и цепью. Констант спустился на две ступени, величественно кивнул кланявшемуся ему награждаемому — его имя можно было узнать, но оно никого не интересовало, куда любопытнее было следить за едва заметными тенями. Эль даже встала и подошла к вспомогательному экрану, затем едва не начала водить носом по центральному. – Я смею заметить, Талуин, что не могу заметить ничего подозрительного в том, как оно все сейчас воспроизводится, – сказала она. – И я все еще не понимаю. Ты считаешь, что они смотрели что-то другое, а потом уже наверх наложилось хоть что-то, чтобы — что? – Неужели некая таинственная сила таким странным образом пыталась скрыть от наших глаз, что за обращение воздействовало на двух несчастных настолько сильно, что они умерли? – предположил Альде, не скрывая того, что предлагает это в шутку. Уно развел руками. Скорость воспроизведения вернулась к нормальной. Настройки изображения снова немного изменились — очевидно, Уно в квартире пытался подправить их. Это не помогло, фигура оставалась расплывчатой, но к ней присоединились еще три. Эль хмыкнула и вывела на экран слева две фотографии: Эмирана в парадном мундире и его же в простом костюме. Уно выделил участок на экране с одной из этих трех фигур, и Эль через несколько манипуляций смогла сравнить эти две фигуры. Альде продолжал методично жевать, следя за ними и категорически отказываясь удивляться. – Это снова не выглядит наложенным изображением. Анализ не может определить происхождение. И то, что из этого относится к исходному и что к наложенному, – произнесла Эль, откладывая планшет. – Возвращаясь к твоему замечанию о том, что вторичным может быть вот это с награждением — невозможно установить последовательность. Можно прогнать запись через алгоритмы, но какие использовать? Она пожала плечами и взяла кружку с кофе. Подумав немного, ухватила пирожок. – Ты все еще не решил выгнать Нито? Я с огромным удовольствием отдам ему мою кухню в полное распоряжение. – Разбирайся с Гибертом, – хладнокровно ответил Уно. Через час Альде сходил в лабораторию, чтобы вернуться с первичным заключением техников: в экране не найдено ничего особого, разве что крепления могли быть зафиксированы тщательнее. Программное обеспечение оставляло желать лучшего, но особых замечаний по безопасности на первый взгляд не обнаруживалось. Время и спектр пользования, попытки несанкционированого доступа, прочие замечания — все после тщательного осмотра, который может занять несколько дней. – Опять два месяца? – флегматично уточнила Эль. Она пыталась подобрать наиболее полезные алгоритмы, но пока работала с самыми простыми, анализируя изображение и не забираясь в глубины воспроизведения. – Я несколько раз произнес «Мондалар». Глядишь, удастся подсократить до полутора, – важно ответил Альде. Эль только фыркнула. – Они, как ни странно, увлеченно общались с техниками на месте преступления, потому что те установили нечто подозрительное в коммуникациях, но пока не могут сообщить ничего определенного. Если бы еще и сеть работала надежно… – В смысле? – Альде нахмурился и занялся личным экраном-интерфейсом. – Все нормально, перебоев нет, ничего особенного. Он снял интерфейс с предплечья и отнес его к рабочей станции. – На первый взгляд все в порядке, – пробормотал он и оглянулся на Эль. – На первый. И если не пытаться установить, откуда изображение, – она покачалась на стуле, – или изображения поступали на тот экран. Обычно в магистральных узлах сохраняется остаточная информация, откуда именно на подчиненные магистрали поступали потоки данных. В принципе, при желании и некоторой отчаянности можно даже восстановить прохождение в узлах с подчинением двумя-тремя уровнями ниже. Это рискованно, но можно. Обратный процесс восстановить куда проще, и ошибок обычно совершается меньше. Но самый главный принцип, сохраняемый вот просто всегда и везде — разница в размерах. Чем глубже подчинение, чем ближе к конечному потребителю, тем меньше узел, тем меньше в нем информации и тем она конкретнее. А знаешь, с чем техники столкнулись в этом конкретном случае? Альде присел на консоль и сложил руки на груди. Бросив через плечо взгляд на свой наручный интерфейс, он предположил: – Разницы в размере между узлами какого угодно подчинения нет. Эль развернулась к нему и неторопливо перевела взгляд на интерфейс. – Именно, – подтвердил Альде. – Ветвится и лохматится самым неожиданным образом. Причем, мастер Эль, данные доходят от А до Б без потерь и за сравнительно одинаковые отрезки времени в сравнении с расчетными. Но с путями творится что-то странное. О подчинении уровней вообще приходится забыть, и насыщенность вот этими траекториями — она одинаковая в любом узле, магистральный или конечный. Он вернул интерфейс на предплечье и налил себе кофе. – Знаешь, если относиться к этому как к данности, то можно ведь и сказать: с сетью творится что-то странное, Храм с этим работает, но, скорее всего, пытается хоть как-то удержать в виду, что там происходит, а не преследует и настигает. Так что в этом вот странном визуальном артефакте в принципе ничего особенного, некий странный пакет с данными пришел, был обработан и выведен на экран. – Но почему-то это случается на местах преступления, а дома у меня, к примеру, нет, – заметила Эль. Альде издал короткий смешок, который можно было растолковать как: «И у тебя тоже?» Через некоторое время из лаборатории вернулся Уно. – Письмо исчезло, – весело сообщил он. – Неужели, – драматично воздел руки к потолку Альде. – Еще в квартире, – охотно подтвердил Уно. – Запись об исчезновении есть, реакций на команды об уничтожении, самоуничтожении или чем-то еще нет. Остаточных следов от поддельной подписи никаких. Иными словами, все остается на своих местах. – Даже по тому, что мы зафиксировали, можно установить происхождение подписи, мастер, – не без надменности заметила Эль. – Не сомневаюсь, что мы можем установить путь, по которому подпись могла куда-то отправиться, но в таких общих чертах, что они приведут в никуда. Или куда-то рядом, – меланхолично заметил Уно. – Возможно, правда, что если мы найдем преступника или преступников, то получим в наше распоряжение и отправную точку. Тогда можно будет и восстановить путь с достаточной убедительностью, чтобы признать ее доказательством. К сожалению, на это рассчитывать пока не приходится. Вечером Уно отправил Эль и Альде домой, а сам остался в кабинете. Справки, выписки и прочие документы все еще поступали: установить личности жертв было проще некуда, причина смерти — по первым признакам не насильственная, но и для естественной оснований нет, иными словами, придется очень здорово извернуться, чтобы добавить эти трупы к своему расследованию. И снова это письмо, от которого остались только многочисленные фотокопии разной степени детальности. Существовало ли оно вообще? Генпрокурор считал, что эти заигрывания с ними, которыми развлекается некая неизвестная сила, вполне могут оказаться потом случаем высокой политической ценности, поэтому был одновременно щедр и требователен. Уно и напарники погружались в такие бездны серой и темной, то есть полулегальной и преступной сетей, которые в самых дерзких мечтах не представляли. Это приносило плоды, но совершенно не те, на которые рассчитывал генпрокурор и которые сам Уно жаждал получить как можно скорее. Почти сразу же, начав заниматься этим расследованием, он задумался и о каких-нибудь алгоритмах, которые позволили бы отслеживать возникновение и перемещение этих писем. Иногда казалось: вот оно, озарение, сейчас свершится. Но для проверки этих идей приходилось дожидаться появления писем, а это случалось в самых неожиданных местах; Уно все же запустил в сеть несколько маячков — на удачу. Она улыбалась ему, но как-то криво: возможно было вернуть маячки, и они даже содержали отрывочные сведения о письмах, вот только не исполняли основную свою функцию — сигнальную. Причем Уно казалось каждый раз, когда он изучал маячки, что они вели себя далеко не так, как были запрограммированы, и при этом в их алгоритмах все оставалось неизменным. Самая детальная сверка с моделями подтверждала их полную идентичность и неизменность. И при этом маячки не срабатывали. Поздним вечером Уно уселся в авто. Компьютер знал привычки хозяина очень хорошо, поэтому не задавал вопросов, а молча дожидался команды. – Домой, – приказал Уно. На тусклом зеленом экране высветились привычные сведения: подтверждение маршрута, погода, ситуация на дорогах, «Чая?» – Чая, – согласился он. Авто подкатилось к грузовому лифту и неторопливо въехало в него. Уно закрыл глаза, собираясь подремать немного. Подъем в лифте на взлетную площадку занимал не меньше пяти минут, затем около двадцати минут до дома, с которыми авто должно было справиться с легкостью. Смотреть на сам город Уно не хотел: что могло измениться в нем за те сутки с небольшим, которые он провел на работе? Небо оставалось угрюмым, в соответствии с метеоновостями моросил дождь, интенсивность движения была обычной для окончания рабочего дня — еще наверняка и рабочие ночных смен спешили на свои места. Подъемник плавно затормозил, раздвинулись створки ворот, авто выкатило на крышу, дождалось зеленых огней и тронулось с места. Алгоритмы компьютера наловчились до такой степени, что человеку неискушенному невозможно было определить тот момент, когда шины перестают катиться по твердой поверхности и машина оказывается в воздухе. Чуть изменилась вибрация кузова, авто немного накренилось, выходя на нужную магистраль, и Уно приоткрыл глаза. Огляделся, привычно отыскивая Башню, присмотрелся, изучая, в какой одежде портрет был сегодня, задумчиво хмыкнул и отпил чая. По вкусу — какая-то дрянь из тех, которые любил готовить Нито, не обычный набор вкусов, которые можно заказать в половине магазинов в сети. Все же в собственном домоправителе были свои достоинства. Уно жил в относительно неплохом доме недалеко от центра города. Взлетная площадка в нем была ничем не хуже, чем служебная, а гараж спускался под землю на полторы сотни метров. После посадки авто медленно закатилось в подъемник — куда меньшую, чем в прокуратуре, капсулу, и начало спуск. На двести сороковом этаже Уно вышел; авто предстояло добираться до гаража самостоятельно. Он не успел открыть дверь, а Нито уже маячил в дверном проеме. – До чего рано домой добрались, хозяин, – брюзгливо сказал он. – Не прошло и трех суток, не совершилось и пятнадцати сотен убийств. – Тебе чего бояться никаких преступников, паникер, – привычно огрызнулся Уно, сгружая сумку прямо на пол, снимая интерфейс с предплечья, сбрасывая куртку. – На тебя и враг небесный не позарится. Изволишь покормить или так и будешь мозолить глаза? – Покормлю, отчего нет. Мне же за это деньги платят. Даже угол выделяют, чтобы не спать тебе, Нито, в вокзале или там на набережной на скамье. Это же надо, старику такому, как я, только и отдавать команды. Есть давай, авто прибери, брюки погладь, а чтобы благодарность выказать, так это мы себе не позволяем. Привыкли на службе разговаривать с людьми, как с мусором, так и переносят эти свои привычки, а мне что надо — благодарности хоть немного, признательности, уважения какого. Он продолжал ныть, подбирая одежду Уно и сумку, хлопоча на кухне с ужином и чаем, и дальше, когда тот сидел, развалясь за столом в домашней одежде и лениво поглаживая подбородок. Нито, прихрамывая, положил перед ним салфетку и поставил теплую тарелку. – Рецепты я тут пытался в сети поискать, – озабоченно сообщил Нито, садясь напротив. – Потому как вы, конечно, неблагодарный хозяин, только и делаете, что вашими деньгами швыряетесь, но все же я имею уважение к исполняемым обязанностям и намерен исполнять их очень хорошо. Пусть этого никто и не замечает. Только и пытается всякими цацками откупиться. Вот этими, – он с неодобрительной физиономией указал на планшет, лежавший на столе рядом с ним. – Это же надо, чего только ни придумают. Я вон слышал от товарки одной, она тоже в черном теле находится где-то в первой сотне этажей ближе к земле. Мы друг другу услуги оказываем. Иногда она отправляется на этот рынок, иногда я. Так вот, она мне рассказывала, что вообще чипы собираются вживлять! Это чтобы нас все время контролировать можно было! Нито произнес последние слова плачущим голосом и громко высморкался. Уно ритмично кивал вместо осмысленной реакции на причитания и прислушивался, чтобы не пропустить момент, с которого следует обращать на его слова больше внимания. – Это же надо, придумали! Говорят, что искусственные глаза ставят, чтобы видеть больше, чем считают нужным Небеса, или там эти искусственные уши, чтобы слышать, как трава растет! Это же наверняка и мне придется такому ужасу подвергнуться, ай-ай! Это хорошо, что пока только эта дрянь у меня и есть, да и то контролируете ведь, чтобы я никуда в неприличные места не совался. Где в современной молодежи уважение к возрасту? – Нито перевел дух. – Так я хотел что-то не так, как обычно, сделать с мясом. Вот вы даже и не обращаете. Забрасываете себе в желудок, хоть бы спасибо сказали. – Спасибо, – пробормотал Уно. – А знаете, сколько времени у меня ушло, чтобы один завалящий рецепт найти? Он замолчал. Уно подозрительно посмотрел на него. – Я тебе говорил учиться, – флегматично ответил он. – А я и учился! Я в сети много курсов прошел. Я, между прочим, даже поваром могу идти! Уно скептически хмыкнул, и Нито трагично вздохнул. – Я говорю, хозяин, что искать-то я могу и поисковые запросы создаю не просто так чтобы там того, а умные. Как учили. А вот только сеть не ищет. – Что ты несешь, – задумчиво произнес Уно, откладывая вилку с ножом. – Налей-ка вина. – Налью. – Нито кряхтя поднялся и вернулся с бутылкой и бокалом. – Вы, например, даже не знаете, где и какие вина покупать, как выбирать и какое вот к этому мясу подавать. А я, между прочим, два года в школу ходил! Он налил вина в бокал и отступил. – Помню. Неплохая школа, стоила очень хорошо. – Уно с ухмылкой посмотрел на него. Нито обиженно задрал нос и снова сел напротив. Уно отпил вина. – Ладно, будем считать, что она того стоила. Так что там дальше? – Так вот говорю я. Уроки беру, школу посещаю, изучаю рецепты. Все делаю. Делал, говорю. Раньше, хозяин, очень хорошо получалось все. Вот изучил, как правильно искать, и делаешь дальше, и оно получается. А теперь — сложно. Искал я мясо, а мне предлагают всякое разное, даже и в Миллиет съездить на праздник молодого барана. Это не о вас, хозяин, не пугайтесь. А мне нужно рецепт. Просто рецепт. И с товаркой моей я говорил. Она на курсы не ходила, но у нее смекалки много. – Нито выразительно постучал по голове скрюченным пальцем. – Раз посмотрела, два почитала, три я ей показал, что мне на уроках объясняли, и соображает. И получается у нее, вы не думайте, хозяин, что я завидую или принижать ее заслуги буду. А вот и она говорит: не так все работает, как привычно. Уно сделал еще глоток. – А скажи-ка, старый хрен, – медленно начал он. – Скажи-ка, когда начал это замечать. Нито наклонился вперед. – А я и скажу, хозяин. Вот когда нашего молодого императора короновали, когда это было — три года, целых три года тому! Я тоже пытался праздничные блюда найти. Потому что Вальдоран — страна с богатой традицией, в том числе кулинарной, мастер Талуин, это я вам говорю! И тогда было не очень легко. И вот сейчас. Не скажу, чтобы неделю. Но дня за три до этого зверства над нашим молодым, красивым и мудрым императором я уже очень сердился из-за этой дурацкой сети. Да вам же плевать на меня, вы своими преступлениями занимаетесь! Он гневно фыркнул и отвернулся. – А между этими двумя событиями, говоришь, все в порядке было? – спросил Уно и взял вилку. – Не говорю. Но получше. – Нито повернулся к нему. – И товарка моя тоже говорит, что ее хозяева какой-то чек желали получить, а не выходило. Ох и ругались. Уно поднял брови и собрался было задать вопрос, но Нито опередил его и сурово сказал: – Товарищей не сдаю! Уно не сомневался, что в два счета вычислит, о какой квартире идет речь, подозревал, что ее владелец пытался манипулировать чеками в неких сомнительных делах — в конце концов, проверить банковские операции не составило бы особого труда. Но куда любопытнее было, что Нито говорил о чем-то примечательном, с чем он с напарниками столкнулся этой ночью, пусть и косвенно, и при этом мог вполне определенно указать хронологию.