Враг коленопреклоненный-2

Башня давно считалась самой главной достопримечательностью не только Вальдери, но и всей империи, ее символом, средоточием. Как только ни ухитрялись туристы ее фотографировать: издалека и вблизи, с высоты какого-нибудь трехсотого этажа, почти полностью высунувшись из окна прогулочного дирижабля. Или запустив дрон, который поднялся бы куда выше, и тихо молясь не столько Небесам, сколько их извечному врагу, чтобы охранные системы не заметили и уничтожили его, прежде чем он обеспечит хозяина несколькими десятками минут сногсшибательных изображений. Собственно, с обзорной площадки любого из небоскребов Башня выходила отлично. Не мешала даже привычная для Вальдарио и большей части Вальдорана погода — тусклая, сырая, промозглая: дождь сменялся туманом, тот разбавлялся сырым ветром, и воздух насыщался гадкой влагой до такой степени, что невозможно было определить, шел ли дождь или все же нет. Это воспринималось как нечто совершенно естественное, подходившее как нельзя лучше к городу, состоявшему, казалось, только из камня, металла, стекла и иллюминации. Вальдери был наполнен светом, самыми разными его цветами и оттенками; фонари, прожектора, рекламные экраны изобиловали, так что за ними почти невозможно было разглядеть обычные поверхности. Светились стены, мосты, эстакады; мерцали разметки улиц и тротуаров (если кому-то кроме туристов взбредет в голову воспользоваться еще и ими по прямому назначению, такая светящаяся, сообщающая информацию о погоде, дорожном движении, интересных местах или предупреждающая о необходимости быть осторожным разметка оказывалась неплохим подспорьем для не очень знакомых с городом людей). Горели окна, переливались кислотно-яркими красками экраны. И надо всем этим клочьями, хлопьями, бесконечными непроницаемыми полотнами, огромными горами возвышались тучи — они не рассеивались никогда. Из-за них, из-за постоянной изморози ли, но и освещение, каким бы ярким его ни делали, тоже тускнело. Ожидаемо световая оргия не прекращалась и на высоте полукилометра, и еще выше. Крыши домов давно уже использовались в качестве транспортных доков: на них приземлялись пассажирские или транспортные авто, части крыш могли использоваться в качестве обзорных террас или их занимали рестораны и кафе. Вальдери неумолимо стремился вверх, в бесхитростности своей полагая, что коль скоро Вальдоры — их Вальдоры — оказались способны возвести в свою честь такое сооружение, то и им нечто подобное будет по плечу. Вальдоры, впрочем, словно в насмешку над самыми предприимчивыми придумали этот круг. Кто только знает, зачем он, что в него запихнули, кроме бесконечно преданной Вальдорам дворцовой гвардии, но — только для гвардии огромный бублик высотой в несколько этажей, болтающийся почти вровень со дворцом? Да и существовал ли он, заявляли кое-какие твердолобые экземпляры: с точки зрения физической это невозможно — колдовство, что ли; то расплывчатое нечто, что представляют народу наиболее ушлые фотографы — это иллюзия, легко создаваемая с помощью мало-мальски обученного алгоритма с элементами разума, и смысла в этой баранке никакого. Разве что защита дворца и Храма, что тоже не выдерживает критики: совершенно очевидно, что самой оптимальной защитой было бы разместить их на горизонте, а не возносить на недосягаемую высоту. И — Храм позволяет кому-то постороннему охранять себя? Круг, впрочем, оказывался эффективен, когда чье-нибудь любопытство становилось слишком назойливых. Это касалось прогулочных дирижаблей: профессиональные пилоты были очень хорошо знакомы с кодексом законов о навигации во всех стихиях и категорически отказывались рисковать лицензией, но летательными средствами брались управлять любители, и они как раз упрямо стремились подняться еще выше, чтобы собственными глазами увидеть, что за круг такой, правда ли у него особенное поле, притягивающее к себе все живое, или это придумки пропаганды. И существуют ли вообще эти конструкции где-то поверх облаков. Такие смельчаки словно на невидимую стену наталкивались — не в том смысле, что летательное средство не способно было подняться выше, а в том, что навигационные алгоритмы внезапно давали сбой, автопилот начинал исполнять очень недвусмысленную программу «спуститься, вернуться на исходную базу, заблокировать выходы в ожидании полиции». В информационных изданиях такие случаи поминались, но в очень невнятных терминах: в связи с несанкционированным использованием воздушного пространства были применены защитные алгоритмы, приведшие к преждевременному завершению полета. В зависимости от положения дерзкого пилота дело могло ограничиться очень крупным штрафом, но даже в таком щадящем случае с преступником (скорее, оступившимся) могли случаться некие незамысловатые неурядицы вроде ограничения доступа к разным привилегиям, невозможности подняться выше по служебной лестнице или что-то в этом роде. Вопреки самым дурацким заявлениям о фантасмагорической природе с целью напугать подчиненных посильнее, она существовала, эта конструкция. Куда меньше времени, чем Башня, разумеется, и даже меньше, чем отдельные уровни дворца или Храма. При этом она утвердилась в сознаниях обитателей как нечто неотъемлемое и исключительно важное. Во-первых, сколько помещений освобождалось внутри дворца для гостей, прислуги и прочих удовольствий. Во-вторых, предположительно его охрана упрощалась, хотя на этот счет не существовало однозначных подтверждений. Опровержений, впрочем, тоже: не так чтобы очень просто было придумать некую операцию, которая позволила бы совершить худо-бедно успешную атаку на него, в которой проявились бы все свойства Круга. Высшие командиры гвардии именно так это преподносили, хотя инцидентов насчитывалось хорошо если пара случаев за все полтора века его эксплуатации. Подданные могли знать очень неплохо, что добраться до круга — дело безнадежное, но пытались. По закону случайных чисел кому-то почти удавалось, чему командиры отчасти радовались: иногда специально подпускали смельчаков поближе, чтобы потом отработать внутригрупповое взаимодействие, проверить новые защитные системы или юстировать алгоритмы. Правда, даже если предположить, что некто невероятно удачливый, ходящий в любимчиках у Семи Небес, все же доберется до поверхности круга, дальше-то что? Он был совершенно унылой, утилитарной конструкцией с почти полностью глухими стенами. Дело было даже не в том, что на окнах решили сэкономить: с учетом стоимости самого круга сумма в промилле от процента погоды не делала совершенно. В них просто не было необходимости. Из-за яркого освещения едва ли в окнах было видно что-то кроме прожекторов. Наблюдать за небом было еще более бессмысленно: его почти всегда скрывали облака. Следить за обстановкой вокруг — с этим куда лучше справлялись камеры, которых во внешних стенах было установлено очень и очень много. Так что экраны отображали окружающую действительность куда лучше и надежнее, да еще и предоставляли возможность выбирать степень ее отражения: реальное, термическое, ультразвуковое, совмещенное, – что в случае с дворцовой охраной было куда важнее. Внешние корпуса Круга содержали немало других сюрпризов: в них все же были обустроены люки, которые могли использоваться и для того, чтобы выдвинуть оружие. В нижних уровнях расположены посадочные площадки. Часть установленных на самом верху приборов можно было использовать и в научных целях. Сутки работы на таком эрзац-телескопе обходились той же академии в очень внушительную сумму — она упрямо находилась раз за разом, потому что результаты таких наблюдений оказывались впечатляющими: поднять наблюдательные приборы на такую высоту, обеспечить великолепными интерфейсами, да еще и расположить в самой близи от крупнейших узлов сети — об этом только мечтать можно! Ориентировались ли архитекторы и инженеры изначально на такое применение или это доделывалось потом, тактично замалчивалось; в любом случае, Круг был известен еще и поэтому. Разумеется, такое направление эксплуатации совершенно не значило, что ученые допускались непосредственно на него — ничего подобного, просто получали доступ к инструментам наблюдения, могли дорабатывать их собственными алгоритмами (с учетом требований безопасности и так далее), но делали это исключительно из своих лабораторий. Так что чужаков на Круге быть просто не могло. Сам он умышленно или потому, что на иное фантазии не хватило, был почти полностью отдан гвардии. Почти — потому что на нем служили технические работники. Эти две службы пересекались только по крайней необходимости: гвардейцы относились подозрительно к любому человеку, не бывшему одним из них; техники остерегались их из-за паранойи и не на пустом месте сложившегося убеждения, что гвардейцы — это люди, обладающие сверхъестественными способностями. В принципе, собственная техническая служба гвардии была очень неплоха, если не сказать большего, но кто-то должен был обслуживать все те приборы, которые размещались во внешних и внутренних стенах Круга, обеспечивать безупречную работу линз и зеркал и так далее. Для удобства обеих служб на Кругу были и казарменные отсеки — точно так же изолированные друг от друга. Понятно, что и гвардейцы и техники предпочитали отправляться домой в свободное время: делов-то — добраться до лифта в Башне, спуститься вниз до первой пассажирской площадки, и вот он дом, милый дом. Не всегда это бывало возможно, так что за каждым человеком, служившим на Круге, закреплялась своя капсула отдыха. Были на нем комнаты отдыха, столовые, спортзалы и все прочее, и они по понятным причинам активно использовались. В одной такой комнате интерактивного отдыха стояла полковник Брангон и угрюмо смотрела на два трупа. Медики проводили первичный осмотр трупов; техники из своих изолировали экраны. Капитан Бруно встал рядом. – Полковник, – негромко сказал он, пристально следя за ней искоса: мрачная физиономия Брангон способствовала развитию самых нехороших мыслей, связанных в том числе и с перспективами собственной карьеры, – фильтры на входящих каналах не показывали никакой подозрительной деятельности в последние сорок восемь часов. Лейтенанты Улард и Леклар пришли к нам чистыми с блестящими характеристиками и за все те жалкие полтора года не были замечены ни в чем предосудительном. Неплохие ребята были, надежные. Записи экранов мы пробежали, но и на них ничего предосудительного. – Фильтры по всему Кругу? – сквозь сжатые губы процедила Брангон. – В этом секторе мы сейчас проверяем их еще раз, я посадил мою семерку за это, чтобы они глазками смотрели и ушками слушали. С этими чокнутыми сетями сейчас по всему кругу никаких маяков не срабатывало. Брангон медленно подняла взгляд, обвела стены вверху на стыке под потолком, сам потолок. Расположение камер она уже посмотрела на схеме помещения и не могла разглядеть ничего предосудительного вроде заклеенных окуляров. Это не значило, что камеры работали все то время, которое Улард и Леклар находились в комнате. Возможно, лейтенанты выбрали режим тренировки или игры, в котором не было нужды активировать все камеры, достаточно было сенсоров на экранах или в шлемах. Возможно, один из них занял комнату, чтобы почитать, потрепаться с приятелями вне Круга или что-нибудь в этом роде, а другой присоединился к нему немного позже, и тогда активированы были только их наручные экраны — если, разумеется, вообще активированы. Кстати, сами экраны. Бруно сообщил ей, что они помещены в изолирующую коробку и заперты в сейфе. – Мы не рискнули проверять их на компрометацию, полковник, – помявшись, признался он. – Кто его знает, что за странный вирус бродит тут. И… кто его знает, что уничтожится или повредится, если взяться за извлечение данных в неподготовленном помещении. Медтехники упаковывали тела в мешки, периодически поглядывая в сторону Брангон. По идее, это происшествие при должной сноровке, настойчивости и покровительству Эмирана Вальдора можно было бы представить как несчастный случай или ЧП из менее значительных. Какая-нибудь психологическая каверза, или что-то такое. И тогда ни министерство обороны, ни совет при императоре не узнают ничего сверх минимально необходимого. Самой Брангон это будет стоить пары наград и премий, но и они наверняка компенсируются впоследствии как-нибудь. Тем более ЧП случались с удручающим постоянством, это было частью службы, каждый, поступавший на нее, отдавал себе отчет, что она только кажется безобидной: носи себе красивые мундиры, стой с каменной физиономией у парадного входа, и будет. На самом деле Вальдоры всегда были объектами происшествий от вполне безобидных до опасных, а с учетом определенного легкомыслия того же Эмирана, любившего выбираться из Башни, иногда приходилось развлекаться особенно усердно. Да что там, сама Брангон, тот же Бруно, стоявший рядом, попадали в передряги, после которых восстанавливались не одну неделю. Гвардия могла похвастаться куда более лучшей статистикой дееспособности личного состава, чем, например, на границе, проходящей по Миллийским горам, но это не значило, что цифры были близки к идеальным — совсем нет. Именно попытаться и скрыть происшествие Брангон сделать не могла. Она еще раз посмотрела на совсем короткий ролик секунд в двадцать, не более: лист бумаги, в самом верху которого можно разглядеть герб Константа Вальдора, ниже — уже известный призыв во имя древних, великих предков восстановить справедливое и прекрасное государство. И обращение в самом верху, словно просьба о благословении от имярек: «Константу Вальдору». Лист бумаги истлел на глазах, от него не осталось ничего вообще. Наверное, лучший анализатор воздуха не смог бы определить предположительный состав этого листа с точностью выше семидесяти процентов. Возможно, если изучить под микроскопом каждый миллиметр одежды жертв, можно будет сказать нечто более конкретное, но и на это Хельма не рассчитывала. На первый взгляд, листовка походила на те экземпляры, с которыми ей уже приходилось иметь дело, хотя едва ли была точной копией каких-то прошлых образцов. По справедливости тут следовало сделать многое количество оговорок: составлять ее могла та же группа лиц, но едва ли одно лицо, или листовка вообще могла быть обработана дополнительно алгоритмом, чтобы создать видимость подобия. Или отличия? – Все на выход, – коротко распорядилась она. – Я опечатываю комнату. Каналы сети перерублены? – Так точно, полковник, – тут же отозвались сразу два техника. Через три часа Брангон сидела у себя в кабинете, медитируя на настенный экран. Он наконец зажегся, она сложила руки перед собой на столе, который был предусмотрительно расчищен почти полностью. Наручный экран она тоже деактивировала, не без основания подозревая человека, с которым собиралась говорить, в чрезмерной внимательности. Наверняка он и его коллеги будут секунду за секундой изучать запись этой беседы, потому что она сама собиралась делать именно это. Талуин Уно, появившийся на экране, думал точно так же, если судить по непривычно пустому столу. Даже экран был снят с предплечья, и на лице царила безмятежная, не выражающая ничего улыбка. – Я был почти уверен, полковник, что вы живете там высоко удушающе скучной жизнью. Тренировки, семинары, тренировки, тренировки. Служба. Оставшиеся пять минут — здоровый сон. А гляди-ка, – произнес он. – Как я понимаю, вы успели ознакомиться с пакетом, который я отправила вам, – сурово ответила на это Брангон. – Меня не может не радовать, что он привел вас в такое замечательное расположение духа. – Он всего лишь в очередной раз подтвердил, что для подобных случаев никакие помещения не являются недоступными. Никакие люди, подозреваю, тоже. Я, впрочем, очень благодарен вам за тот короткий видеоклип, который вы мне отправили, и за вашу записку. Это все — очень ценные сведения. Уно стал очень серьезным к концу своей тирады. Это расположило к нему Брангон — самую малость. После долгих размышлений Брангон сообщила в записке, что письмо, подобное этому, – не первый случай. Гвардейцы докладывали ей о подозрительных самоуничтожающихся объектах, существовавших слишком мало времени в поле зрения наблюдателя, что очень часто препятствовало удовлетворительному их фотографированию. Тут Брангон лукавила: у нее был архив из нескольких десятков клипов, на которых эти самые объекты были зафиксированы — камер-то в Круге была установлена совсем не одна. Говорить об этом Уно она была готова. К примеру, если он добьется у начальства разрешения на ее допрос, но даже в таком случае она вполне правдоподобно могла бы сослаться на первые случаи, когда листовки появлялись, их успевали читать и даже перечитывать, удивлялись, несли ей, и уже в ее руках они осыпались пеплом. – Я должна заверить вас, мастер Уно, что еще в прошлом месяце составляла характеристики на них обоих. И я на сегодняшний момент могу повторить все то, что сказала в них. Это были надежные, преданные делу и команде люди. Они приносили присягу, мастер, и делали это с четким пониманием и осознанием того, что именно и почему собирались делать всю жизнь. – Брангон помолчала немного. – Это не значит, разумеется, что мы знаем всю их подноготную. Возможно, в их жизнях находилось место для каких-то сомнительных знакомств, может, они присутствовали при каких-нибудь разговорах, которые могли заинтересовать ваших коллег из других отделов. Но я могу поручиться, что они служили безупречно, и я рассчитывала на то, что они вырастут в достойную смену нашим старшим товарищам. – Она подалась вперед. – Или у вас другое мнение на этот счет? – Я предпочитаю не составлять твердого мнения до самого конца расследования. Оно делает меня крайне ограниченным, – мягко ответил Уно и улыбнулся. Он мог показаться постороннему человеку почти наивным, бесхитростным, простоватым даже. Брангон не представляла, каким идиотом должен быть тот, кто поведется на эту улыбку. – Я не сомневаюсь в ваших словах. Был бы благодарен вам, если бы вы дополнили уже полученный от вас пакет документов всеми характеристиками, которые вы составляли на лейтенантов Уларда и Леклара. Если вы поделитесь, м-м, черновиками, это поможет еще больше. Мы изучаем окружение всех жертв, пытаемся составить как можно более полное представление об их характерах, связях и контактах, и ваши наблюдения должны помочь нам хотя бы в установлении тех векторов, на которые нам может оказаться полезным обратить внимание. Брангон предсказуемо не хотела этого делать. И — согласилась. Потому что после разговора с Уно, обсуждения деталей (например, что показалось ей необычным: ответ — ничего, не говоря о том, что посторонним на круге просто неоткуда взяться) ей предстояло связываться с семьями лейтенантов Уларда и Леклара и сообщать им о смертях, все это бла-бла об отличной службе, безупречном поведении и верности товарищескому духу. Даже если Уно потом установит, что все было совсем не так, а лейтенанты давно жили двойной жизнью и пытались изнутри деморализовать гвардию, едва ли семьям Уларда и Леклара будет до этого дело. Хотя Брангон не особо верила в такой поворот. Что-то было в этой истории с письмами крайне подозрительное. Мистическое. Письмо, которое Уно жаждал заполучить в руки — это или какой-то из прочих вариантов, – по странной насмешке судьбы, то ли Небес, то ли их извечного врага, оказалось доступно еще одному человеку. Констант Вальдор завтракал, по обыкновению в одиночестве: Теодора обычно отправлялась спать далеко за полночь, но и просыпалась поэтому ближе к полудню, а кроме того предпочитала видеть за завтраком совсем другую компанию. Авеника никогда не баловала его своим вниманием; иногда Константа мог пригласить отец, что по понятным причинам было невозможно больше трех лет. Еще Эмиран — когда ему что-то было нужно от Константа: подпись на каком-то документе, слова, сказанные в определенное время в определенном месте, что-нибудь такое. Сейчас все было очень спокойно, если и возникали проблемы, то они носили такой обыденный характер, что Эмирану обращать на них свое внимание да еще требовать от Константа вмешательства не было никакой нужды. Он распорядился перенести столик в центр столовой, стул расположить таким образом, чтобы огромные окна во внутренний сад остались за спиной, и вызвал на экран совершенно легкомысленную трансляцию: молодые люди, старше Константа на жалкую пару лет, но куда более жизнерадостные и подвижные, казавшиеся ему от этого юными, пытались вовлечь прохожих на улице в совершенно дурацкий конкурс, дегустировали чаи и хвалились наборами чернильных перьев. Один из них, Нико, тут же принялся писать в блокноте, объясняя разницу между шрифтами, чернилами и бумагой, его коллега Олли начала спорить с ним, потому что очень любила эти старомодные записные книжки. У нее было две — материальных, не виртуальных, составленных из обычной бумаги, которая ничего не дублирует на наручном экране и на которую ничего невозможно дублировать с нее — для личных и деловых встреч. Надин призналась, что пишет сценарий мыльной оперы, и заметки для него набрасывает в такой же, но куда более унылой тетрадке. Слуга поставил перед Константом тарелку, снял с нее крышку, поклонился и отошел. – Благодарю вас, – произнес Констант и взмахнул рукой. – Через двадцать минут можете принести кофе. Слуги ушли. Констант внимательно и не без снисходительности следил за Нико, выводившим буквы и отмахивавшимся от критики, которую ему обеспечивала в огромных количествах Олли. Самого Константа учили этому с раннего детства, иногда ему приходилось выводить не только собственное имя, но и писать записки, когда этого требовал этикет или какие-то государственные соображения. Так что чернильные приключения ведущих были для него чем-то обыденным; Констант мог указать на кучу малу недочетов в технике, посоветовать пару трюков, как украсить буквы постильнее и какие уловки существуют, чтобы текст смотрелся гармонично. Он все же решил приступить к завтраку. И опешил. По правую сторону от тарелки, частью покрывая вилку, лежал лист бумаги. Очень странный, Констант никогда не держал в руках такие: бумага казалась толстой, при этом рыхлой, чрезмерно однородной, очевидно, ее состав был очень многообразным, неоднократно восстановленным, и несколько последних раз включали что угодно, кроме привычных натуральных материалов. Констант покосился на экран, словно веселые Нико, Олли и Надин могли подсказать ему что-то. Они предсказуемо были заняты своим спором: забросили каллиграфию и начали увлеченно спорить, какой из концертов этим вечером непременно стоило посмотреть. Констант снова перевел взгляд на исписанный лист. Ему показалось, что ведущие на экране замерли и посмотрели на него. Он задрожал и посмотрел на экран — но нет, они увлеченно обсуждали новости светской жизни, время от времени флиртуя с камерами. Но лист лежал рядом с ним. Констант закрыл глаза, левой рукой потянулся за стаканом с водой. Его правая рука лежала на колене, и Констант очень боялся тянуться к вилке. Он смотрел на экран, отчаянно взывая к Небесам, чтобы они убрали это странное нечто. Или, если его там нет, а он просто придумал себе что-то странное, так чтобы Небеса избавили его от этих странных картин в воображении. Собравшись с духом, Констант все же потянулся за вилкой: время уходило, скоро должны были прийти слуги с кофе, и недоуменные взгляды, осторожные вопросы о том, что не понравилось, звучавшие, как упреки, были ни к чему. Слуги, кстати. Один варил кофе, второй в тысячный раз протирал изнутри и снаружи теплую чашку и внимательно изучал ее на просвет, словно пытался разглядеть мельчайшие недостатки. Еще двое стояли у двери наизготове. Все это происходило в соседней комнате, но Констант знал очень хорошо. Видел, ощущал, не имело никакого значения. Он посмотрел на экран — нет, на нем Нико, Олли и Надин оживленно болтали с двумя гостями. Экран послушно вывел внизу текст: два писателя, готовящие к публикации очередной том какой-то мегаизвестной серии о галактических путешественниках. Констант не сдержался и пробормотал: «Какая чушь». На экране проступил алтарь — тот самый, который тянул его к себе со сверхъестественной силой во время двух последних ритуалов. Первый раз — очень невнятно, словно и не было ничего, кроме ожидаемой истерии, подстегиваемой страхом из-за удручающего будущего с короной на голове, на виду у всех. Второй раз сила ощущалась вполне определенно, ее источник явным, трудно было ошибиться, хотя что именно Констант переживал, что должны были обозначать его видения, он понимал с каждым днем все меньше. Снова пятеро на экране весело обсуждали, как именно Тони и Лина собираются обустроить презентацию; на экране начали сменяться дизайны помещений: книга представляла собой описание шестнадцати станций, Тони и Лина уже получили подтверждение для шестидесяти одного выступления, так что для каждой станции находилось три-четыре возможности воплощений. Констант откинулся назад и отложил вилку. Бумага под его рукой зашуршала, он сложил ее вчетверо и спрятал в карман брюк, не отдавая себе отчета в том, что делает. Слуги принесли кофе. Один спросил, понравился ли Константу завтрак. – Все было замечательно, – ответил Констант. Его правая рука оставалась в кармане, и лист бумаги самую малость покалывал ладонь. Нико и Надин читали с экрана последние новости — была у них такая рубрика: заголовки. Если читать их подряд, может получиться совершенно чудесная несуразица, а если снабдить ее остроумными комментариями, то зрителю были обеспечены несколько минут здорового смеха. Словно в насмешку, в каждой второй новости упоминался он, Констант. Какая-то школа получила в кои-то веки не только поздравительное письмо от него, но и чек. Какой-то благотворительный фонд внезапно избавился от невнятного финансового расследования, потому что письмо — опять же скрепленное подписью Константа — вполне однозначно указывало на истинных мошенников. Какой-то актер, задействованный в пьесе о некоем прекрасном принце, признавался в интервью, что брал за образец для подражания Константа, и даже показывал снимки, особенно вдохновившие его во время подготовки. И снова о Константе, на сей разв связи с предполагаемым преступлением: журналистское расследование о проныре, выдававшем себя за его секретаря. Перед Константом стояли кофейник, чашка, молочник; тарелку уже убрали. Слуги по обе стороны от него замерли в ожидании дальнейших распоряжений. Констант склонил голову. Обычно этого доставало, чтобы они убрались восвояси. Но тут один спросил, не желает ли Констант чего-то еще. Констант посмотрел на него. Он считал — просто, не пытаясь вложить во взгляд чего-то необычного. Слуга вздрогнул, словно его ударили, поклонился, забормотал извинения. Тут же вся прислуга вышла из комнаты. Констант смотрел на дверь. Его — помимо воли, вопреки ожиданиям, но в полном согласии с желаниями — оставили в покое. Для этого не требовалось многократных повторений, заверений, попыток приказывать, которые стоили ему как бы не больше сил, чем разговоры с Авеникой. Кофе был горяч, и какая-то умиротворенная тишина наступила в комнате. Констант посмотрел на экран, рассчитывая на несколько минут светских сплетен, метеопрогноз, что-нибудь этакое, ненавязчивое. С экрана на него смотрел Констант Вальдор. В его взгляде угадывалось неодобрение — или тот Констант был до такой степени похож на сидевшего за столом, что этот мог прочесть любые, мельчайшие мимические движения? Или, если это был его аватар, неужели он получился до такой степени чувствительным, что способен распознавать тончайшие эмоции? ***Не под этими небесами, под другими, Констант Вальдор стоял в изголовье алтаря, погрузив в него руки, опустив голову, закрыв глаза. Жрецы стояли в нишах, их голоса звучали умиротворяюще: полночные песнопения располагали к особенным желаниям — отвернуться от этого мира, обратиться в самые глубокие недра своей души, закрыть глаза, сосредоточиваясь, чтобы, открыв, быть готовым к самым пугающим признаниям. Констант смотрел на алтарь, который для его взгляда (и только для него) был прозрачным, показывал незнакомые места, непонятные картины, странные устройства. Движущиеся картины не были такой уж непонятной штуковиной в Вальдоране, но до какой степени где-то под иными небесами они стали важными, не могло не удивлять. Или странные летательные аппараты, не имевшие ничего общего с привычными дирижаблями, больше похожие на самоходные повозки, которые не только могли летать, но и передвигались сами с крыши одного высокого здания на другую. Или многое другое, чье предназначение Констант узнавал после очень долгих наблюдений. Скорее даже из чужих мыслей, потому что обнаружил чудесную способность читать их. Так, по крайней мере, Констант определял это для себя, хотя сам над собой посмеивался: это куда более невероятное заявление, чем слова какого-нибудь сумасшедшего о том, что он познал тайну алтаря. Констант предполагал его силу — он, коронованный Вальдор, давно уже не боящийся коронационного венца, пусть и испытывающий привычно безграничный ужас, который возникал скорее из-за душевной ограниченности, чем потому что страх был так велик. Он, вошедший в полнолетие Вальдор, постигающий всю меру своей власти, все величие их особого колдовства, которое только храм может обуздать — если сам поймет, что именно делать, – а объяснить способны хорошо если два человека во всем Вальдоране, и один из них где-то на севере писал мемуары, которые никто и никогда не прочитает, а второй — сам Констант, с каждым днем поражался тому, до какой степени ограниченны его самые дерзкие представления о том, что возможно ему, первому из Вальдоров. И ему, почти всемогущему, видеть себя (себя), беспомощного, молчаливого, унылого, было неприятно до отвращения. Констант поднял голову, глядя перед собой. Он не видел зала, людей, увлеченных, поглощенных песнопениями, старавшихся не поддаваться чрезмерно ощущениями, окутывавшими их, но и не пренебрегать, не видел, как светильники засветились непривычным голубоватым светом, чуть потускнели, затем загорелись ярче. Он видел Константа, сидевшего за столом, уныло глядевшего на чашку с кофе, и обращался к нему всем своим нутром: обратись к тому, что даровано тебе по праву рождения — к себе самому, к твоему месту, определенному тебе Небесами! И он – Констант – стоял по другую сторону алтаря, глядя в ужасе, который давно для него стал чем-то привычным. Алтарь ощущался чем-то мягким и умиротворяющим под ладонями, и становился прозрачным пол, растворялись в бесконечности стены. До ушей доносились мелодии песнопений — жрецы никогда не прекращали их, что бы ни происходило. Вообще понимали ли они, что происходило перед ними? Едва ли Небеса были столь щедры, чтобы открывать кому-то кроме их, Вальдоров, эту сторону их бытия. Вот только звучали эти песнопения как-то странно: тембр голосов изменялся, они наполнялись невыразимой благодатью, становились многогранными, объемными до такой степени, что кружилась голова и разрывалось сердце. Потому что никогда Констант не слышал такой величественной музыки, такого прекрасного пения; обычные мелодии казались чем-то дивным, невыразимо, божественно прекрасным, что можно было слышать бесконечно и никогда не насытиться. Алтарь, казалось, висел где-то во внепространстве, из которого достаточно сделать один шаг, чтобы попасть в знакомый себе Вальдоран — или в иной, насыщенный этими странными, бездушными технологиями — или в тысячи, миллионы иных, в которых Констант точно так же имел право приближаться к алтарю и рассчитывать, что камень оживет для него. По другую сторону алтаря стоял — Эмиран. И в его взгляде читалось нечто осуждающее, крайне недовольное. Констант мог разглядеть это совсем не потому, что мог проникнуть в чужие мысли, а потому, что Эмиран не удосуживался скрывать эти чувства. Более того, спроси его кто-то, тут же ответил бы, что крайне недоволен тем, что вынужден находиться здесь и взывать к Константу.*** Ладони Константа ощущали эту странную материю, из которой якобы был создан алтарь. Много раньше, еще во время подготовки к коронации Первосвященный отмахнулся на вопрос о его происхождении (так, по крайней мере, воспринял его объяснение Констант: нежелание снисходить до нелепого, блеклого и невзрачного кронпринца, распыляться на никому не нужные подробности). Сверхъестественное, мол, происхождение, даровано Небесами — звучало как зазубренная и надоевшая до оскомины цитата из какого-то учебника. Словно от жреца можно ждать другого ответа. Осторожный поиск в сети не дал ничего определенного, разве что в древней библиотеке где-то в глуши Вальдарио в архиве был некий документ с названием: «Сверхъестественное происхождение артефактов Вальдорана: металлы, минералы и пиротехнические таинства». О том ли он был, что занимало ум Константа, сказать было трудно. Даже если так — осмелиться покинуть Башню, чтобы отправиться в какую-то дыру было крайне опрометчивой идеей. Этому наверняка воспротивится Эмиран и категорически не одобрит совет. Завтрак закончился уныло, как обычно; никаких неожиданных изображений, никаких, событий, заставлявших Константа сомневаться в целостности собственной психики. Слуги помогли Константу переодеться, Оллерик прошелся щеткой по мундиру и отступил с поклоном. Констант поколебался немного, но все же повернулся к экрану. Он сам толком не знал, что именно хотел увидеть — какая-нибудь унылая новостная программа была предпочтительнее, чем заседание парламента. Но с экрана на него смотрел он сам. Констант склонил голову к плечу, и изображение повторило движение. Констант повернулся вполоборота, принимая портретную позу, и изображение сделало то же самое. Констант потянул себя за мочку левого уха и едва не хмыкнул, умудрился сдержать дрожь, когда ему пришлось смотреть на экране, что именно он делает. Констант кивнул Ольрику. Экран погас. Констант медленно шел к двери, и его мысли были заняты одной-единственной темой: что именно он видел. Рациональных объяснений не было: ученые восхваляли алгоритмы сети, но на одном дыхании предостерегали от того, чтобы приписать какие-то невероятные качества. Предугадывающие способности у личных алгоритмов были, как без этого, и после пары месяцев обучения они увеличивались на несколько порядков, но даже в случае особенной успешности никому в голову не пришло бы заявлять о разумности или чем-то таком. Предположить, что слежка за Константом велась с многократным тщанием, к ней добавлялись еще и внешние наблюдения, в принципе было не так неоправданно. Но и тогда Констант не мог вспомнить ничего в собственном поведении, что бы заставило этот тайный, странный, пугающий возможный алгоритм пугать его собственными или предположительно собственными изображениями. При этом он был уверен: последние несколько минут он имел удовольствие созерцать себя. До этого — не он. Констант шел к двери, за которой его ждали гвардейцы: следовало «почтить своим вниманием» собрание Совета, затем вручение орденов, Теодора «была бы благодарна» за несколько минут его внимания, что наверняка значило какие-то уговоры для очередной премии, фонда или чего-то еще. Иными словами, обыкновенный унылый день, насыщенный бесполезными встречами. Он заранее удручал; с другой стороны, с этой суетой Констант мог успокоиться, прийти к какому угодно, но более-менее определенному мнению. Двери открылись перед Константом, хотя до них оставалось добрых три шага. Он шел дальше, как ни в чем не бывало, со взмокшими ладонями, с лихорадочно стучащим сердцем, с дрожащими коленями. Он не был уверен, хотел ли этого. В смысле, пожелал ли сознательно и законченно, представил картину, иными словами, успел сформулировать команду в условно завершенной форме. Или некие странные алгоритмы все решили за него, тем более это было просто: многократно повторенное движение, идентифицировать его в личных комнатах тем более просто, а по причине особого положения можно пренебречь определенными протоколами безопасности вроде контактной авторизации. Или Констант все же сходил с ума. Если кто-то и заметил эту странность, вида не подали. Или, по крайней мере, благоразумно предпочли обсуждать это, когда Констант скроется из виду. За открытой дверью гвардейцы стояли, вытянувшись, и ему казалось все сильнее, что они-то, подготовленные, тренированные, наблюдательные до такой степени, что многим камерам форы дадут, сейчас покосятся на него, затем, обратив внимание на какое-то несоответствие, повернутся, а потом и вовсе обвинят в самозванстве. Вообще Констант ощущал себя все более странно: словно и не в гостиной был, не проходил дверной проем, не шел к лифту, а перемещался с экрана на экран. И не он это шел, а какой-то странный конструкт, управляемый неизвестными алгоритмами. Экран у лифта засветился чуть ярче, когда Константу до него оставалось четыре шага. Это могло быть игрой воображения — а оно бушевало с такой яростью, что Константу все сложнее оказывалось отделять странные картины, восстававшие в нем, о того, что происходило на самом деле. Это могло быть чем угодно — мороком, неким странным гипнотическим воздействием, последствием стресса после коронации, чем угодно, но Константу показалось, что на экране-интерфейсе у лифта, на котором в принципе не отражалось ничего, кроме схем помещения, технического состояния, других подобных данных и совсем редко портретов идентифицируемых, мелькнуло лицо Константа. Не собственное отражение, а тот, похожий и категорически отличный человек. Или все же алгоритм? Лифт плавно опускался. Гвардейцы стояли с непроницаемыми лицами, категорически отказываясь становиться невидимыми, упрямо давая понять, что они — сила, мощь, надежность, незаменимость. Иногда по их наручным экранам пробегали какие-то строки: команды, сообщения, что угодно еще. То один, то второй поднимал руку и касался мочки, активируя динамик, и за этим незамысловатым движением следовал очень выразительный обмен взглядами. Который значил очень много, и Константу даже начинало казаться, что он понимает — но нет, заставь его слушать среднемиллийское наречие двое суток кряду, он научится распознавать эмоции, выделять слова, сможет даже приблизительно представить, как собеседники относятся друг к другу, сплетничают или обсуждают физику биометаллов, но о чем конкретно говорят, не поймет никогда. И все же он слышал: сообщения в динамике, предназначенные для определенного гвардейца и, возможно, работающего с ним в связке — и они невнятно жужжали где-то в затылке Константа. И в них угадывались слова и интонации. Направления. Что отдававшая распоряжения была чем-то крайне недовольна. Когда лифт остановился, гвардейцы застыли. Они смотрели прямо перед собой — кто бы позволил им пялиться на Константа — и ждали чего-то с ощутимым напряжением. Констант ощущал как-то неестественно ясно, как пробегают по сети многочисленные электрические сигналы, как по их побуждению приходят в движение самые разные механизмы — кто бы мог представить, сколько их необходимо, чтобы двери лифта приходили в движение, как они подчиняются виртуальному взмаху его руки и раздвигаются. Две пары гвардейцев вышли из лифта, за ними Констант, следом остальные. И его спину прожигали несколько пар ошеломленных, встревоженных, да что там — испуганных глаз. Выдержка у гвардейцев все же была хороша, они ничем не дали посторонним наблюдателям понять, что́ переживают, шли, как привычно, уверенные в своей силе, власти, гордые ответственностью, возложенной на них. Констант кожей ощущал их напряжение; ему казалось: сделай он неверное движение, произнеси неосторожное слово, отдай неожиданную команду, и тут же на него навалятся скопом, чтобы обездвижить, а затем сдать на руки другой команде с совершенно иными целями. И из той тюрьмы, в которую его упекут после, не будет выхода вообще. Констант скосил глаза на наручный экран (его личный был изготовлен специально, якобы обладал какими-то невероятными уровнями доступа, хотя сам Констант полагал, что рассказать ему могли что угодно, а на самом деле в нем были установлены какие-нибудь алгоритмы, сцеживающие информацию Эмирану, возможно и Авенике — едва ли они настолько легкомысленны, чтобы не озаботиться этим). Время позволяло, и Констант замедлил шаг, подошел к экрану-интерфейсу, остановился перед ним и подумал: что за цикл совершается сейчас в храме? Одновременно он протянул руку, чтобы дотронуться до экрана. И за мгновение до этого на экране высветилась схема верхних уровней Башни, включая Круг. Констант увеличил изображение Храма, коснулся Хрустальной башни, запросил вид сверху. Экран послушно открыл ему лестницу, ведущую вниз из аппаратной комнаты, и повел вниз, дальше к небольшому фойе, из которого расходились в разные стороны три коридора. Констант вернулся к внутренним механизмам часов и немного покружился, удивляясь, недоумевая. Он убрал руку, и экран показал один из циферблатов часов, показывавший, что до совета осталось немногим больше трех минут. И дальше, к залу, перед которым его уже ждали советники, а перед ними Эмиран. Гвардейцы давно отстали: половина осталась перед первыми дверями, вторая вернулась к Хельме Брангон, стоявшей над душами техников, которые тестировали экраны внутри и снаружи лифтовой кабины. Эмиран смотрел прямо на Константа. Изучал его, словно не видел племянника многие годы, а встретив снова, не может не удивляться, что ребенок неожиданно стал взрослым. Это не было категорически невежливым, в конце концов Эмиран долгое время считался главным опекуном Константа и наставником на нелегкой стезе, был вторым в линии наследования, обладал значительной фактической властью — сравниться с ним могла только Авеника, но она не была урожденным Вальдором, – которой у Константа в принципе не было. Все же корона легла не на его голову (Эмиран не скрывал: к счастью), так что после затянувшейся паузы он поклонился. Взгляд Константа опустился вслед за головой Эмирана, затем поднялся и медленно прошелся по лицам советников. Что-то ощущалось в нем такое, холодное — или, может быть, невесть откуда взявшийся в зале ветер обжигал особенно яростно, отчего поклоны стоявших за спиной Константа людей были необычно низки и длились дольше привычного. – Доброе утро, дядя, – произнес Констант привычным бесцветным, скучным голосом. – Рад видеть вас в добром здравии, ваше величество. Да наполнят Небеса благословением ваши дни, – скороговоркой произнес Эмиран, выпрямляясь. Он отступил в сторону и склонил голову. Советники послушно расступились. Странной была наступившая тишина: никто не смел произнести ни слова, даже обмениваться взглядами не решались, сами не понимая, отчего. Разумных объяснений этому настроению не находилось. Мистических — сколько угодно, наверное, необычные переживания после недавнего ритуала давали о себе знать. Эмиран стоял неподвижно, глядя прямо перед собой. Он не видел, точнее, не следил за Константом, который по праву старшинства подходил к экрану-интерфейсу, прикладывал к нему руку, отпирая дверь. Она неторопливо, величественно раздвигалась, Эмиран становился по правую руку Константа. То ли это не казалось необычным, то ли он собирался с мыслями, но мимо внимания Эмирана прошло это странное несоответствие: Констант подносил руку к экрану-интерфейсу у двери, смотрел на него, но экран не идентифицировал его, совсем нет. По крайней мере, под ладонью Константа мелькали иные картинки, совсем не те, как привычно, когда локальный алгоритм подтверждал полномочия оператора. Экран, казалось, в эти четыре секунды, в течение которых ладонь Константа парила над ним, вспыхивал какофонией совершенно непонятных символов и изображений, в части из которых угадывались Констант и Ариан, в некоторых — куда более древние потомки, а помимо лиц какие-то здания, залы, в которых горели факелы или куда более привычные светильники, и все это сменялось бесконечной, бездонной тьмой. Экраны, впрочем, привычно располагались и были настроены таким образом, чтобы изображения на них были видны только стоявшему непосредственно перед ними человеку, а Константа и подавно не интересовало, что ему показывает экран. Яркий свет заливал зал, основной экран за изголовьем стола и вспомогательные перед каждым из кресел вокруг него транслировал, как Констант шел к своему месту. В сравнении с оригиналом изображение казалось чуть старше, вообще отличалось: волосы на пару миллиметров короче, шитье на воротнике мундира самую малость иное, кажется, даже его цвет на четверть тона темнее — если присматриваться. Сам Констант стоял перед отодвинутым креслом, ждал, когда остальные подойдут к своим местам, смотрел на экран напротив него, изучал собственное изображение и гадал: он — не он? Его мысли возвращались к маленькой заминке пару минут назад, позволившей не прийти на это совещание слишком рано: он подумал о том, какой цикл служения совершается в храме, хотел — чего-то совершенно иного. Экран подвел его, показав не алтарь, а комнату с часовым механизмом, и все же доказал бредовую гипотезу, которую Констант боялся формулировать, чтобы она не превратилась в смертельное обвинение против него перед силами, которых он не понимал совершенно. Слуги бесшумно поставили перед каждым бутылку с водой и стакан, чашку для кофе и застыли. Личные помощники советников стояли вдоль стен, дожидаясь, когда те займут свои места. Экран напротив Константа потускнел немного, и одновременно на всех экранах в зале появился герб Вальдорана. Констант поправил на запястье экран и кивнул. – Приветствую вас, – произнес он, опуская глаза, и сел. Слуги налили воду и кофе и быстро удалились. Мира положила перед Константом папку с планшетом; Линда Тельмар открыла перед Эмираном предназначенную ему. По привычке, как-то незаметно сложившейся в последние дни жизни Ариана и в начале царствования Константа, именно Эмиран определял, что именно предстоит обсудить на совещании, и едва ли кто-нибудь сомневался, что она останется действительной в течение немалого времени: в поведении Константа не угадывалось ни малейших попыток изменить это, даже дать понять, что его что-то не устраивает. Он сам едва ли бы смог указать, желает ли этого: он допускал, что возможны иные сценарии, даже был знаком с протоколами совещаний, проходивших при Ариане и куда раньше, с его предками — они были схематичны, но все же, если вчитаться, можно представить, кто и что говорил, отстаивал или чему сопротивлялся. Эмиран мог быть очень активен, часто болезненно язвителен, иногда невыносимо самоуверен, но не осмеливался задавать тон. При Константе — никто не сомневался в этом его праве. Так что Эмиран ждал. Констант смотрел на список вопросов, уже отобранных для обсуждения, и ему казалось, что знакомые символы сменяются какими-то странными знаками, возможно, служившими для записи чужой речи, возможно, имевшими смысл — для кого-то другого. Он кивнул. Эмиран быстро произнес несколько вступительных слов: благословенна империя, раскинувшаяся под Небесами, хвала императору, мы счастливы служить нашими жизнями, всей своей сущностью процветанию земель, бла-бла; западные границы нуждаются в укреплении. Констант дотронулся до первого пункта повестки, просмотрел документы, которые ему подготовила Мира, и в который раз за эти проклятые три с небольшим года подумал: неужели в этом есть смысл? С экрана напротив на него смотрел — Констант. В укреплении западных границ смысл был всегда, но делать это силами армии смысла не было, думал он. Изображение Константа сменила трехмерная карта западной территории; с Ингосфом спорила Бруннор; Констант и не думал вслушиваться. Он изучал геологическую структуру приграничной зоны — отчего-то на экране транслировалась именно она. Эмиран недовольно покосился на него, подумал было одернуть, чтобы Констант хотя бы попытался сделать вид, что следит за происходящим, затем повернулся к экрану, чтобы хотя бы приблизительно представить себе, что именно так увлекло Константа, и у него приоткрылся рот. Констант постукивал по экрану на запястье: при огромном желании в этом можно было усмотреть команды, да и экран под его пальцами менял освещение, создавая видимость отклика на них. Хельма Брангон стояла в нескольких метрах от техников, сканировавших экраны-интерфейсы лифта. Гвардейцы, сопровождавшие Константа на заседание совета, подтвердили ей в один голос: он как-то странно обращается с интерфейсами, бесконтактно, что ли, если это вообще он обращается. Брангон проверяла и перепроверяла системы безопасности Башни, в особенности верхних ее уровней: никаких нарушений, никаких инцидентов, попытки проникновения из внешней сети в закрытые области внутренней совершаются, но это до такой степени рядовое явление, что она скорее удивилась бы, если бы их не было — с ее подозрительностью Брангон решила бы, что эти попытки замаскированы до такой степени хорошо, что их просто не удается различить обычными методами, а значит, они скорее успешны, а значит, ей следует быть вдвойне настороже, чтобы успеть подготовиться к куда более крупным неприятностям. Они уже свалились ей на голову: два трупа в комнате отдыха чего стоили, письмо, увидев которое, Эмиран не заорал — это как раз проще понять и перенести, – а после долгой, многозначительной паузы спросил: «Когда будет результат?» К ним добавилась эта: странное поведение интерфейса вблизи Константа. Из дюжин объяснений Брангон относительно правдоподобными находила хорошо если три-четыре. Самое очевидное: некая подпольная группа преследует какие-то антигосударственные цели, прикрываясь его именем. Скорее всего, она сформировалась относительно недавно, является активной сторонницей современных технологий и почти наверняка жаждет власти за счет хаоса. Версия романтичная, в чем-то громоздкая, но достойна внимания хотя бы потому, что за границами Вальдорана что-то такое происходит постоянно. Брангон чуть больше симпатизировала другой гипотезе: где-то в Башне происходят попытки переделить власть, причем в них вполне могут быть замешаны очень высокопоставленные люди, в том числе и те, чьи имена начинаются на А или Э (отчего бы нет, убери Э конкурента под предлогом попытки государственного переворота, и его жизнь стала бы куда проще; сама Брангон, наверное, была бы не против, беда в том, что преуспеть может А). Учитывая зависимость их положения от Константа — пусть формальную, пусть сильно замешанную на традициях, ввяжись они в такую войну, хорошими признали бы все средства. Вот только ничто, ни малейшая деталь не подтверждала, что именно такой расклад вероятен. Сбрасывать с весов версии с самостоятельными алгоритмами Брангон не спешила, хотя бы потому, что — а вдруг? Тем более, подозревала она, полностью самостоятельные, разумные и обладающие псевдосознанием алгоритмы невозможны, просто за ними стоят какие-то группы, и Брангон очень не хотела проспать их активизацию. Наверное, если оторваться от реальности, то допустить можно и нечто дикое: сам Констант был причиной этим происшествиям. Как и для чего — возможно, самолюбие, попытка утвердиться на принадлежащем ему по праву месту, еще что-то. Такая версия, наверное, наиболее непротиворечива, если изначально сделать одно невероятное допущение: что характер Константа именно таков, чтобы задумать и начать совершать это. Хотя бы поэтому Брангон не избавлялась от нее окончательно, но держала в самом конце. Просто из уважения к короне. Быстрый скан происшествий подтвердил в очередной раз, что ничего нового не случилось. Техники доложили, что не могут установить никаких внешних вмешательств, хотя находят некие странности в исполнении алгоритмов. Брангон велела им подготовить отчеты и рекомендации по усилению внутренней безопасности сети. Поправив наручный экран, она повернулась было, чтобы идти к себе, но оглянулась еще раз на экран у лифта. Замерла. Еще раз оглянулась. На сей раз не спешила отводить взгляд. Ей показалось, что экран-интерфейс изменил цвет, что само по себе ничего не значит. Она подошла ближе и замерла, не доведя до конца шаг: ей показалось, что на экране она видит ту же записку, что и рядом с трупами лейтенантов Уларда и Леклара.