Враг коленопреклоненный-2

Экран в гостиной Авеники занимал всю стену. Сама Авеника полулежала в софе, вытянув ноги, держа в правой руке бокал с коктейлем, левую положив на спинку. Она была одета в черный цвет, в котором даже неподготовленный зритель мог угадать зеленые нотки. По этому поводу опытный светский журналист мог бы написать колонку на три с половиной тысячи слов, и в ней упомянул бы Ингосфов, Далейвов, Экадо, Левалию, войны прошлого столетия, Имперский банк и очень высокопоставленных лиц, чей герб украшен пресмыкающимися (личные гербы Вальдоров гордо украшали ящеры — у Константа глядящий прямо на зрителя, у Эмирана влево, на вдовьем гербе Авеники его сдвинули в левый верхний сектор, младшие Вальдоры тоже так или иначе несли схожие намеки); люди посвященные почерпнули бы немало интересного о том, кто именно общался с Авеникой, на какие выгоды рассчитывал, что получил в итоге, кто может рассчитывать на благосклонность финансовых институтов, к которым она благоволила, а какие учреждения, напротив, вынужденно столкнутся с несколькими неприятными месяцами. Обычному любопытному обывателю куда интереснее было, какие модные дома Авеника считает достойными ее внимания, какие детали находит наиболее привлекательными на этой неделе. Костюм на ней был сделан из мягкой, струящейся ткани, в темноте самую малость поблескивавшей — искусственные волокна, вплетенные в шелк, самую малость поглощали свет, который потом испускали. Ткань мягко облегала ее тело — а Авеника была высока, стройна, двигалась (умышленно или в силу характера) неторопливо, отчего куда сильнее бросался в глаза ее рост, в чем-то непривычная для Вальдорана тонкость костей. Черный цвет шел ей меньше, чем цвета посветлей, вроде ненасыщенного розового, персикового или бледно-зеленого, и при этом заставлял обращать внимание: Авеника вдовствовала больше трех лет, была вполне удовлетворена этим статусом, распоряжалась привилегиями наилучшим образом, приобретала новые, а людей, сомневавшихся в их правомочности, устраняла очень ловко, иногда даже незаметно. Даже если она не все время находилась на переднем плане, забывать о ней не получалось: тут человек из не самого влиятельного рода вдруг претендует на какой-нибудь важный пост, а затем преуспевает к удивлению многих, обойдя куда более выдающихся, куда более значительных соискателей. А немного копни, и окажется, что давно и небезуспешно развлекал Авенику и радовал ее подарками; а немного поприглядывайся, и выяснится, что до этого долго ходил кругами и выяснял, что именно ей приглянется, что порадует северянку. Авеника не собиралась наполнять эту ночь ничем особенным. Несколько художников, в их числе и Зельда Леанон, предоставили объекты искусства для благотворительного аукциона. Авеника согласилась сделать вид, что покровительствует, поэтому ее личный герб красовался рядом с логотипом аукциона, который вдобавок к тому начинался с хвалебной речи в ее честь: как велика радость организаторов, что сама вдовствующая императрица обратила внимание, поддержала и даровала свою мудрость, бла-бла. В обмен на это организаторы пообещали ненавязчиво напоминать о ней во время других мероприятий и вне их; взамен на это Авеника через посредников пообещала дальнейшее покровительство при дворе, и стороны остались очень довольны друг другом. Едва ли ей так необходим был этот аукцион — и без него проводилась уйма других, самых разных направлений и охвата: поддержка ветеранов, детей, представителей самых разных профессий, начинающих художников и так далее, – так что остаться незаметным было куда сложнее, чем привлечь к себе внимание. И все же это был почти полностью лишенный идеологической модальности аукцион (свои, то бишь художники, поддерживали своих же, а помимо этого рекламировали себя и почти задаром получали возможность щелкнуть по носу менее удачливых соперников — без выяснения личных отношений никуда не деться), да еще посвященный умеренно благородной цели, то есть изначально не претендующий на чрезмерное влияние публики, которое запросто могло раззадорить злопыхателей. На аукционе выставлялись работы, приятные глазу, не пытающиеся установить новую веху в развитии искусства — то есть штуки из тех, которые хороши в гостиной средне-богатой семьи, в провинциальном музее, и то не в основной коллекции, или где-нибудь в лобби преуспевающего психотерапевта: нечто ненавязчивое, почти незапоминающееся. Возможно, привычный глаз заметит сестру этой работы где-то в другом месте, хотя ошибиться тоже легко. С другой стороны, где еще избавиться от этих работ, как не на подобном аукционе, где еще не напомнить вышестоящим о своем существовании, как не купив на нем что-нибудь. В качестве признательности организаторы аукциона предоставили Авенике прямой эфир без какой бы то ни было задержки, без рекламы и с парой дополнительных ракурсов: вообще трансляция шла с пятисекундной задержкой, достаточной для предотвращения оплошностей, ляпов или куда более значительных катастроф. Точно так же Авеника была избавлена необходимости вкушать рекламу, а заставки ограничивались куда более скромными вариантами. На боковом экране играл модный струнный квартет, вдоль трех стен стояли лакеи, регулярно срываясь, чтобы предложить еще закусок или выпивки, а гости Авеники охотно сплетничали, злословили и негромко удивлялись, как за это кто-то пожелал отдать такие деньги; кто именно стоит за тем творцом, что вокруг его работы завязалась такая борьба. Теодора Ревадион сидела в кресле по левую руку от Авеники, и рядом с ней стояли Нина Вальдори из младших Вальдоров и некая Амина Тонго, советник при посольстве Таниго. Не то чтобы они приятельствовали — на экране велась очень оживленная борьба за статую авторства Зельды Леанон, и обеим было очень интересно, кто именно отхватит куш. Леанон считалась умеренно талантливой, обладающей нюхом на нужных людей как среди покровителей, так и собственных сотрудников, и исключительно работоспособной. Разумеется, в Вальдери ей, иностранке, приходилось вдвойне несладко. Но: ей покровительствовала сама Теодора Ревадион, супруга императора, а вдовая императрица не имела ничего против ее поделок в собственных покоях. Авеника избегала смотреть на Теодору, а та делала вид, что почти не обращает на экран внимания. Нина Вальдори не скрывала подозрительности: кто-то из Таниго, обосновавшийся в гостиной Авеники, прибывшей для того, чтобы вступить в брак с Арианом, из Таниго? Ничего предосудительного, разумеется. Что торговые дома с иностранным капиталом (через третьи-пятые руки как раз пришедшим из Таниго) получают неплохие контракты если не в самом дворе, то где-то очень близко к нему — несомненно и это в порядке вещей. Что Авеника получает возможность поучаствовать в них, предоставляя в распоряжение неких таинственных советников, половина чьих гонораров оседала на ее счетах — об этом не за ее спиной говорить, разумеется, но и обустраивать интересы земляков так открыто тоже не должно казаться чем-то чрезмерным. Как следовало оценивать в таком случае внимание, оказываемое танигийцами Теодоре? К софе Авеники подошел Лансельм Сиггерд, один из близких друзей Эмирана. Что только делал в гостиной Авеники, спрашивается? Он поклонился Теодоре, опустился на колено рядом с софой. – Прекраснейшая из прекрасных, восхитительная, благословенная, несравненная Авеника, – начал он и заломил руки. – Вы озаряете эту ночь сиянием своей красоты, и ничто не сравнится с благоуханием, которое вы распространяете. – Желаете адрес моего парфюмера, Сиггерд? – немного приподняв бровь, поинтересовалась Авеника. – К чему мне незнакомцы, посторонние, чужие, если я тем самым буду лишен возможности наслаждаться каждой секундой вашего внимания? – патетично воскликнул Сиггерд, молитвенно сложил руки и простер их к Авенике. Она чуть наклонила в его сторону бокал и отвернулась. Сиггерд поправил экран на левом предплечье и встал. – Жестокая… бессердечная, – трагично произнес он и отступил. – Вы не позволите мне посвятить вашей красоте еще гимн? – Оставьте его для задрипанного театра в вальдерийской глуши, мастер, – ответила на это Авеника. Сиггерд склонил голову и отступил дальше, к нему подошел лакей и предложил напитков, затем подошли знакомые, и он принялся вполне оживленно обсуждать с ними прошедшее собрание совета при императоре, благо на нем произошло немало интересного. Даже Авеника прислушалась на несколько мгновений. Впрочем, она почти сразу перевела взгляд на экран: Зельда Леанон давала интервью одной из ведущих марафона, в котором рассказывала о радости из-за внимания, обращенного на ее работы, радость, что оно обращается в ощутимый вклад в благое дело, совсем немного о планах и о благодарности за возможность действовать во благо Вальдорана благодаря поддержке значимых лиц. Ее лицо сохраняло бесстрастное выражение, что-то насмешливое поблескивало и в глазах, а сама речь звучала слишком подготовленной. Интонации, выговор отдельных звуков — все выдавало в ней иностранку, и как-то слишком красноречиво ей удавалось благодарить самых разных людей, каковая изысканность казалась подозрительной для иностранки. Авеника криво усмехнулась и коснулась экрана на левом предплечье, пролистала сообщение, которое Сиггерд отправил ей только что, и удовлетворенно прикрыла глаза. Справа от нее завязалась оживленная дискуссия о том, насколько чокнутой выглядит Авиационная академия, что всерьез говорит о создании Института глубинного освоения космоса: «Глубинные технологии хороши только для исследовательских зондов» – «Невозможно толком исследовать экзосферу из-за метеоусловий, как можно говорить о глубинных исследованиях» – «Кто будет платить?» – Если Вальдоры всерьез увлекутся идеей, то из этого что-то да выйдет, – заметил Сиггерд. – А они собираются? – полюбопытствовал Танкред Инсгоф. Он был одним из несчастных, отвечавших за то, чтобы частные корпорации выглядели относительно независимыми и не связанными с правительством слишком откровенно, сам при этом являясь дальним родственником члена совета при императоре, поддерживающим со своим троюродным дядей и его детьми неплохие отношения. Авеника ощутила на своем затылке несколько заинтересованных взглядов, но предпочла не замечать их. – Можно сколько угодно спорить о сумасшествии этой идеи, но единственный ее недостаток лишь в том, что ее предположительно желают воплощать либо на двадцать лет раньше, либо на тридцать лет позже необходимого, – громко заявила Нина Вальдори. Теодора повернулась к ней. – Значит ли это, что я могу еще при моей жизни посетить эту орбитальную станцию? – спросила она. – Пассажирские полеты в мезосфере уже возможны, ваше величество, – с поклоном заметила Амина Тонго. – Если вы желаете, мы предоставим в ваше распоряжение наш стратоплан. – Вы рискуете стать персоной нон грата в Вальдоране, любезная, – заметил Ингосф. – Мало того, что вы пытаетесь предоставить в распоряжение члену императорской семьи летательный аппарат, не сертифицированный местными экспертами, так еще и позволить совершить такой рискованный полет без многолетней подготовки, да не кому-то, а супруге императора, матери будущего наследника. Эти стены допускают куда больше вольнодумства, чем соседние крылья, но и здесь не все легкомысленные предположения следует допускать. Авеника повернулась к нему, сложила руки на спинке софы, оплетя пальцами ножку бокала, и усмехнулась. – Танигийский характер подталкивает к рискованным предприятиям, – вкрадчиво произнесла она. – Не все предприятия, задуманные и воплощенные, приводят к успеху, но и успех оказывается оглушающим. Она мельком глянула на Тонго и снова перевела взгляд на Ингосфа. – С другой стороны, и Вальдоран думает о будущем схожим образом, – продолжила она. – Авиационная Академия разве не представляла на одном из симпозиумов эти плавающие острова? И разве не должны они плавать где-то на высоте в… Она повела рукой куда-то в сторону. Теодора улыбнулась мечтательно; Вальдори нахмурилась и ввела несколько команд на наручном экране. – Все там же, ваше величество. И все так же проект. Мастер-планов самого сооружения сколько угодно, предложений по тому, как всю эту дурь поднять на пятьсот километров, удерживать и сделать устойчивой — ни одного, – произнесла она. – Равно как и практическое применение. – И все же я хотела бы побывать где-нибудь на таком острове, – протянула Теодора и перевела взгляд на экран. На аукционе выставили что-то совершенно непохожее на статуи Зельды Леанон — очевидно, он перешел к последней трети, привлекающей куда больше внимания и содержащей наиболее интересные объекты. – Вот и практическое применение. – Сиггерд развел руками. – Отправиться туда, провести замечательный отпуск в небесах — разве не здорово? – Для этого достаточно круизного дирижабля, Лансельм, – заметила Дриенна Тиэм. – А если я хочу смотреть на солнце и звезды? – Закажите себе соответствующую инсталляцию, мастер, – скривилась Вальдори. – И вы можете представлять, что вы не только выше… – Она помахала пальцем в воздухе, указывая на тучи, которые практически никогда не рассеивались над континентом. – Но и где-то там. На Юпитере, например. Симуляции звездного неба составлены очень неплохо и могут конфигурироваться в зависимости от того, какая нулевая точка задается. – Ну да, сеть позволяет, – согласился Сиггерд. – И все же это было бы здорово. – И все же в этом нет смысла, кроме сомнительной ценности астрономических исследований и, возможно, туристических развлечений, – настаивала на своем Вальдори. – Еще оборона, Нина, – мягко заметила Авеника. Вальдори ощутимо напряглась, застыла, посмотрела на нее подозрительным взглядом, но склонила голову, то ли отдавая дань вежливости, то ли признавая свое поражение. – Еще то далекое будущее, когда подобные платформы могут служить транзитными площадками для космической промышленности. Ответом ей были снисходительные улыбки. – В конце концов, Башню возвести смогли, – сказала Авеника и снова повернулась к экрану. Она вытянула ноги, скрестила их в щиколотках и отпила коктейль, всем видом показывая: она закончила разговор. – И мы снова возвращаемся к таинственной власти то ли Вальдоров, то ли Храма, позволившей это. – Тонго обошла Сиггерда и других и встала за спиной Авеники. У той по лицу скользнула тень не очень благочестивых мыслей, немного поднялась правая бровь в сомнении, которое Авеника не стремилась скрывать, но и не настаивала на том, чтобы его заметили все. Тонго взмахнула лакею с напитками, взяла бокал с его подноса и с сосредоточенным видом уставилась на экран, показывая, что тоже не видит смысла в продолжении спора. Нина Вальдори — пусть из младшей, слабой ветви рода, но несколько раз входившая в алтарный зал Храма и, как бы странно это ни звучало, изредка испытывавшая, даже практиковавшая разные способности — одарила их обеих мрачными взглядами, но промолчала. Констант Вальдор, чье имя ни разу не было упомянуто в разговоре, хотя многие из присутствовавших косвенно заверяли остальных в своем почтении к императору, но куда в большей степени его матери и ощутимо меньше жене, полулежал в огромной кровати. На подносе рядом стояли чашка и чайник с успокаивающим чаем — что-то вроде священнодействия, от которого категорически не желали отказываться камердинеры, хотя Констант не испытывал ни в чае, ни в ритуале никакой нужды. Признаваться в этом он не хотел еще меньше. Так что чай в чайнике стыл, чашка оставалась пустой, а Констант смотрел на настенный экран. На нем транслировалось вручение очередного приза, покровителем которого якобы были они с Теодорой. Констант не знал ничего ни о цели фонда, его вручавшего, ни о том, на каком основании выбирали призеров. Он не сомневался, что когда-то то ли он сам читал, то ли Мира что-то такое объясняла ему, но вспоминать не желал категорически. Любопытнее было посмотреть, как живет город, о котором Констант знал, но где не был ни разу. Взглянуть на Башню со стороны, возможно даже подняться на дирижабле к Храму или хотя бы дворцу; посмотреть, какова она, когда ее не окружают облака. На экране начали сгущаться облака. Констант затаил дыхание. Он не только не отдавал команду вслух, но даже не дотрагивался до личного экрана-интерфейса. Более того, то, о чем он думал, даже и не формировалось ни в какую внятную команду, чтобы можно было сослаться на некие сверхумные алгоритмы, которые по изменению неких таинственных электрических полей способны расшифровать пожелания хозяина. И все же вот оно, его пожелание: изображение Башни чуть сдвинулось, стало чётче, более того — начали редеть облака. Констант не успел задаться вопросом, откуда именно возможность видеть ее, как справа на экране образовалась лента с несколькими вспомогательными экранами: некая гостиная, очевидно кают-компания на прогулочном дирижабле, еще на одном экране даже такому невеже, как Констант, удалось бы опознать мостик . Капитан просматривал метеосводки, борт-инженер изучал показания приборов, время от времени после светового сигнала звучало сообщение навигатора. Ночные полеты по Вальдери были популярны, хотя их старались делать как можно более редкими и разрешать маршруты подальше от Башни. Наверное, Константу повезло. Возможно, некие иные силы развлекались в Вальдери, чтобы именно в эту ночь именно этот дирижабль с оснащенными отличной оптикой внешними камерами был зафрахтован для этой прогулки. Констант нешуточно задрожал, когда экран разделился на две части: на левой все так же можно было любоваться Башней, на правой замелькали колонки текста — что-то о маршруте и собственниках. И снова весь экран заняло изображение Башни. Уже другое, правда; словно в насмешку над Константом, в правом верхнем углу высветились координаты камеры — внешняя наблюдательная на круге. Она обладала феноменальным разрешением, Констант даже поежился от обилия деталей, на которые ни за что не обратил бы внимания. Через пару ударов сердца у него застучало в висках, потому что вдобавок к этому изображение состояло из нескольких слоев — дюжина, не меньше, – и в зависимости от желания можно было изучить температуру, движение, освещение, что-то еще, чему он не мог подобрать определения. Затем изображение изменилось — перетекло в другое, причем с такой скоростью, что Констант взмахнул рукой и прижал ладони к ушам, в которых огромными молотами запульсировала кровь. Столик перевернулся, опрокинулся чайник, а Констант не заметил этого. Он смотрел на экран: словно подчиняясь его желанию, изображение одного из коридоров изменилось на комнату, в которой сидели, стояли, двигались люди — одна из гостиных Авеники. Теодора говорила с Ниной Вальдори, Авеника слушала оживленную беседу, почти спор Лансельма Сиггерда и еще двух людей, которых Констант не знал. И словно в насмешку, на экране проступили ссылки на два министерства, в которых эти двое очевидно служили. Констант сцепил руки и закрыл ими рот, глядя на экран с чувством, все быстрее приближавшимся к ужасу. И все же он успокоился немного и за шумом крови в ушах начал различать отдельные слова. Авеника, очевидно, слушала спор Сиггерда, чиновника из министерства обороны и советника одного из вице-министров о том, так ли необходима некая космическая станция. Трудно было понять, о чем они говорили, и экран не помогал более. Теодора и Нина обсуждали прошедший аукцион, его выручку, успех, и Констант понимал ненамного больше. Его сердце билось с такой силой, что его удары с болью отзывались в ушах и глазах. Констант сжался в комок и перепугался еще больше, почувствовав чей-то взгляд. С экрана на него смотрел Констант. Вроде похожий на него; словно в насмешку, эта фигура чуть потускнела, и проступило другое изображение — Констант, сидевший на кровати с подтянутыми к подбородку коленями, с руками, сжимавшими голову, со взглядом, в котором плескался страх. Они были похожи, как две капли воды — разве что у того, чуждого, с которым этот, из плоти и крови, отказывался себя отождествлять, кожа была чуть смуглее и румянее, волосы короче и увереннее взгляд. Тот Констант осмотрел комнату, и ему не понравилось, что он увидел. Особенно опрокинутый чайник и мокрое пятно на кровати. Констант недовольно посмотрел на — Константа, и тот скосил взгляд. С этим следовало и можно было что-то сделать, только что? Вместо объяснения у него перед глазами промелькнули какие-то нечеткие картины, и почти сразу столик вернулся в прежнее положение, и на него вернулись чайник и чашка. Через мгновение высохла и постель. На экран вернулась трансляция вручения той невнятной премии, неким дивным образом еще не закончившаяся, хотя по ощущениям до ее завершения оставалась пара номеров: началось комедийное представление, если судить по смеху в зале. Констант боялся смотреть в сторону чайника не меньше, чем не смотреть: в любом случае что бы он ни увидел, должно было вызвать у него шизофреническую реакцию. Если чайник и правда остался лежать на кровати в луже жидкости, то выходило, что Константу примерещилось это странное, ненужное и опасное чудо — но тогда и происходившее на экране было по крайней мере бредом. Но если чайник, пустой, стоял на столике, а постель и правда сухая, то примерещилось уже нечто другое, возможно даже, что до сих пор Констант галлюцинирует. Экран померк; Констант зажмурил глаза, боясь, что увидит на нем нечто совершенно не предназначенное для этого: например, что происходит на каком-нибудь пограничном пункте, или где-то на окраине Вальдарио, или что еще промелькнуло в его сознании. Открыл — экран оставался темным. Констант скосил взгляд на столик: чайник и чашка стояли на нем. Постель действительно была сухой. Констант сел, свесил ноги с кровати, дрожащей рукой отбросил одеяло, одернул подол ночной сорочки и пошел в ванную комнату. Его ноги подкашивались, сорочка липла к покрытому испариной телу, и непонятно было, что делать и у кого просить если не помощи, то хотя бы совета. Констант оперся обеими руками о раковину. Ему было страшно смотреть в зеркало: небеса знают, что он там увидит, возможно, снова того странного двойника, совершенно непохожего на него, очевидно осуждающего и при этом внимательно наблюдающего. Умывшись, тряхнув головой, чтобы избавиться от капель, Констант не удержался, посмотрел в зеркало: это было бесспорно его отражение — бледный, испуганный, растерянный юноша с мокрыми бровями, слипшимися ресницами. И кроме него отражалась только знакомая ванная, ничего больше. Эта трансляция, напугавшая Константа до полусмерти, развлекала Талуина Уно. Точнее, помогала убить время до прихода одного знакомого. Дело было за полночь, он договорился о встрече подальше от прокуратуры, собственного дома и Башни. Знакомому Талуина предстояло выбраться из нее и по возможности незамеченным добраться до бара. Место это было укромное, неплохо защищенное, в нем не смотрели с осуждением на крой униформы и хорошо понимали значение слова «конфиденциальность». Уно пил пиво, смотрел, как на экране начали дурачиться награжденные, и к ним присоединялись остальные, краем уха слушал ведущих, благодаривших всех подряд, а особенно Вальдоров, оказавших бесспорную поддержку — узнать бы еще, в чем конкретном она заключалась, кроме возможности использовать герб. На наручный экран он старался не смотреть, отлично понимая, что знакомый едва ли считает встречу с ним первоочередной задачей, особенно если предположить, что его события, которыми Уно занимался далеко не первый год, затрагивают с особой силой. Трансляция премии сменилась панельной дискуссией. Уно поморщился и переключился на экран. Знакомый не давал о себе знать, не отправлял сообщений о том, что не может прийти по каким угодно причинам: задержали на службе, сослуживцы подозрительно отнеслись к тому, что он возжелал провести свободное время не в библиотеке Храма или около алтарного зала, а где-то в городе. Священники, разумеется, не вели безупречно благочестивый образ жизни, напротив, знали, где в Вальдери можно хорошо развлечься, да еще и были в большинстве своем вполне состоятельными. С этой стороны Уно мог и прогадать, предлагая обычный в принципе бар — немалым был шанс, что Дедрик Таринн и Нора решит счесть это место несколько примитивным. Но при этом едва ли так важно было, где именно обсуждать дела, если самой главной приправой была возможность говорить почти открыто, не боясь, что вышестоящие смогут узнать, что именно они обсуждали. Что-то едва уловимое скользнуло по коже Уно — под левым ухом, по шее вниз, как будто какое-то небольшое животное осторожно царапнуло и тут же отдернуло лапу. Уно, не шевелясь, не глядя в ту сторону, откуда кто-то давал о себе знать, смотрел на экран. Гости (вроде умеренно высокопоставленные чиновники) обсуждали тюремную реформу, и Уно совершенно не желал знать мнения не связанных с этой областью напрямую людей. При этом оглядываться, определять, кто смотрел на него, он не желал еще больше. Благо это и так было очевидно. Дедрик опустился за стол, коснулся контактной панели в центре, нахмурился, изучая меню, тут же засветившееся над столом, затем коснулся строчки с пивом. – Я угощаю, – сказал Уно, все еще не глядя на него. – Все ли так плохо, что ты готов на такие жертвы? – пробормотал Дедрик. Он не нуждался в ответе, и Уно отлично понимал это. За их столом установилась тишина. В ней не чувствовалось напряжения; радости, впрочем, тоже. Уно обратился к Дедрику, не чувствуя уверенности, что тот откликнется на его приглашение. Оказался неправ, и это напрягло его куда сильнее. Они не говорили прямо, разве что Уно заметил мимоходом, что сеть ведет себя не очень понятно и, может быть, рядовой храмовый служка, не только проводящий треть своего времени на техническом этаже, а половину другой трети в подземных залах, не может не интересоваться происходящим, на что Дедрик буркнул, что сейчас это время значительно увеличилось, в том числе и за счет сна. Логично было предположить, что ради этой встречи Дедрик вынужденно жертвовал еще несколькими его часами; Уно предсказуемо тоже. К чести Дедрика, у него хватило времени, бодрости, соображения, чего угодно еще, чтобы избавиться от храмовых знаков отличия. Опознать куртку все еще было возможно, но — если всматриваться. Уно повернулся к нему, устроился на стуле поудобнее, отпил пива. Дедрик сосредоточенно изучал закуски. Он был скуласт, широкорот; светло-русые волосы отросли почти до линии челюсти, Дедрик заложил их за уши, но пара прядей свисала на лоб. Дедрик не брился как минимум два дня, и вокруг глаз от усталости проступили морщины. Его руки — крупные, как и он — безвольно лежали на столе, хотя даже в таком положении не казались слабыми. Дедрик поглядел на экран, затем мельком на Уно и снова уставился в меню. Похмурившись немного, он два раза тыкнул в меню и откинулся назад. – Город все еще полон всей этой шелухи? – глуховатым голосом спросил он, глядя в потолок. – Эти празднества закончились, – ответил Уно, голосом выделив «эти»: мол, то, на что намекал храмовый служитель, что имело первостепенное значение для него, читай ритуал вокруг совершеннолетия императора, давно отзвенело, но и сейчас город сложно назвать спокойным. Дедрик никак не отреагировал, не дал знака, понял ли, согласен или нет. Он огляделся, посмотрел на экран за барной стойкой, хмыкнул, бросил взгляд на бокал, стоявший перед Уно, криво усмехнулся и уставился на руки. – В Вальдери вообще празднества когда-нибудь прекращаются? – полюбопытствовал он. Ответ не требовался: Уно только и пожал плечами. Он коснулся наручного экрана, проглядел сообщения, набрал два коротких ответа и скрестил руки на груди. – Не чаще, чем в одном прекрасном зале в вашем великолепном заведении велеречия во славу Небес, – все же ответил Уно. Дедрик хмуро посмотрел на него, вздохнул, сдерживая зевок. Официант принес пива. Дедрик пробормотал благодарность и взял бокал. Уно поднял свой. – За праздники, в которых тебе позволено принимать участие, – произнес он. Дедрик закатил глаза. – Когда ты говоришь о наших праздниках, я понимаю, что чувствуешь ты, когда я начинаю указывать тебе, как следует вести расследования, – со смешком признался он. Уно вопросительно поднял брови. Дедрик пояснил: – Это обременительно. Приходится влезать в робы, весящие… много. Еще и тиары. Еще и эти сценарии. Еще и… Он замолчал. Много о чем можно было рассказать, особенно человеку, слушавшему с интересом. Или делавшему вид, по Уно трудно определить, действительно ли он внимает или притворяется, преследуя какие-то свои цели. Например, что ритуальные одежды весили очень много, иногда до половины веса служителя. Некоторые перестали быть ритуальными четыре-пять поколений назад и превратились в объект искусства, историческую реликвию — превратились бы, следует уточнить. Некоторые из комплектов можно было оценить в годовой доход преуспевающей семьи, и любой нехрамовый историк отдал бы левую руку (если он правша) и половину какого-нибудь парного внутреннего органа за возможность изучить с лупой такую робу, но Храм надежно хранил свои сокровища вдали от посторонних. Но даже не это оказывалось существенным для Дедрика: по его ощущениям и по туманным признаниям других, участвовавших в храмовых празднествах, выходило, что тяжело не только и не столько носить на себе эти тяжелые одежды, но и переживать нечто, возникавшее, когда тебе помогали облачиться в них, а потом ты входил в алтарный зал. Эти ощущения оголяли твои чувства, усиливали какие-то сокровенные мысли, затем глушили их и наполняли твое естество совершенно иными переживаниями, не имевшими ничего общего с твоей личностью, с твоими приятелями, как ты их знал. Ты словно растворялся в чем-то, лишенном границ, чему почти невозможно было подобрать слова. Ты проходил служение, в котором сценарий оказывался далеко не главным, исполнялся совсем не так, как ты представлял, и иногда казалось, что после того, как все закончится, понадобится не один день, чтобы восстановиться, вспомнить себя. Но как только ты снимал робу, исчезало и это ощущение. Словно и не было ничего, словно не происходило нечто особенное, словно ты никогда не забывал, кто и что ты есть. И еще эта уверенность, что ты можешь творить нечто особенное — например, кипятить воду, двигать мебель, в считанные секунды сжигать кипы бумаг, плавить металл или что-нибудь в этом роде. – Расскажи лучше, как ты ловишь преступников. Врываешься в дом, заламываешь руки, требуешь признаться в преступлении, а затем швыряешь в тюрьму. Так? Уно тихо засмеялся. – Вкратце более или менее, – охотно согласился он. – Не считая некоторых деталей. Они усмехались, пряча лица за бокалами, затем оба, не сговариваясь, повернули головы к экрану. Дискуссия продолжалась; присутствовавшие энергично спорили, но, кажется, держались в рамках приличия, не собирались бросаться друг на друга с кулаками. Ведущие задавали вопросы, хотя их речи по длине, интонации и жестикуляции куда больше напоминали программные выступления мелких политиков на каких-нибудь предвыборных мероприятиях. Что Уно и заметил. Дедрику были куда более любопытны спецэффекты — ближе, понятнее, сделаны неплохо, но объектов для критики находилась вражья уйма. Чем он и Уно занимались добрых полчаса, пока им принесли еду, пока они ее поглощали. – Вообще, должен признаться, как бы ни пытались вот эти, – Уно кивнул в сторону экрана, имея в виду СМИ разного пошиба, возможно, политиков, наверняка обывателей, – убедить нас, что вы существуете больше вопреки желаниям общества и чтобы потакать собственному тщеславию, кажется мне, что ваше значение очень сильно недооценивается. Умысел, Дедрик? Чем меньше на вас обращают внимание, тем проще твоему народу заниматься своими делами. – Не могу не восхититься тем, как глубоко ты понимаешь, как тонко ты чувствуешь нашу механику, Талуин, – отозвался Дедрик, напустив на себя торжественный, мрачный вид. Уно опустил глаза в притворной скромности и поднял бокал. Дедрик сделал большой глоток. Помолчав, Уно отставил бокал, а затем отодвинул его. Покосился на экран за спинами барменов, поправил наручный, который тускло засветился, реагируя на прикосновение. – Если говорить о вашей механике, Дедрик. Она… – Уно сжал правую руку в кулак, снова выпрямил пальцы и принялся изучать их с сосредоточенным видом. Наконец он продолжил, не сомневаясь, что Дедрик внимательно следит за ним, возможно даже понимает, что именно за вопрос последует: – Она ведет себя, как обычно? – О какой механике ты говоришь, друг? – вкрадчиво поинтересовался тот. Уно развел руками, всем видом говоря: ты понимаешь в этом куда больше моего, и я приму любые твои объяснения. – Расскажи мне, что заметил ты, и я объясню тебе, что вижу, – внимательно глядя на него, предложил Дедрик. Его голос звучал почти безразлично — ровно настолько, чтобы не заставить Уно думать, что после такого маневра Дедрик уверился в том, что ему ничего интересного не сообщат. – Я почти уверен, что с сетью связаны кое-какие действия… – Уно замолчал, обдумывая это слово. Оно не понравилось ему, и он поправился: – События. Уверен, что за ними стоит нечто куда большее, чем один-два субъекта. – Преступника? – уточнил Дедрик. – Подозреваемых, – поправил его тот. – Или группы подозреваемых. Мы живем и функционируем в правовом государстве, и никто не может считаться преступником, пока не признан таковым уполномоченными на такие решения органами. Дедрик скептически поднял брови: ему совершенно ни к чему была эта лекция. Куда важнее было понимать, что именно стояло за словами Уно. Все-таки происходило нечто, до такой степени необъяснимое простыми техническими терминами, что приходилось прибегать к сокрытому, где-то сверхъестественному. Будь сам Уно уверен в том, что прав в расследовании (что бы это ни было, куда именно его ни направило руководство), наверняка не счел необходимым настаивать на терминологической точности, особенно помня, что Дедрик думал о том, чтобы выбрать тот же путь. Уно не знал в точности, что за мысли занимали Дедрика, употребил ли он сознательно это слово, особенно если учитывать, что одно время был полон желания бороться за справедливость в прокуратуре, почти как Уно. Следует ли расценивать само его присутствие как готовность помочь или банальное любопытство: существует ли нечто в этом мире под Семью Небесами, ужасное настолько, что даже сверхъестественные силы принимаются в расчет, для чего требуется мнение людей, готовых объяснить происходящее с их учетом. При этом Уно отлично понимал, что Храм, как ни подчеркивал свое стремление существовать где-то далеко и отстраненно от обычного, мирского, все же обладал куда более значительным влиянием. В первую очередь — в архитектуре сети. В любых моделях, связанных с ее функционированием, учитывались некие таинственные факторы, которые не без оговорок предоставлял Храм, и по каким критериям они выделялись, объяснить не мог никто в прокуратуре, а Храм высокомерно игнорировал любые попытки потребовать более детальных объяснений. При этом факторы в зависимости от рассматриваемого дела могли отличаться очень сильно, и привычной логики за их выделением не наблюдалось. Свои сомнения по этому Уно мог подтвердить под самой страшной клятвой, и даже привычный, экзистенциальный страх перед Храмом не стал бы ему помехой. Только все эти соображения едва ли помогали в расследовании, а Уно очень хотел преуспеть в нем. Дедрик ждал. – Скажи-ка. Ты не замечал искажений в функционировании сети? Обычно в ней очень легко проследить любые пути. Очень трудно не оставить в ней отпечатков. – Уно подался вперед, оперся о стол, пристально следя за Дедриком. – Все, что однажды случается в сети, остается в ней навсегда, для любых событий можно установить координаты, траектории, что угодно еще. – Объясни мне, что ты понимаешь под функционированием сети, – ухмыльнулся Дедрик, – и я соглашусь или не соглашусь с тобой. Мы живем и функционируем в архитектурно крайне неоднородном пространстве, и ничто не может быть признано верным только потому, что до этого инженеры не создали соответствующих моделей. Уно невольно засмеялся. Он поднял бокал, признавая, что встречный ход Дедрика уместен и приемлем полностью, а его поведение иначе как самонадеянностью не назовешь. Он попытался объяснить: – Есть некие процессы, которые мы привыкли принимать как данность. Как если бы кто-то когда-то решил, что сеть должна существовать так, а не иначе, установил, что наиболее приемлемы все эти максимы о кратчайших путях, минимальном количестве разветвлений, допустимой ширине канала и так далее. Они устраивают нас, но никто и никогда не думает, отчего так, а не иначе. Точно так же все институты… – Уно отвел глаза, обдумывая, что допустимо сказать дальше, что Дедрик примет, а от чего может прийти в негодование. – Все они, а помимо них Храм принял это как данность и никогда не задумывался о том, имеют ли смысл все эти предпосылки. Дело в том, что они были просто навязаны нам, и неизвестно, так ли эффективны они, как нечто другое. Не знаю, пишут ли об этом повести, или исследуют философы, но допустим. Они не противоположны привычным, а — просто другие. Но именно поэтому их трудно принять. Дедрик хмыкнул. – Ты до такой степени осторожен, Талуин, что боишься произнести хотя бы одну фразу, которая бы обозначала нечто определенное. Он откинулся назад и скрестил на груди руки. Уно покачал головой. – Назови это профессиональной привычкой. Я завишу от обстоятельств, как ты сам понимаешь. Где-то нужно быть предельно точным, где-то предпочтительны минимально оскорбительные фразы. Но если ты настаиваешь, спрошу. Все ли в порядке с глубинными алгоритмами сети? Прости, я не имею никакого доступа к тем структурам, которыми ведаете вы, поэтому применяю дилетантские термины. – Для дилетанта ты удивительно точен в выборе терминов. – Дедрик перестал улыбаться, стал очень серьезным. – Мы не можем понять. – Все привычные структуры исказились до неузнаваемости, но на быстродействии сети это никак не отражается, да? – продолжил Уно. Дедрик кивнул и отправил в рот кусок сыра. – И при этом если не присматриваться, не меняется ничего. – Разве только наблюдать за путями передачи пакетов с данными становится невозможно, – подтвердил Дедрик. – Для этого нет нужды обращаться за разъяснением к провидению, милый, – с усмешкой отозвался Уно. – Для такой милой безделицы, как рассеянная передача данных, существует немало приемов. – С твоей стороны очень мило показывать свою осведомленность, драгоценный, – широко заулыбался Дедрик. – Вот только то, о чем говорю я, отличается очень сильно от рассеянной передачи данных. Во втором случае ты можешь собрать их воедино на любом участке между пунктом отправления и целью. В первом — между этими двумя точками либо существует слишком много путей, либо не существует вообще. Уно напрягся. – Вот как, – произнес он. Голос его прозвучал очень выразительно, и Дедрик услыша: хотел бы я узнать что-то другое, признаться, что моего невежества в отношении этого пласта недостаточно, чтобы не понять, о чем ты говоришь, но что-то такое я и предполагал. – Скажи-ка, милый друг, а как велико ваше воздействие на сеть? Лицо Дедрика приняло восхитительно угрюмое выражение. Он допил пиво и отодвинул бокал. Подумав немного, активировал меню и заказал еще. – Ты служишь людям, любезный Талуин, – ответил он наконец. – Мы служим Небесам. Ты можешь считать, что угодно, но мы приходим с верой и утверждаемся в ней, что те материи, с которыми приходится работать, дарованы нам. Непознаваемы, если хочешь. Существуют не без вмешательства сверхъестественной воли. – Иными словами, в сети творится нечто, и вы не можете дать этому объяснения? – Иными словами, именно так. – И когда началось это нечто? – спросил Уно. Дедрик смотрел на него: Уно определенно уже задавал этот вопрос и уже получил на него ответ. Самому Дедрику было интересно, как далеко от этих ответов отстоят те, которые он может дать ему. Словно прочитав его мысли, Уно усмехнулся и прикусил нижнюю губу. – Император умер. Первосвященный и наследник вступили в контакт, чтобы подготовиться к коронации, и тогда что-то особенное ощущалось в сети. Уно нахмурился. Коронация? – После обряда все упорядочилось. Хм, успокоилось. – Дедрик пригреб волосы, опустил взгляд, задумался. Он не пытался сохранить хладнокровие, позволял Уно прочесть на его лице, что провел немало времени обдумывая все это. – Я, пожалуй, придержу язык и возьму обратно эти мои слова об упорядоченности. С той поры все становилось немного иначе. – Так? – Так. – И был совершен еще один обряд, в который был вовлечен все тот же… Он поднял брови и красноречиво замолчал. – Все тот же, – подтвердил Дедрик. – Беда в том, Талуин, что если исходить из этих временных пунктов, то и начаться должно было бы все если не в полночь, то где-то три-четыре часа спустя. – Не думаю. Только если упрямо игнорировать инертность сети. – Это началось куда как загодя. – Как только Первосвященный вступил с ним в контакт, чтобы обсудить обряд? – Это обсуждалось добрый год, – отмахнулся Дедрик. – В конце концов, неизбежный момент, все Вальдоры проходят через это. Нет, я не говорю о месяцах, Талуин. О днях. Сначала никто не обращал внимания, а потом невозможно было управиться. И да, когда благословенный и благословленный выходил из алтарного зала, произошли изменения, с которыми не то что невозможно было удержаться вровень, понять их трудно. Уно кивнул. – Скажи мне еще одну вещь. Ты, служащий в Храме, одержимый сетью, живущий для нее. Она может убивать? – Не сошел ли ты с ума, мастер Талуин? – скривившись, спросил Дедрик. – Я сталкиваюсь с непостижимостью сети, с невероятной архитектурой отдельных ее конструктов, но твой вопрос… Ты пугаешь меня. Все ли с тобой в порядке? Не слишком ли сильно влияет на тебя то, чем ты занят сейчас? Уно положил руку поверх его руки. – Ты сам сталкиваешься с непостижимостью ее структур, – произнес он тише, вкрадчивее, чувственнее, – ты только что говорил мне, что даже работающим с нею непосредственно не удается понять ее, как-то управиться с ней, так неужели ты пытаешься обвинить меня в том, что я отношусь с сомнением к моей собственной возможности понять ее? Он сжал руку Дедрика, поднес ее к щеке и прижал, затем легко поцеловал подушечку у основания большого пальца. – Или ты пытаешься убедить меня в собственном ничтожестве, чтобы полнее насладиться моим падением? – завершил он совсем тихо. Дедрик наклонился вперед. – Я одержим ею, мастер Уно, именно поэтому мне простительны такие заявления. Я пока ношу два рога на воротнике мантии и едва ли дослужусь до четырех. Четырехрогие все еще курируют технические уровни, но проводят в алтарном зале очень много времени, им открыто куда больше, чем простому служке вроде меня. Их бы тебе спрашивать, и я честно признаюсь, что хотел бы слышать и усваивать все, что высшие священники сказали бы тебе. Что не меняет простого факта. Я не понимаю ее, но знаю, что ты понимаешь в том, с чем мы работаем, еще меньше. Он ухватил Уно за запястье. – Скажи мне, отчего ты вдруг так захотел понять, чему мы служим? – спросил он. – Угадай, – усмехнулся тот. Дедрик долго смотрел на него. – Речь не просто о смертях, так? И эти убийства предполагаемо влекут за собой нечто… Уно взмахнул рукой. – Да пребудет благодать Небес с императором, – скороговоркой пробормотал он. Дедрик клацнул зубами. – Аминь, – послушно откликнулся он. Через двадцать с небольшим минут Дедрик допил пиво, и Уно предложил ему доставить до Храма. «Или хотя бы до Башни», – добавил он. Дедрик засмеялся. Уно обхватил его лицо руками и прижался лбом к его лбу. – Слышал я, что Храм с подозрением относится к желанию любого из вас обзаводиться собственностью. Будь то авто или квартира, не имеет значения, – прошептал он. Дедрик напрягся было, попытался отстраниться, но тепло чужого тела зажгло его. Он обреченно вздохнул и медленно облизал губы. – Он позволяет нам иметь желания, мастер Уно, пусть некоторые зазнайки уверены в обратном и пытаются обвинить в этом других, – шепотом же ответил он. – В таком случае разожги свое желание отправиться к Башне не на этих дурацких такси, а в удобном личном авто. Хотя нет, милый, заполыхай желанием провести немного времени в гостях у меня. Дедрик ухватил его за предплечья, сжал их со впечатляющей силой, затем ослабил хватку. – Я ведь соглашусь, Уно, но продолжу твердить свое. Я хотел бы помочь тебе в расследовании, потому что знаю, что ты всегда связан с убийствами, но не могу сказать ничего определенного. – Он криво улыбнулся и тряхнул головой. – Ты помог мне куда больше, чем я сам рассчитывал. Так ты примешь мое предложение? Дедрик кивнул. Очень просто было целовать двуличного Талуина Уно в авто, но как только распаленный Дедрик попытался прижать его к стене, Уно ударил его в живот и указал глазами на потолок. «Камеры», – мысленно пнул себя за нерасторопность Дедрик и отступил. «Камеры», – всем видом говорил Уно. Но спуститься с крыши до нужного этажа — дело нескольких секунд, пройти от лифта до двери, открыть ее, войти в квартиру, и в ней Уно удовлетворенно улыбнулся. Дедрик тряхнул головой, словно пытался избавиться от чар сомнительной чистоплотности, но сам начал расстегивать куртку. Отвратительно ранним утром — до такой степени ранним, что Уно и Дедрику не удалось поспать — они оба находились на кухне. Дедрик сидел в полудреме за столом, Уно стоял у автоповара. Нито благоразумно не высовывался из своей комнаты — или просто не хотел оказываться в непосредственной близости от храмового служки. – Сам по себе ритуал прошел не так, как ожидал Первосвященный, – неожиданно сказал Дедрик. Уно повернул к нему голову. – Ладно, необычно уже то, что инициировать приходится коронованного императора, – продолжил Дедрик, глядя перед собой. – Это не то, к чему готов Храм. Обычно такие обряды проводятся над некоронованными наследниками. Но даже это не объясняет невероятной активности сети. Уно поставил перед ним чашку. – Когда ты говоришь об активности сети, что именно ты имеешь в виду? – спросил он. Дедрик поднял на него острый взгляд. – То же, что и ты имел бы в виду, если бы говорил о сети как о чем-то потустороннем. – Если бы я говорил о сети как о чем-то постороннем, я предположил бы также, к примеру… к примеру возможность следить за возникновением материальных предметов из ничто. Скажем, существует некий тест в сети, а через некоторое врем я он превращается во вполне осязаемое нечто, да еще занимающее место в реальном пространстве в качестве листа бумаги. Возможно такое? – Откуда бы я знал, премудрый, – скривился Дедрик. – За ее интерфейсами следим далеко не мы. – Речь не об интерфейсах, Дедрик. Речь о том, что каждый раз рядом с некой аномальной деятельностью мы обнаруживаем трупы. И каждый раз патологоанатомы после первичного осмотра говорят о естественной смерти, но после детального осмотра и с привлечением куда более изощренных экспертов начинают заявлять что-то о нейронных аномалиях. Дедрик покачал головой. – Это куда выше моего понимания, – признался он. – Я соглашусь, что сейчас с сетью управиться почти невозможно, но я смотрю на нее совсем иначе, чем ты. Если ты хотел подтверждения, что нечто странное происходит в Вальдоране, ты получил его. – Во всем Вальдоране? – К нам начали поступать прошения о помощи и из пограничных районов, – подтвердил Дедрик. – Мне предстоит оправиться в Адальор, потому что их узел определяет подозрительно много ошибок. Это вполне может быть диверсия, сам понимаешь. Но и началось это в ту же ночь, что и совершеннолетие всемогущего императора. Первосвященный очень озабочен. Уно сдержался, не усмехнулся, когда услышал это «всемогущего императора». О Константе говорили многое: что у него нет собственного мнения даже на счет нижнего белья, что он во всем следует желаниям матери или дяди, что даже брак его был обустроен даже не наперекор его мнению, а вообще без малейшего внимания к нему. Так что эта древняя формула – «всемогущий император» – относилась к кому угодно, но не к тому юнцу, чьи портреты красовались на Башне и многих других зданиях. С другой стороны, именно вокруг дат, напрямую соотносящихся с ним, концентрировались самые странные события. Материализовались листовки, усиливались сетевые аномалии, случались смерти — хотя насчет последнего у Уно складывалось собственное мнение. – Твои слова заставляют меня бояться куда больше, – признался он, поднимаясь, обходя стол, кладя руки на плечи Дедрика и прижимаясь щекой к его щеке. Уно не боялся странностей, после многих лет в своем отделе научился относиться к ним, как к обыденностям: они случались куда чаще, чем предполагали обыватели. И все же он оценивал эти случаи как нечто совершенно особенное: они занимали все его мысли, не опускали, и когда он приходил домой. Ради них Уно готов был на многое сверх обязанностей. Признаться, он рассчитывал на некое прозрение от встречи с Дедриком: например, тот бы сказал ему прямо «колдовство», и в это было бы почти невозможно поверить, но это допущение легло бы в основу новых моделей. Увы, Дедрик сам был растерян. Уно предложил отвезти его к Башне. Дедрик яростно затряс головой: ни в коем случае. Понять его настроение было очень просто — Уно сам бы не хотел, чтобы его видели в компании кого-то из Храма. И все же следовало искать иных путей. Если с Храмом не получалось, то можно было попытать счастья у человека, находящегося с ним в почти не враждебных отношениях. У архуса Финниана Артрира и Вальдор.