Враг коленопреклоненный-2

Мало какой стране удавалось сравниться с Вальдери. Да что там — в самой империи едва ли не две трети провинций занимали площадь, сравнимую с той, на которой раскинулся город, но при этом в них обитало в три-четыре раза меньше людей. Само собой, только за счет фантастической плотности населения Вальдери удавалось вместить всех желающих. Город был велик, обладал некой магической притягательностью, являлся объектом многих легенд, сам был легендой. Где сбываться мечтам, как не в Вальдери? Где терпеть крах, как не в нем? Где встретить самую сильную любовь, которую даже Небеса замечали и благословляли, как не в Вальдери? Где задумать преступление до такой степени ужасное, что даже проклятый враг Небес застывал в почтении, как не в этом городе? А помимо этого немало другого говорили о Вальдери, о том, что только в нем можно найти самое вкусное яство, самый чудесный голос, самого великолепного художника, самую злую сплетню. Естественным оказывалось, если помнить обо всем этом, что в Вальдери стекались многие тысячи, если не миллионы людей. Кто-то — в зрелом возрасте, небезосновательно рассчитывая на неплохое место в какой-нибудь огромной компании: начнет, мол, с серединки, дослужится до самого верха. Кто-то — сразу после школы: ему ли, юному, полному сил и трудолюбия, не сражаться за место на самом верху? Чаще всего оказывалось, что надежды рассеивались в пыль где-то на третьем десятке лет, ни с середины не удавалось пробиться на вершину, ни с самого низа не дотянуться. И все же легенды жили, множились и зажигали сердца многих отважных за пределами Вальдери. Чтобы вместить их всех, город вынужденно рос не только в ширину, но и вверх, и вниз. Само собой разумелось, что выше Башни никто не смеет строить здания, каким бы смелым и отчаянным ни был инвестор. Впрочем, даже самому дерзкому не получилось бы возвести здание такой высоты, да чтобы увенчанное Храмом, да чтобы было осью опоры для Кольца. Суеверные предположения о колдовстве ожидаемо встречались просвещенными инженерами-технологами пренебрежительным фырканьем. Но оставаясь наедине, те же скептики смотрели в сторону Башни с чувством, в котором недоверие сочеталось со вполне искренним благоговением. Не может быть такого — не за пределами Вальдери, не вне Вальдорана, по крайней мере. Все же странным казался город даже человеку, знавшему его с самого рождения — своего и родителей, дедов и прадедов. Вроде уныл и предсказуем, а случается в нем самое разное: инициация коронованного императора, например, повторная, случившаяся три с небольшим года после коронации, которая принудительно являлась инициацией. На голову несчастному возлагали коронационный венец, после которого император обретал право предстоять Небесам наравне с Первосвященным, а то и перед ним, а по слухам некоторых особенно верных странным предрассудкам людей, даже и перед Первосвященным. Или Башня — сооружение, равного которому не существовало не только в истории человеческой, но и в самых смелых мечтах. Невозможность существования такого здания — устойчивость, материал нижних уровней, равновесие, прочая, прочая — доказывалась многократно. И все же Башня возвышалась над Вальдери, словно в насмешку над недоверчивыми кутая верхние уровни в мрачные тучи — где служил Первосвященный, где восседал на троне Констант Вальдор. Круг было куда проще различить: он иногда опускался; изредка тучи вокруг него разрежались, так что можно было разглядеть яркие огни, которыми он светился так ярко, что навигаторы старались держаться от Башни и его как можно дальше. С другой стороны, безопасности воздушного транспорта в принципе ничего не угрожало: навигаторы держали стандартные воздушные суда, будь то быстрые самолеты или медленные дирижабли, подальше от нее; частные экипажи по умолчанию не были способны подняться выше одного—полутора километров. Яхты, имевшие доступ на планирование в пределах Вальдери, пытались подняться повыше, чтобы попытаться изучить Круг. Получалось, прямо скажем, отвратительно: обычные приспособления вроде оптических биноклей или подзорных труб справлялись, но тщетными оказывались любые попытки сделать снимок. Словно Небеса охраняли их. Или, говорили скептики, защитные системы были до такой степени хороши, что только прямое оптическое наблюдение и не блокировали. Разумеется, как и в тысячах других городов, самыми ценными считались помещения ближе к центру. В зданиях, которым было позволено вырасти совсем недалеко от Башни, купить квартиру или даже снять ее на более-менее продолжительный срок оказывалось по карману малой толике людей. Но мало было обладать глубоким, считай бездонным кошельком — как бы не больше значила репутация. Благонадежность. Был жаждущий пожить в небоскребе, да еще в квартире с видом на Башню, и не спасали его бездонные карманы, если некие таинственные секретные службы находили нечто подозрительное в его жизни, или категоризировали как неблагонадежного кого-то из ближайшего окружения. А они могли: ты когда-то давно смеха еще в школьном возрасте ради стащил шоколадный батончик в магазине, тебя схватили за руку, отчитали, родители заплатили за тебя штраф, ты и думать забыл об этом происшествии, разве что рефлекторно стараешься быть честным, а однажды, когда тебе начинает казаться, что место где-нибудь в госслужбе да с приставкой «вице» (куда лучше, чем «помощник» или что-то куда презреннее, и надежнее, денежнее) через пару месяцев по праву станет твоим, а за двое суток до присяги тебя вызывает будущий непосредственный начальник и сообщает, что в свете вновь вскрывшихся обстоятельств, бла-бла, и ты покрываешься холодным потом, глядя на себя четырнадцатилетнего, воровато оглядывающегося, прячущего батончик в карман, а затем радостно ухмыляющегося. Так и эти, взлетевшие невероятно высоко, заправляющие целыми провинциями, владеющими парком в несколько самолетов и дирижаблей, жаждущие смотреть каждое утро из своего окна на портрет императора — а управляющие заветными зданиями говорят: извините, но вам мы сдать не можем, несмотря на все ваши задатки, готовность неукоснительно следовать правилам и взятки. Талуину Уно повезло несколько раз: родиться в семье потомственных вальдерийцев в четвертом поколении, еще в школе перебраться с самой окраины ближе к центру, потому что мать выбила себе должность в администрации квартала, а Талуину место в неплохой школе, выиграть стипендию, давшую право учиться в самой престижной академии, а в ней расположить к себе чиновников из прокуратуры, приходивших читать лекции и присматривать себе смену. Из-за привычки, вбитой в него с детства: стремиться к центру, ходить строго по линии (хотя руками размахивать никто не запрещал, да и крениться можно сколь угодно, главное — выпрямиться потом), не особенно интересоваться всей этой общественной жизнью, – годам к тридцати Уно обнаружил, что друзей у него нет, приятелей — с этими попроще, пусть и скучней, но зато безупречная репутация. Еще через десяток лет он, изучив свой банковский счет и доходы с расходами, решил немного улучшить жилищное положение. И как же он удивился, что его запрос о смотре жилья приняли, а затем и дали добро на съем. Он не забывал о том, что не так давно прошел испытание на высшего советника, что служил в высшей прокуратуре и в некоторой степени считался любимчиком Таира Мондалара; он отлично понимал, что его новообретенное положение выражается во внушительных добавках к жалованью, но все же. Странным образом и при этом вполне ожидаемо первые полтора-два года это значительное улучшение жилищного положения ощутимо иссушало банковский счет. А потом — словно он был рожден для этой квартиры. Собственно, одно и было в ней достоинство: недалеко от центра. В вальдерийских масштабах, разумеется — это значило, что экспресс-такси доставит тебя за жалкие полчаса. На личном авто передвижение могло занять немного больше: частный транспорт оказывался четвероранговым для таинственной и почти всемогущей навигационной системы города, и это в лучшем случае. Еще дольше, если воспользоваться одним из поездов — неважно, в каком из уровней: наземном, трехсотметровом, километровом или подземном, потому что эти червяки не спешили, набитые рабочими и служащими. Уно повезло и здесь: его авто было помечено для навигационных систем особым кодом, указывающим, что он находится на особо важной службе и использует личный транспорт в том числе и по служебным целями. Так что если бы он решил добраться к Башне на авто, то вполне мог бы оказаться у нее прежде такси. Эта квартира обладала еще одним достоинством, отражавшимся в том числе на арендной плате: из нее была видна Башня. При многих прочих условиях и с оговорками, но все же если прищуриться, активировать воображение, то вполне можно между многими другими небоскребами разглядеть и ее, неприступную, непостижимую, и на всех ее боках украшенную портретами императора. Отчего-то именно в это утро Уно пытался высмотреть Башню и портреты на ней особенно старательно. Получалось плохо — как обычно: словно сговорившись, перед окнами курсировали экскурсионные, прогулочные и частные дирижабли, шмыгали такси поменьше, пролетали служебные авто. Нито сделал еще кофе, поставил кофейник на стол, старательно производя много ненужного шума, бормоча себе под нос что-то об утренних новостях, затем потоптался немного, но наконец убрался восвояси. Уно только тогда обернулся, убедился, что тот убрался, и налил кофе, а затем вернулся к окну. Кто-то когда-то считал, что невозможно найти ничего лучше, чем ленивый взгляд на город на раннем рассвете, когда солнце только начало подниматься, лениво подумал он. Где-то читал, или в каком-то фильме кто-то меланхоличный вздыхал о сердечном друге именно на рассвете. Или это был закат? В любом случае, это были совершенно слепые к реальности идиоты, решил Уно. За окном на самом деле немного посветлело — самую малость, так что здания из темно-серых, грязно-коричневых стали свинцовыми, бурыми. Уныния в вид из окна добавляли и низкие тучи, плотные настолько, что казалось: попади в них дирижабль — и расплющится почти сразу. Они висели где-то рядом, этажами пятью-семью выше, и из них сыпался мелкий противный дождь. Наручный экран лежал на столе рядом с кофейником, и Уно краем глаза следил за его отражением в окне: экран периодически зажигался, сигнализируя о новом сообщении. Возможно, не все они были от экспертов, которых Уно с напарниками озадачил предыдущей ночью. Сам он словно пытался сконцентрироваться на портрете Константа, чтобы определить для себя: те всплески странного поведения в сети и эти странные события, которые кто-то недвусмысленно пытается связать с императором — как они соотносятся. Разумеется, если соотносятся вообще, потому что вполне может оказаться, что все это уходит корнями в некие параллельные события, опосредованно связанные с государственными праздниками — отличный повод затеряться на фоне многих других происшествий, протолкнуть при этом собственные затеи, обосновывая их актуальной идеологией или пропагандой. И даже отчетливые указания на Константа в случае смертей и уверенность Нито, что именно из-за крупнейших государственных праздников случились те странные изменения в сети, не могли склонить Уно к тому, чтобы зафиксировать для себя это соотношение. Он допил кофе, надел куртку, приладил на предплечье экран и только тогда проверил сообщения. Ожидаемо несколько заметок Эль и Альде в их общем разделе; предсказуемо служебные заметки. Сообщение Мондалара с вопросом о том, как продвигается расследование, оформленное скорее как дружеский вопрос приятеля. Это значило скорее всего, что Мондалар уже изучил отчеты, составленные накануне, счел их удовлетворительными с формальной точки зрения, но смог заметить и неудовлетворенность, с которой Уно подготавливал их. Наверняка со своим опытом Мондалар не только смог сделать несколько десятков предположений, но и рассмотрел, к каким проблемам это расследование может привести. Или, наоборот, к каким преимуществам — все зависит от дополнительных действий, на которые он по понятным причинам был готов всегда. Еще пара сообщений от других коллег, с которыми Уно когда-то вел или сейчас принимал участие в расследованиях или просто поддерживал приятельские отношения. Он постоял немного в холле, набирая сообщения; Нито все это время чистил пальто и ботинки Уно, жаловался на свою горькую долю и вечное одиночество, а еще на совершенно непредсказуемый распорядок дня. – Это же надо, не будет вас два дня, как только что, и что мне делать? Я и овощи толком купить не могу, и вопросы никак не порешать. Или, к примеру, решу воспользоваться выходным днем — он мне положен, мастер Талуин, что бы вы там ни думали, что я лентяй, знаю я вас, только так обо мне и думаете, а вы тут как раз и придете, ай-ай! И далее на одном дыхании, и все о том, как тяжело живется наемному работнику при таком нерадивом хозяине. Уно обулся и спросил: – Авто готово? – Конечно, – обиженно ответил Нито. Но после паузы, заинтересовавшей Уно. На лице у старика, впрочем, не отражалось ничего, кроме глубокой мечтательности. – Хорошую штуку придумали с этими лифтами. Очень любопытную. Инженеры тоже изобретательные, подумать только, машина, чтобы прибираться внутри машины. И вот так взлетел — и летишь. И все это с крыши. А ведь я в свое время… И он ушел. Просто повернулся и похромал в свою комнату, рассказывая себе самому, как в юности удивлялся первым машинам с аэронавигационным принципом, а сейчас они везде и даже на километр могут подниматься. Уно пошел к лифту, уселся в машину и вызвал на экране видео с камер, установленных на крыше. Два работника прибирались на ней, им помогали несколько автоматов, и еще кто-то делал вид, что тоже как-то связан с ними. Уно посмотрел на часы — немного времени он мог потратить на посторонние разговоры. На крыше он остановил авто рядом со стартовой площадкой и выбрался наружу. Яростный ветер сразу же пробрал до костей этой типично вальдорийской промозглой сыростью, а изморось, казавшаяся из окна квартиры навязчивой, но почти безвредной, хлестала с такой силой, что кожа сразу же начала гореть от многочисленных уколов. Фигура, прикидывавшаяся работником, оглянулась и выпрямилась, криво ухмыльнулась и поправила повязку на глазу. – Мое почтение выдающемуся служаке, отказывающемуся становиться знаменитым, – сказала Ида Элирис. – Мое уважение главной сплетнице Вальдери, умудряющейся оставаться на хорошем счету у людей на самом верху несмотря на ни с чем не сравнимое нахальство, – в тон ей отозвался Уно. Элирис самодовольно улыбнулась. – Я всегда знаю меру, о слуга народа, – жизнерадостно откликнулась она. – С другой стороны, даже я не могу сравниться с тобой. Она сложила руки на груди и осклабилась. – И я была почти уверена, что именно к тебе попадет эта фигня с той фигней, – любезно пояснила она. – А эта фигня попала и тебе в руки? – спросил Уно, зябко ежась. Элирис загадочно хмыкнула. – О чем это я, – опечаленно вздохнул Уно. – Конечно попала. Если позволишь, задам иной вопрос. Эта фигня попала к тебе, потому что кто-то из уличных мундиров желал заработать, или потому, что эта фигня должна была попасть к тебе? Она склонила голову к плечу и подняла брови, изображая задумчивость. – По слухам, император провел несколько крайне неприятных для него часов в Храме, – непринужденно произнесла она, отходя немного от Уно. Он последовал за ней — подальше от авто, поближе к служебной станции: стандартная будка, в которой размещали трансляционные, навигационные и какие угодно еще передатчики. Вокруг них почти без исключения возникало шумовое и электромагнитное поле, так что можно было поболтать относительно безбоязненно. – По слухам, император окружен людьми, тщательно блюдущими интересы императора, – подхватил Уно, оглянувшись на Башню. – К нему старательно не подпускают никого, кто не устроил бы этих… блюдущих, – нахмурилась Элирис. – При этом император обладает исключительными правами, – продолжил он. – По устным преданиям, в том числе и правами доступа к сети. Элирис, только что стоявшая, прислонившись к стене станции, выпрямилась, насторожилась, подалась вперед. – Так-то оно так, мастер Уно, но даже если это и правда, если, скажем, совершенно невозможно, но все же, человек-император не просто узнал о том, что он — первое лицо страны, но и поинтересовался, что к этому относится, узнает ли он, насколько велики его предположительные полномочия? – Для этого достаточно заглянуть в Книгу Небес, – возразил он. – И все же, приятель, я проверила и перепроверила списки присутствовавших на тех мероприятиях, на которых находится или находился император в последние, скажем, пару недель. Нет там никого, кто бы относился к Книге Небес серьезней, чем императрица к интересам Храма. – И конечно же многие из присутствовавших получили ту интригующую фигню. Элирис прошлась немного, затем вернулась. – А те жмурики, вокруг которых ты выплясывал накануне, они получили? – спросила она. Уно поднял бровь, выразительно глядя на нее. – Брось, – отмахнулась Элирис. – В самих их не было ничего, за чем мы бы побежали. Но что туда вызвали хмыря из такой важной конторы — это очень любопытно. Стоило, конечно, немножечко денежек, но мы это отобьем сочной историей. – Хм. Получается, фигня фигней, но ее получили… – Уно многозначительно замолчал. – Одно из высших лиц государства. Второе высшее лицо отчего-то не располагает к себе этих негодников, чтобы переводить драгоценные самоуничтожающиеся копии и на нее. – И правда фигня фигней, – задумчиво подтвердил Уно. Он глядел перед собой и хмурился. – И Круг очень часто становится объектом подобного внимания. Кто бы объяснил, отчего. Они же приносили клятву. – Императору. Не императору-человеку, – рассеянно уточнил Уно. – То есть фигня существует в неопределенном, неустановленном количестве копий и поступает к неожиданным адресатам непредсказуемым образом. – Я бы сказал, что в моем случае она часто бывала доставлена по адресу. Но где дальние кварталы и где Круг. – Неужели мы имеем дело с самым настоящим государственным заговором, благороднейший мастер? – оживилась Элирис. – Ты хочешь осквернить твой полный отборнейших, элитнейших сплетен портал рассуждениями о государственной безопасности? – ухмыльнувшись, полюбопытствовал Уно. – Это продается, – пожав плечами, ответила она. Уно снова опустил голову. – Лейб-гвардия императора в смысле надежности отвратительно скучна, – начал он рассуждать вслух. – Случится что с ним, и их проредят как минимум на две трети. Ссылка куда-нибудь в статистическую службу рядом с Миллийскими горами была бы для них благословенным исходом. – Эти ограничения не избавляют от самых разных мыслей, – вкрадчиво заметила Элирис. Уно мучительно скривился, словно не желал не соглашаться, а соглашаться не позволяли некие знания, предположительно известные собеседнику. – Неужели генпрокуратура не смогла бы поэнергичней потрясти получивших фигню служак на Круге? – спросила Элирис. – Видишь ли, – медленно начал Уно и пожевал губы. – Чтобы нам получить разрешение на вызов кого угодно оттуда, нужны неопровержимые доказательства. Их мы могли бы получить, если бы, к примеру, провели некие наблюдательные мероприятия. На них, опять же, нужно постановление, для которого нужны веские основания. А их не получить без легальных средств наблюдения или чего-то такого. Элирис слушала его, затаив дыхание. – А вообще все, что у них происходит, не выходит за рамки дисциплинарных проступков, – закончил Уно. – И ты уверен в этом. Хотя у тебя нет трех сотен постановлений, дозволений и допусков. Считается, что гвардия обладает лучшим техобеспечением, мастер прокурор. – Они имеют немало оснований так считать, – невинно улыбнулся Уно. – Думаю, ты не воспылаешь желанием уверить меня, что никогда не, хм, искала конфронтации с ним. Тайной, разумеется. – Конфронтация, о которой другая сторона так и не узнает, перестает быть конфронтацией, мастер Талуин, – широко улыбнувшись, заметила Элирис. – Увы мне. Насчет одного майора, например, которого разжаловали до лейтенантов и отправили за пределы Вальдери, ты слышала? Было очень любопытно следить за историей. – Н-н-нет, – призналась она. – Он нашел расположение одного очень близкого императору лица. Очень близкое расположение. Другому, не менее близкому лицу, такая близость не понравилась, и он убрал из гвардии человека, вроде верного Вальдору, но не тому, в чьих жилах течет кровь Вальдоров. Мы как раз тестировали новые техсредства, но наши нововведения остались тайной прокуратуры. И об этом никому знать не обязательно. Элирис рассеянно поправила повязку на глазу и потерла лоб. – Очень интересно. Может попасть в топ, – пробормотала она. Набрав пару сообщений на наручном экране, уточнила: – За пределы Вальдери? – Все еще в Вальдарио, – подтвердил Уно. – Кстати, пара членов Совета сталкивалась с этими дурацкими письмами. Мне кто-то жаловался. Теперь Уно обратился во внимание: – И снова не адресные письма? Элирис покачала головой. – И снова не те люди, о которых я бы подумала, что они желают, не знаю, иного императора или иной модели поведения нынешнего. Может, тебе их имена больше скажут? Через три минуты Уно сидел в авто, скользившем по стартовой посадке. Имена, названные ему Элирис, не удивили его. Будь у них немного больше времени, Уно и Элирис немало времени провели, развлекая друг друга рассказами о махинациях этих людей, а через несколько часов пришли бы к выводу, что значительная их часть ближе к Эмирану, чем Авенике, но несколько из них с вдохновляющим постоянством меняли стороны. При этом ни на первый, ни на второй взгляд не прослеживалось связи между трупами в бедных кварталах и членами Совета при императоре. В кабинете Уно медленно разделся, краем глаза следя за сообщениями, которые компьютеры выводили на большой настенный экран. Экспертные записки он читал более внимательно, устроившись за столом и налив себе кофе. К сожалению, они содержали все то же, что уже прошлой ночью было очевидно, пусть объяснения стали куда более детальными. Пришел ответ из инженерной службы о состоянии сети: характеристики вроде не выглядят подозрительными на первый взгляд, можно установить некритичные сбои, и некоторые пути выглядят очень непривычно, словно прокладываются не самым экономным образом (что является одной из основополагающих установок), а совершенно непредсказуемо. При этом эффективность сети не изменилась, а в некоторых аспектах даже увеличилась. Уно налил себе еще кофе, прошелся по кабинету, перечитал записку инженерной службы и вызвал на экран заметки, подготовленные Эль. Разделив экран на две части, слева он разместил примечания, справа место преступления, а в левом нижнем углу этой половины — динамическую модель функционирования сети в сутки совершения преступления. Уно почти не сомневался, что речь шла именно о нем, не хотел пока говорить с патологоанатомами: для этого еще не одна возможность выдастся, да и знали они примерно, что именно могло помочь Уно, сколь угодно туманно, но все же скорее в его пользу. Посозерцав немного сотворенное, заглянул на портал Иды Элирис, а именно в раздел сплетен. В нем ее проворные сотрудники размещали слухи, предположения или почти достоверные сведения о пикантных подробностях частной жизни выдающихся людей; пару раз Эль ловила Уно за этим занятием, пренебрежительно фыркала или — в зависимости настроения — потешалась над совершенно несерьезным занятием начальника, но неоднократно они втроем, собравшись где-нибудь вне стен родной конторы, охотно обсуждали все подряд, да еще подкрепляя сплетни, попавшие в зубы ищейкам Иды, информацию, просочившуюся к ним из дворца, околохрамовых служб или правительства. Не раз они восклицали: а ведь правда, а ведь точно! Так что девиз Иды подтверждался многократно «Мой «Гобой» крякает, только когда совершенно уверен». Пока еще никакая из заметок не намекала на Авенику. С другой стороны, ищейки «Гобоя» и его постоянные читатели с впечатляющим рвением обсуждали, во что дворцовой казне обошелся вернисаж Зельды Леанон и из какого дворцового крыла на это были выделены деньги: Авеника? Теодора? Неужели Констант? Явно не Эмиран, но, может, чтобы подпакостить Авенике? В очень неплохом экономическом разделе портала злословили о членах Совета: если почитать статьи, то создается представление, что в нем собрались одни шельмецы, что в принципе едва ли было так сильно далеко от действительности. Впрочем, Уно интересовали вполне определенные имена — те, которые немного раньше ему назвала Элирис. Он вывел несколько статей, так или иначе связанных с ними, на вспомогательный экран и снова вернулся к главному. Динамическая модель время от времени превращалась в густейшую мешанину разноцветных линий, а затем возвращалась к более-менее ожидаемому виду. И попробуй-ка в ней разглядеть хотя бы что-то. В любом случае, даже если предположить, что жертвы то ли странного несчастного случая, то ли преступления, все как один обитатели если не самого общественного дна, то явно придонных страт, были как-то связаны с людьми на самой макушке пирамиды (князья или принцы, неважно, любимцы властей предержащих или сами властью обладающие), то в такой мешанине попробуй-ка установи эти отношения. Уно вывел модель в центр экрана, расширил ее на три дня в прошлое, задал три точки — три наручных экрана: два принадлежавших жертвам и еще один, полицейского, одним из первых прибывшего на место преступления, и принялся следить за тем, что покажет модель. Он допивал остывавший кофе и смотрел, как красные линии почти скрывались за ворохом синих, зеленых и серых. То есть две жертвы почти постоянно поддерживали связь. Третья красная точка то приближалась к ним, то снова исчезала за бесконечными линиями. Уно ради любопытства увеличил модель на весь экран, но уменьшил детальность. И все равно экран в считанные мгновения заполнили линии, возникавшие между другими контактами. Причем — они с Эль и Альде заметили это куда раньше — между любыми двумя произвольными точками возникало множество дополнительных, и от них отходило великое множество тупиковых ветвей. Даже и красные линии бывали привычными прямыми совсем краткие мгновения, даже когда жертвы находились на сравнительно небольшом удалении друг от друга, при обмене сообщениями между ними возникала совершенно странная конструкция. Для кодировки, для использования где-нибудь в преступном подполье нет ничего лучше. Но чтобы эта странная диверсия затронула всю сеть Вальдорана? Да так, чтобы Нито не просто заметил, а счел нужным поделиться? Уно свернул модель и откинулся назад, заложил руки за голову, вытянул ноги. Ему поступила еще пара отчетов, он начал изучать их, а потом хмыкнул. Открыл список контактов, нашел одно имя и задумался. Он, разумеется, еще раз поговорит с инженерами, обсудит с другими, возможно даже из обычной прокуратуры, занимающимися мелкими делами, а пока его заняла одна мысль: только ли они находят подозрительным происходящее, или Храм тоже беспокоен. И вторая, пришедшая ей на смену: а согласится ли Дедрик Таринн и Нора на встречу. Храм, само собой разумеется, предпочитал держаться как можно дальше от обыденности, от повседневной жизни. К ней понятным образом относились и служащие прокуратуры, неважно, какого уровня. Ходили слухи, что Мондалар был близок к высшему священнику храма и что они регулярно обменивались малыми услугами. Верны ли они, оставалось загадкой. Кто-то из знакомых признавался, что у кого-то в его круге общения дальние родственники или их знакомые служили в храме. Талуин Уно знал одного лично: семьи приятельствовали. Когда юный Дедрик очаровался религией Семи Небес, все расценили это как юношеское чудачество. А затем он отправился в школу при храме, затем академию и наконец стал священником. Священнические обеты накладывали существенные ограничения на жизни служителей, но Дедрик находил время на встречи с семьей — с Талуином в том числе. Что за разговор случился между ними, что они не разговаривали три с небольшим года? Уно не хотел вспоминать. После колебания, неожиданно долгого, и все еще не обретя уверенности в том, что встреча того стоила, Уно отправил сообщение Дедрику. Эль заглянула, немного позже к ним присоединился Альде. Они обсуждали отчеты, поступившие к ним, те, которые сами подготовили. Уно поглядывал на область на экране, отведенную для личных сообщений, не особо рассчитывая на ответ Дедрика. И все же он пришел. Уно собирался идти к Мондалару, уже стоял у двери, когда посмотрел на экран на предплечье — и Дедрик соглашался встретиться. Уно удовлетворенно улыбнулся. Сообщение было совсем кратким: в ответ на предложение встретиться Дедрик указал место и время, приписав, впрочем, что может задержаться. Уно был согласен ждать, сколько понадобится: очень его заинтересовала эта готовность. Неужели Храм озабочен не меньше их? Он закрыл за собой дверь. На центральном экране потускнела правая половина, и на ней появился Талуин Уно. Призрачный, видный не очень четко. Немного старше, чем только что вышедший из кабинета, бледнее, суше, с обильной сединой в волосах. В похожем, но и отличном мундире — немного темнее, другой крой, иные знаки отличия. Он посмотрел вслед только что вышедшему из комнаты Уно, а затем влево. Модель внизу левой половины потускнела, затем вспыхнула черным цветом, опустела и начала постепенно заполняться отдельными точками и линиями. Уно долго смотрел на нее, а затем исчез. На правой половине экрана снова высветился последний отчет, который читал Уно. Для Константа этот день проходил так же, как сотни других дней до этого. Первая половина дня отводилась для изучения документов, что бы это ни значило, во второй он встречался с советниками. Иногда ему приходилось что-то подписывать, вечером Констант должен был присутствовать на очередном ужине, или приеме, или бале. Иногда его спрашивали о том, как он желал бы провести свободное время, но чаще всего ставили в известность. День начинался привычно рано; камердинеры будили его, сопровождали в ванную, затем приходила секретарь и напоминала о том, что ждало Константа в течение дня. Лица сменялись, но и новые обращались к нему так же: ваше величество, вы должны. Иногда внимания Константа требовал кто-то еще: Эмиран, Авеника, Теодора. Иногда ему даровали свободный день, в течение которого никто не требовал, чтобы он где-то присутствовал, что-то говорил или подписывал. Констант совершенно не знал о письмах, которые беспокоили Эмирана, о трупах, чьи смерти расследовал Уно, о том, что происходило в самом дворце. Очень невнятно он представлял, что происходило в стране. История, география, соседи, интересы — с этим его знакомили очень старательно. Что случалось сейчас, каковы были интересы соседей или Вальдорана в их отношении — для этого были советники, министры. Эмиран. Авеника. Около полудня курьер принес письмо из Храма. Первосвященный благодарил Константа за посещение, справлялся о здоровье, сообщал, что братья и сестры усилили служения, чтобы противостоять вражеским атакам. Констант долго сидел, держа письмо в руке, глядя в никуда. Первосвященный написал его собственноручно, на бумаге, чернилами — роскошь исключительно редкая и поэтому особенно ценная. Сам Констант мог написать открытку или короткую записку, если секретари сообщали ему многословно и при этом недвусмысленно, что именно этого от него ждут. Но целое письмо? Он обвел глазами кабинет, словно пытался разглядеть на поверхности какого-нибудь из предметов мебели ответ на вопрос: и что дальше? Следует ли ответить, что рассчитывает на опыт и успешность Храма? Верит, что они будут действовать оптимальным образом и сумеют отвратить атаки врага Небес? Или стоило думать об этом письме как о неком формальном шаге: не так давно Храм провел очень неприятную для него процедуру, которая с религиозной точки зрения значила что-то, для Константа же была не чем иным как болезненным, непонятным и пугающим ритуалом. Или он, глава государства и высочайший покровитель Храма, все же должен как-то поддержать Первосвященного? Констант медленно сложил письмо и положил на стол. Мира Хильденот, верный секретарь его отца, по умолчанию сохранившая должность и при новом императоре, с легким поклоном ждала его ответа. Констант медленно поднял руку и поправил сургучную печать с гербом Первосвященного на письме. Затем он поднял взгляд на Миру. – Его высочество кронпринц Эмиран ждет ваше императорское величество в соседней комнате, – произнесла она с очередным поклоном. – Совет уже собран, повестка была представлена вашему величеству после завтрака. – Защита границ, торговые договоры с Таниго, амнистии, – одним словом выдохнул Констант. – Я должен что-то одобрить. – Северные границы Вальдорана нуждаются в укреплении… – терпеливо начала Мира. Констант быстро посмотрел на нее и отвел глаза. Мира продолжала говорить, он не вслушивался. В конце концов, Эмиран наверняка будет по обыкновению подавать знаки, которые как раз и подскажут, что делать. Он подошел к огромной карте Вальдорана, занимавшей добрую часть стены. Мира продолжала монолог, и Констант отыскивал названия, ссыпавшиеся с ее губ с устрашающей скоростью. Что-то из этого должно поступиться интересами, какие-то соседи, напротив, обязаны отказаться от своих. Словно в насмешку, на карте высвечивались области, о которых говорила Мира, и не очень четкими действиями обозначались действия, о которых она говорила. То возникали пунктирные линии, росшие из Вальдорана в Таниго и оттуда в Вальдоран — торговля, и по этим линиям перемещались длинные поезда с товарами. То проступали зубчатые круги: в этих местах рекомендовано укрепить опорные пункты, чтобы в случае некоторых неправомерных действий пограничники могли быстро развернуть защиту. Констант время от времени оглядывался на Миру: она ли управляла картой? Для Миры эти движения значили одно: ее слушали с очевидным вниманием. Она продолжала читать повестку дальше, а внимание Константа возвращалось к экрану, на котором все так же высвечивались области в точном соответствии с информацией, которую сообщала Мира. Констант отступил от экрана, подошел к столу, еще раз коснулся кончиками пальцев письма Первосвященного и сел. Он странно ощущал себя: часть его оставалась где-то вне этого кабинета. То ли все еще у изножия алтаря в Храме, то ли в ванной комнате, в которой Константу хотелось провести остаток жизни, умереть и воскреснуть в ином мире, в иное время и ни в коем случае не с короной на голове. Или еще где-то, где он не мог существовать в принципе. – Прошу вас, ваше величество, сменить мундир. Фотографы ждут вас, – поклонившись, произнесла Мира. Констант встал. Его вполне устраивала нынешняя одежда. Но раз протокол требовал, спорить было бесполезно. Он смотрел перед собой, стараясь не фокусировать взгляд. Однажды ему сказали, что слишком пристальное внимание может ввести подданного в ужас. Кто именно мог испугаться совершенно бессильного Константа, ему не сообщили. Дверь открылась еще до того, как Констант коснулся экрана-интерфейса. Мира только начала выпрямляться, поэтому не заметила. Сам Констант был погружен в собственные переживания, поэтому не обратил внимания. Слуги по другую сторону двери склонились в поклоне, два помощника Миры тоже; находившаяся по правую сторону начала выпрямляться, но застыла со склоненной головой и произнесла: – Ваше императорское величество, камердинеры ждут вас. Констант не знал мира за пределами Башни. Он не был знаком и с нею, за исключением тех уровней, на которых родился и вырос. Его отец точно так же провел всю жизнь в Башне, а раньше его родители, и их… Кронпринцам везло немного больше: если они настаивали, то внезапно изыскивалась возможность организовать вылазку в Вальдери. Немного приключений, посещение какого-нибудь развлекательного заведения (по умолчанию способного обеспечить абсолютную защиту собственными силами, но скорее в сотрудничестве с гвардейцами), продолжение празднования где-нибудь с друзьями — и Эмиран чувствовал себя почти обычным человеком. Башня возвышалась где-то — угрожающая, неприступная, мрачная, – и едва ли существовали способы не обращать внимания, вообще забыть о ней. С другой стороны, замечательной была возможность швартовать к Башне дирижабли: избранные могли подниматься к дворцовым уровням и дрейфовать на этой высоте, но если на борту находился кто-то из Вальдоров, разрешения выдавались с головокружительной скоростью. При этом Эмиран не слишком часто осмеливался пользоваться этими свободами. Потому что родился и рос все в той же Башне, разве что незначительную часть образования получал в университете неподалеку. Но то Эмиран, рожденный вторым, недолго побывший кронпринцем, чтобы стать гордым дядей наследника. Вновь оказавшийся наследником, но с понятной надеждой смотревший в сторону крыла, в котором разместилась Теодора Ревадион и Ливада, жена Константа, дальняя родственница Авеники. Ему, воспитываемому в нежеланном, но неизбежном статусе наследника, оказалось обременительно вернуться в него же. Казалось: Ариан готовился к смерти куда дольше, чем носил корону, но все же обеспечил Вальдоран наследником, и какое-то время Эмиран мог дышать облегченно. Обнаруживать развлечения, о которых раньше и знать не знал: его приятели, рожденные в семьях, давно служивших при дворе, но не скованных его узами с той силой и неумолимостью, что один из старших Вальдоров, с радостью, с ликованием даже тащили Эмирана во все новое место: тут подают отличный коктейль, он хуже, чем его мешают твои повара, но все же как он пахнет именно в этом зале! В этом театре поют хуже, чем звезды, выступавшие на дне рождения твоего брата, но как же здорово сидеть в этом зале и дышать деревом, пылью, электричеством этого зала и слушать актеров, с радостью флиртующих с залом! А есть еще ночные клубы, и в них находится огромное число желающих оказаться в отсеке с Эмираном — его знали, оказывается, следили за его словами, выступлениями, встречами. Знали рост, размер одежды, предпочитаемые марки вин и блюда. И совершенно не возражали, если он ограничивался скупой улыбкой и возвращался к разговору с приятелями — принц! Второй в очереди наследования! Констант был по умолчанию лишен даже этой малой толики радости. Он был перворожденным, остался единственным ребенком: не то чтобы Ариан и Авеника не старались, но не все желания могут осуществиться беспрепятственно. Он родился, когда браку уже исполнилось несколько лет. Авеника зачинала без особой охоты, носила тяжело, рожала с огромным трудом. Ариан увидел младенца первым, она — куда позже, да и потом не стремилась заниматься им. «У нас отличная протокольная служба, обеспечат ему все необходимое наследнику», – говорила она. Ариан не пытался возражать. Его самого удовлетворяло сложившееся положение. Затем Константа воспитывали как наследника: протокол, внимание к движениям присутствующих, выдержка, осторожность в выборе собственных слов. Почтение к отцу. Уважение к матери. Башня перестала расти не так давно. Кажется, кто-то из приближенных императора когда-то сказал: не достаточно ли тебе? Правивший тогда решил, что и правда зачем стремиться к неизмеримо огромному, если уже отпущенное не измерить за всю жизнь. Точную дату или время никто не сообщал, потому что по сравнению с началом строительства его прекращение — забавная, совершенно незначительная деталь. Особенно если учитывать, что в Башне уже насчитывалось огромное количество уровней, состоявших, в свою очередь, из этажей и подэтажей. Самые верхние, расположенные под Храмом, были понятным образом отданы императору. Ариана сменил Констант, как до этого Ариан сменил своего отца. А больше ничего не изменилось. Как-то само сложилось: Констант стоял у входа в алтарный зал, а в нем Первосвященный произносил молитву. Затем тело Ариана сожгли, а Константу пришлось пережить странные, страшные ощущения от короны, возлагаемой на голову, от этой боли, которую только шипами не объяснишь, от страха, ужаса, отчаяния, которые не могли быть вызваны этим уродливым переплетением железных прутов, которое Первосвященный возлагал на его голову, а затем старательно надавливал на нее, хотя шипы прокалывали и его кожу. После этой церемонии Константа отвели в комнаты, еще неделей раньше занимаемые Арианом — и больше никто ничего не объяснял. Констант в принципе знал очень хорошо расположение помещений: что своих, что отцовских, что материнских. Списать их на одни только занятия не получалось: никто из учителей не мог внятно ответить на вопросы о тайных помещениях. Констант не настаивал, хотя и рассчитывал на вразумительное пояснение. Ему долго не приходило в голову, что наставники могли не знать, не понимать, о чем он говорил. Видели ли? Едва. Для него эти тайные помещения были чем-то очевидным. В его комнате прямо за изголовьем кровати проходил тайный коридор. По нему не ходили, сам Констант подумывал выбраться туда, да только как избавиться от камердинеров. Или небольшая столовая, в которой он время от времени завтракал один, если не считать слуг. Одна стена выходила в сад, а противоположная — за ней что-то находилось. Соседняя с ней — что-то было в структуре материала, заставлявшее Константа следить за слетавшими с языка словами с двойным тщанием. Его спальня. Огромное, ненужно громадное помещение с таким количеством окон, наполненное таким простором, что потеряться в нем — проще простого. Оказавшись в ней в первый раз в качестве хозяина, а не гостя, Констант дошел до кровати и просто заснул. Он был нешуточно утомлен: эта коронация, эти обращения Первосвященного, необходимость пережить фотосессию — до щепетильности ли. Проснувшись утром, он долго приходил в себя, водил рукой по лбу, пытаясь обнаружить впадины, шрамы, оставшиеся после церемонии. Не было ничего. Сюрпризом оказались камердинеры, пришедшие, чтобы помочь Константу выбрать одежду, подготовиться к фотосессии. За ней следовала встреча с Эмираном, и все ее время он объяснял, что именно и как должен делать Констант. Случилось — однажды или дважды, – что Констант прочитал на экране-интерфейсе о мероприятиях в Вальдери, на которых хотел бы побывать. Мира произнесла долгое, пугающее «хм-м-ммм», и уже через час Эмиран объяснял ему, что подобные желания — легкомысленность, недостойная императора. Не так об этом говорили на каналах, которые Констант почти украдкой смотрел на большом экране в своей спальне: в некоторых передачах к нему обращались напрямую с просьбой, с предложением обратить внимание, прийти, провести пару часов, развлечься и понять хотя бы немного затруднения, в которых кто-то оказался по самым разным причинам. Только Мира говорила, что это – недостойный манипулятивный ход, а потом Эмира объяснял с демонстративным терпением, что благотворительный матч баскетбольных команд соседних округов не особо достоин внимания императора. Констант послушно кивал головой, а ночью украдкой смотрел тот самый благотворительный матч. Ему — главе государства — понятным образом отвели самый большой уровень. Константа удовлетворила бы крошечная каморка, по возможности без окон (в его комнатах окна все равно выходили во внутренний двор, который Констант иррационально ненавидел). Почти сразу над его головой лежало основание Храма. Первосвященный объяснял через такую физическую близость взаимоотношения Вальдора и храма: невозможно существовать друг без друга, при этом не следует расценивать пространственное расположение как соподчинение, просто иначе невозможно обеспечить Храму цельность и связь с небесами. При этом, впрочем, когда Констант попытался сказать, какие молитвы желал бы слушать во время своего дня рождения или прохождения этой ужасной инициации, и Первосвященный тут же вдаривался в многословные, запутанные и бессмысленные пояснения о том, что император, разумеется, представляет Семь Небес перед обывателями, но все же не так самостоятелен, как хотели бы считать его обыватели. Констант послушно кивал. Он подозревал, что архивариусы по первому требованию доставили бы ему не один десяток доказательств, что пожелания коронованного Вальдора никак не могут, не должны, не смеют приравниваться к обывательским, но это требовало смелости, которую Констант не мог в себе обнаружить. Все же по его просьбе Константу принесли план помещений, которые он занимал. У него тут же возникло огромное множество вопросов: отчего на плане указаны не все они? Часть коридоров, даже отдельные комнаты — их не было. Констант даже пошел в собственную спальню, чтобы сравнить план, предоставленный ему, с истинными размерами комнаты. Они совпадали, но где на плане были помещения по-за ней? И этот проклятый сад, которым занималась Авеника и где любила проводить послеобеденные часы Теодора. Зельда, ее ближайшая подруга (только ли подруга?), тоже любила сад, не гнушалась восхвалять выдумку и старание Авеники, в ответ на что та осыпала ее благодарностями. Ранним утром камердинеры первым делом раздвигали шторы, настаивая на том, чтобы сделать это лично и собственными руками, не доверяя компьютерам. И разумеется, первым, что встречало Константа утром, был сад. Слов нет, Авеника вложила в него колоссальное количество фантазии и средств, сад по праву считался одним из лучших в Вальдоране. При этом Констант не мог не видеть в нем нечто, свойственное прежде всего Таниго. Выбор и сочетание растений, расположение дорожек, клумб и бордюров. Эти массивные беседки. Фонтаны. Сколько всего ненужного. У окон Константа розовые кусты вымахали на полтора метра. Это отчасти радовало его: ранним утром не видно остальных сооружений. При этом розовые кусты удушающе пахли, словно мстили за необходимость скрывать сад. Те помещения, не указанные на планах: что они содержали? Констант изучил панель, больше всего подходившую для того, чтобы оказаться потайной дверью. Но — что дальше? Кто во дворце хранил эту тайну, или ключ, или отпирающий элемент, что бы это ни было? Обращаться к Мире бесполезно — она либо отмахнулась бы, завернув пренебрежение в обертку преувеличенной вежливости, либо сообщила Эмирану о странных требованиях Константа. Это все же было предпочтительнее, чем если бы Мира доносила все Авенике, и при этом разочаровывало невероятно. Кроме этого, камердинеры настаивали на том, чтобы нести своеобразную вахту в его комнате. Констант попытался указать им, что сразу же за дверями стоят на посту гвардейцы, в ответ ему было: ваше величество может ночью испытать жажду. Мира по просьбе дала ему консультацию о трудовом законодательстве: оказывается, его камердинеры, вообще штат его обслуживания считался служащими наряду с гвардейцами, а поэтому подчинен иным законам и постановлениям. Так что желание Константа обеспечить камердинеров свободным временем рассыпалось в прах перед требованием о постоянном обеспечении интересов императора. Куда забавнее было соотносить планы его помещений с эскизом Башни: она как-никак представляла собой самый известный туристический символ. Вообще Вальдерийцы и подданные Вальдорана гордились ею: ладно Таниго может похвастаться снегами или Левалия мостами, но это — сущие мелочи в сравнении с таким невероятным сооружением. В развитом Свернаме с превосходным для строительства климатом не рисковали возводить небоскребы выше полукилометра. И снова Констант установил, что ему доносили очень ограниченную информацию. Планы соотносились со внутренними помещениями. Но были ведь и другие? Оказывалось, что существовали. Внешние помещения отдавались под служебные вроде квартир служащих или швартовочных площадок для дирижаблей. Чуть ниже, уже на уровне, который занимала Авеника, были обустроены несколько обзорных площадок. Смысла в них не было, потому что по любую сторону от Башни, докуда только хватало глаза, простирались тучи. Даже Храм не возвышался настолько высоко, чтобы выбраться за пределы вечной, неизменной пелены облаков и увидеть небо. Все же Констант хотел бы побывать там: чтобы убедиться, что Вальдоран действительно так бескраен, как о нем говорят историки и политологи, что с тучами нет слады, что самые искусные метеотехнологи не могут придумать ничего, чтобы избавиться от них. Просто чтобы наконец выбраться из своей клетки и столкнуться с чем-то кроме изученных до дрожи в руках стен. Фотографы почтительно кланялись и при этом требовали: застыть, чуть повернуть голову, сделать изящное движение рукой, смотреть прямо перед собой и ни в коем случае не в камеру. Вокруг хлопотали камердинеры, счищая с мундира мельчайшие пылинки, хотя фотографы наверняка обрабатывали снимки потом. Констант послушно делал, что от него требовали, а сам осторожно рассматривал помещение: стена прямо перед ним наверняка обычная, прямо за ней начинаются рабочие комнаты. По левую сторону — там проходит коридор, но он не угадывается сразу, то есть что-то разделяет их, какой-то тайный проход. За спиной Константа — тайна, узнать бы, что это. И так далее. Фотографы объявили, что закончили и очень довольны результатом, Констант кивнул в знак благодарности и пошел к выходу. Слуги склонились по обе стороны от него. Гвардейцы застыли. И почти сразу же открылась дверь. Наверное, можно было бы решить, что со временем что-то не то, слишком мало прошло, Констант не успел дотронуться до экрана-интерфейса, но никто не обращал внимания. А Констант на самом деле не поднимал руку, не собирался прикладывать ладонь, он просто пожелал, чтобы дверь открылась. Через несколько минут Констант подходил к малому залу, в котором привычно заседал Совет. Эмиран уже был там. – Ваше величество, племянник мой. Я счастлив видеть вас в добром здравии! – воскликнул он. Констант непроизвольно посмотрел на часы: он прибыл вовремя, очевидно, что Эмиран пришел сюда куда раньше, чем рассчитывал. – Благодарю вас, дядя. Да пребудет с вами благодать Небес, – учтиво откликнулся он. Тут ему пришлось подходить к экрану-интерфейсу и прикладывать ладонь. Советники заняли места, Эмиран застыл за спиной Константа. В спальне Константа в это же время тускло зажегся экран. На нем Констант — почти того же возраста, разве что с более длинными волосами и в другом мундире — внимательно изучал спальню. К каким бы выводам он ни пришел, но нахмурился в явном недоумении, пожал плечами и исчез. Экран снова погас.