Враг коленопреклоненный-2

Теодора Ревадион и Ливада стояла посреди спальни и следила за Константом, державшим в руке орден на цепи. К нему шел какой-то государственный служка, который, по мнению какой-то конторы, заслужил высокую награду из рук главы этого самого государства. К ордену наверняка полагалась пенсия, всевозможные социальные страховки и прочее; сама возможность оказаться в одном кадре с Константом стоила в жизни обычного человека, ходящего на службу, десятилетиями изо дня в день выполняющего одни и те же функции и считающего, что под Небесами не существует ничего лучше Вальдарио, казалась ему самым лучшим показателем успеха. Констант скупо улыбался, чего, по большому счету, должно было хватить не только награждаемому, но и репортерам, но и секретарям министерства для слезодавительного очерка о прочувствованной речи, полной эмоций мимике и чём угодно еще. Констант произнес что-то — наверняка нечто огульное о превосходно выполненном долге и достойном примере, затем поднял цепь. Награждаемый наклонился: Теодора не могла не думать, что его движения были отвратительно суетливы, как если бы он внезапно забыл, что именно и как следует делать, но какая-то часть его сознания напоминала ему, что именно он должен делать и как, наверняка награждаемый пытался следовать протоколу, но возможность оказаться на несколько минут совсем рядом с императором — не кем-то из младших Вальдоров, не каким-нибудь эрзацем из совета, а Константом собственной персоной, лично — приводила его в восторг. Констант надел орденскую цепь на шею награждаемому, тут же по за его спиной нарисовались два помощника, расправили ее, награждаемый склонился совсем низко, зачастил что-то, благодаря, и те же два помощника аккуратно начали давить его в сторону: времени на всю церемонию награждения отводилось немного, и после нее Константа наверняка ждали другие дела. Кроме того, сама церемония была невыразимо скучной, особенно для Константа. Он, впрочем, держался величественно, умудрялся не смотреть ни в какую камеру, действовал в точном соответствии с протоколом, не нуждаясь в подсказках. Теодора лениво пыталась подобрать ответ поуважительнее на вопрос: «Зачем ей понадобилось смотреть эту унылость». Он не находился. Впрочем, искать что-нибудь интереснее смысла не было: портные должны были скоро закончить. Теодора именно из-за их присутствия выбрала эту унылую церемонию: наверняка пойдут разносить, с чем именно столкнулись, как через брак дотянувшаяся до короны чужеземка ни во что не ставит местные традиции и ценности. Что совершенно не значило , что эти же самые люди относились к этим же самым ценностям с почтением того же уровня, которого требовали от нее. На примере той же Авеники Теодора могла видеть, до какой степени непросто утвердиться в этой клоаке: сколько времени Авеника провела в Вальдоране, властвовала в Башне, завоевала немало сторонников, выиграла внушительное число совсем мелких и покрупнее стычек с Эмираном, не считая противостояний с членами совета и чиновниками помельче, и все равно ее иначе как иностранкой не обзывали. Достаточно было обратиться к любому из информационных каналов: как правило, в передачах посолиднее модераторы не считали достойным вспоминать об этом, но с красноречивой снисходительностью принимали репортажи, в которых настойчиво напоминалось о том, какую выгоду могут получить другие государства — например, Таниго. И это Авеника, родом из крупного и относительно богатого Таниго, с которым Вальдоран воевал и приятельствовал почти поровну, Авеника, благодаря браку с которой Ариана Вальдоран получил доступ на финансовые рынки, долю в портах и смог обеспечить себе сравнительно низкие транспортные пошлины. Разумеется, и на внутренних рынках Вальдорана появилось немало игроков оттуда, но достаточно сравнить территории этих двух государств на любой карте, чтобы получить представление о разнице в возможностях. Теодора, рожденная в куда менее значительной Ревадии, таким преимуществом не обладала. Ей хватило ума не пытаться и не вмешиваться в эти игры: едва ли кто-то поддерживал Теодору, чьим единственным выгодным качеством был брак с Константом. Со слабым, бессловесным, ничего не решающим Константом, чьим единственным достоинством было умение стоять бесконечно долго на всех этих мероприятиях и безукоризненно следовать инструкциям режиссеров. Теодора не стремилась рисковать этим отношением к ней, показывать, что ее задевало снисхождение, в которое иногда маскировалось пренебрежение. Все же — жена императора, какой бы малой властью он ни обладал. Это же положение позволяло ей заниматься делами, к которым она была расположена куда больше, чем к политическим интригам: благодаря ее покровительству поднялись и окрепли независимые театры, художественные галереи и центры поддержки начинающих художников. Через это покровительство Теодора получила возможность не все время проводить в Башне, а и появляться в городе время от времени. Не всем нравилась такая предприимчивость Теодоры: пару раз Эмиран пытался запретить ей. Она — обратилась к Константу, начала рассказывать о планах, которыми увлечена, талантах, с которыми встречается, мероприятиях, в организации которых собирается участвовать, и разных сложностях, которые по понятным причинам испытывает. Он — выслушал и одобрил, а после нескольких ловких маневров Теодоры предложил помощь. У этого разговора было несколько свидетелей, и пусть все они были осведомлены о предыстории отношений Теодоры и Эмирана, но никто не говорил об этом прямо: не к чему пытаться противостоять Константу в таких мелочах. Сам Эмиран тоже смирился с желанием Константа и даже предложил помощь: например, пожертвования в один из фондов, в правление которых Теодора вошла, или административные, правовые, искусствоведческие консультации от выдающихся в своих областях людей. Теодора благодарила долго и обстоятельно, обещала, что непременно обратится — в будущем. Потому что введи она кого-то из людей, которых Эмиран пытался ей навязать, в любую из организаций, и у него появится отличный инструмент наблюдения и контроля. Теодоре более чем хватало Авеники, еще одни помочи были ни к чему. Портные рассыпались в комплиментах: Теодорина кожа-де прекрасна, осанка великолепна, создавать одежду для такой замечательной модели одно удовольствие. Это длилось бы еще пять минут, но личная помощница Теодоры — вальдорийка, каким-то хитрым образом связанная с кем-то из младших Вальдоров, пусть и не состоящая с ними в кровном родстве, – подчиняясь ее выразительному взгляду, заявила с ослепительной улыбкой, что ее величество намеревается воспользоваться услугами парикмахеров, и тут же начала благодарить их, тесня к выходу. Теодора попрощалась с ними. Альба Брингар и Вальдери отправилась провожать, у двери бросив на Теодору хитрый взгляд. И она осталась одна на краткие полминуты, не больше. Почти сразу ей на плечи легли чужие руки и начали массировать плечи. – Невыносимые зануды эти дизайнеры, – прошептала Зельда Леанон. Теодора криво усмехнулась. – Концерт из театра подальше от центра, – приказала она. Подчиняясь ее команде, экран скрыл Константа, по-прежнему вручавшего ордена, и начал трансляцию спектакля из небольшого театра в дальнем округе Вальдарио — пару лет назад Теодора приложила немало усилий, чтобы хотя бы в нем добиться подряда для Зельды на изготовление декораций. Получилось не так ловко, как она предпочла бы: Теодора еще не обзавелась достаточным кругом приятелей, союзников и поклонников, чтобы такие затеи выходили незаметно для посторонних. Так что «Гобой» рассказывал долго и со смаком о том, что с учетом размеров подряда декорации могли быть и получше, и его кряканье подхватили очень и очень многие, потому что об особом положении Зельды Леанон в крыле Теодоры знали многие, о том, под чьим покровительством она находится, тем более; еще и Авеника со снисхождением к ней относилась, иногда продвигая в ущерб художникам Вальдора, особенно если их поддерживал Эмиран или его приятели. А если «Гобой», реагировавший очень чутко на распределение сил внутри дворца, позволял себе не самые лестные и очень прозрачные намеки в адрес жены Константа, то издания поменьше подхватывали инициативу с удвоенным рвением. Зельда прижалась щекой к виску Теодоры, закрыла глаза, бесшумно выдохнула. Теодора положила руку ей на запястье, сжала его, затаила дыхание, наслаждаясь этими мгновениями. В это время подошла к концу церемония, в которой участвовал Констант. Он вышел из зала, завернул в небольшую гостиную позади его. Тут же Мира распорядилась принести кофе для Константа, двух советников и нескольких министров, которые упрямо настаивали на компании для него, хотя особого смысла в этом не видели ни сам Констант, ни Мира, ни они. Констант уселся в кресло, остальные стояли. Кто-то говорил, как замечательно прошла церемония — никаких накладок, все в точном соответствии с планом, награждаемые были очень расторопны, в точности следовали указаниям, были счастливы и во время непосредственно награждения показывали именно те эмоции, которые замечательно смотрелись на экране. Кто-то из советников получил последние статистические данные и самодовольно делился ими с остальными. Мира встала по левую руку от Константа; слуга с подносом замер перед ним. Констант смотрел на главный экран. На нем Теодора повернулась к обнимавшей ее Зельде Леанон, коротко поцеловала в губы и оттолкнула. Разумный жест: почти в ту же секунду вошла Альба, чтобы сообщить, что парикмахеры готовы заняться волосами Теодоры. Зельда уже отошла на несколько шагов; под мышкой она держала альбом, чтобы сделать десять тысяч первый набросок Теодоры – «лучшая в мире модель, удивительно выразительное лицо, дивная, пластичная фигура, невероятно богатая палитра эмоций», что-то еще в этом духе, лишь бы не лишаться возможности все время находиться рядом с ней. Просто удивительно, что две последние выставки Леанон содержали что-то кроме портретов Теодоры. Парикмахеры, кстати. Теодора была невысока — вальдорцы в массе своей, в том числе Эмиран, скорее заслуживали характеристики «коренастый», но даже на их фоне она казалась низкорослой. При этом была плотна, и злые языки утверждали, что одной из причин, по которым Авеника выбрала именно ее в супруги Константу, была не только скудная ресурсами и финансами Ревадия, зависящая ото всех своих соседей (а значит, нет нужды бояться слишком самонадеянных лоббистов оттуда, они будут послушно прыгать по команде и старательно продавливать интересы Вальдорана в других странах, когда утвердятся в Вальдери), но и состоящая в родне со всем континентом (значительный плюс в развитии дипломатических отношений), но и внешность Теодоры: рядом с ней оказывается просто возвышаться, и нет опасений, что крепко сбитая, полногрудая и широкобедрая сноха с умеренно симпатичной, привлекательной в соответствии с самыми непритязательными критериями и совершенно обычной внешностью посмеет посягать на первенство в модном соревновании с ней, высокой, заметной, обжигающе красивой. При этом Теодора с откровенной гордостью носила длинные, невероятно густые, романтично вьющиеся волосы — один из фетишей Зельды Леанон, если судить по доброй половине ее эскизов (хорошо, что по самым выразительным признакам распущенные волосы все же скрывали одетую Теодору, и ничто не намекало на пикантные обстоятельства), совсем редко и в исключительных случаях распущенные, так чтобы никто не смел говорить, что она использует накладки или что-то такое, и обвинять ее тем самым в тщеславии. Она все же была тщеславна, но по вполне легитимным причинам, и волосы у нее были хороши, великолепны даже. По большому счету, ей пришлось отказаться от услуг нескольких известных при дворе парикмахеров, потому что они оказывались совершенно беспомощны и безынициативны и не представляли даже приблизительно, что делать с таким объемом и фактурой, чтобы это не смотрелось, как дурная пародия на исторические портреты. Вошедшие только что были расторопны, проворны, льстили не больше допустимого, не пытались навязать свои услуги сверх приличного, представляли очень неплохо, как управиться с таким богатством, чтобы Теодора не выглядела чем-то неприличным со странными конструкциями в районе головы, и чтобы ей было просто носить это богатство — тяжелое, что не удивительно — без чрезмерных усилий. В том, как парикмахеры управлялись с ним: массаж, тщательное, неторопливое, медитативное расчесывание, сопровождаемое лавиной комплиментов, – было нечто эротическое, сабмиссивное, беспомощное даже, в равной мере со стороны парикмахеров, вынужденных ухищряться, отказываться от привычных приемов, чтобы прийти к достойному результату, так и Теодоры, сносившей все это со сверхъестественным терпением. Спроси кто Зельду Леанон, что приводило ее в восторг больше — привычная модель Теодора Ревадион и Ливада, нынче жена Константа Вальдора, по дурацкой причине завладевшего благословением Семи Небес, или восторженные парикмахеры, пытавшиеся управиться с этим объемом, – и она пожала бы плечами. Вообще она была уверена в первом, а уж как побуждали ее к творчеству обыденные действия Теодоры — заплести косу, поднять руки, чтобы обвить ее вокруг головы, прихватить косы шпильками; но после таких вот сеансов из-под ее карандаша сериями появлялись шаржи на этих вот недотеп. Констант поправил экран на руке, обвел глазами присутствовавших. Советники негромко обсуждали прошедшую церемонию, прошедшую в полном соответствии с многолетними традициями. Личные помощники внимательно следили за ними, чтобы по первому знаку помочь, чем необходимо: сведениями, стаканом воды, готовностью записать, что они там напридумывали. Никто не обращал внимания на экран. Более того, Констант убеждался все сильнее с каждой секундой, что погляди кто-то из туда, и увидит что-то иное. Вернее, нечто, отличное от того, что видел Констант. То, что на самом деле транслировали каналы и что было выбрано для развлечения этих гостей в этой гостиной. Разве что реакция Эмирана не соответствовала этому ожиданию: дядя, кажется, видел далеко не то, что готов был принять. К тайному облегчению Константа, он ни взглядом, ни движением не дал понять, что нечто сбивает его с толку, вводит в смятение. При этом Констант с ослепительной четкостью понимал, что Эмиран переживает, до такой степени ясно, что это понимание вызывало боль. Ему вообще казалось, что его — Константа — не существует больше, а есть некое странное образование выше и некие сети ниже, и то, что выше, связано какими-то странными нитями с сетями, а те раскинулись по всему Вальдорану, и в зависимости от того, как смотреть, ячейки в них могут быть совсем редкими и до такой степени частыми, что глазу больше не удается различать их. Констант воспринимал тем, что оставалось подобным рассудку, людей в помещении, и они казались ему пустыми фигурами, способными производить речи, только немного более связные, чем аватары, которые создавались проворными компаниями, чтобы в сети общаться с клиентами, обращать внимание на мероприятия и выполнять другие несущественные функции. Совсем не так он воспринимал Эмирана: он казался Константу прозрачным. Более того, то сильнее, то слабее был ощущение, что Эмиран был частью его — не то чтобы существенной, не полностью зависимой, но частью, и при желании, постигнув какие-то тонкости, ею вполне можно управлять, как собственной рукой. Эмиран начал возражать Олитте Фротра и Вариар. До этого спор шел о внешнеторговых преференциях. Кто-то считал, что Левалия обладает чрезмерными, кто-то настаивал, что они как раз скудны, а вот Таниго в силу определенных обстоятельств получил незаслуженные льготы, причем выгода сотрудничества именно с этим государством никак не проявилась даже после тридцати лет тесных контактов; Фротра и Вариар считала, что пересматривать следует внешнюю политику Вальдорана целиком, потому что пока совет, а за ним министерства предпочитали действовать по отдельным направлениям, и это никак не получалось представить как осмысленную и последовательную стратегию, а времена меняются и требуется совершенно иной подход. Ингосф словно ждал этого: он наклонился вперед, сжал левую руку в кулак, положил ее очень осторожно, так что ни у кого не возникло сомнений, что он с трудом удержался от удара в сердцах. – Последовательная и целостная? – угрожающе произнес он, исподлобья глядя на Фротра и Вариар. – После того, как одной рукой поддерживаются геологические изыскания в Миллийских цепях, а другой выдаются имперские кредиты Киернике, можно ли говорить о целостной стратегии? Реформа армии затеялась в тот момент, когда от ее дееспособности зависит успех контроля все той же Миллийской цепи. Констант не разбирал слов. Он и Ингосфа не очень видел, а только прозрачную тень, в которой по темно-синему цвету особого, теплого оттенка и мог опознать человека, умудрявшегося десятилетиями доказывать свою полезность одновременно Ариану и Авенике. Он старался не смотреть на экран, чтобы посторонним случайно или по неосторожности не стали видны картины, овладевавшие им — каждую секунду новые. Наручный экран был малой помощью, да что там — Констант прекрасно обходился, сосредоточиваясь в этом странном объеме на самом верху Башни, под Хрустальной башней и оттуда уже глядя на карту. На весь Вальдоран. Он послушно поворачивал голову то к Ингосфу, горячо доказывавшему, что научно-промышленное сотрудничество с Миллийским эмиратом полезно ровно до той линии, на которой в Вальдарио начинают принимать решения об ослаблении контроля на границе с ним, то к другим, отстаивавшим — якобы в интересах государства — те или иные политические намерения по отношению к другим соседям Вальдорана. Он прищурился, посмотрел на главный экран: прямо напротив него Теодора обсуждала по видеосвязи что-то с Авеникой — велико удивление, сразу после обручения та основательно принялась за введение Теодоры в свет, что было принято последней с благодарностью и воплощалось в жизнь с заметным старанием. Странным образом Констант, связанный с одной женщиной кровными узами (мать как-никак), а со второй брачными (правда, Авеника настояла, а представители Теодоры подхватили, чтобы священники следовали самому необременительному сценарию из возможных — была бы возможность, и на обручении вне храма настояла бы, но такое упорство нанесло бы в первую очередь ее влиянию непоправимый ущерб) ничего не мог определить в том, что именно они переживают. Что обсуждают — без проблем, причем по желанию Констант мог оказаться в одном из экранов, посредством которых Авеника и Теодора контактировали; мог — выбрать какой-то один участок рядом с Теодорой. Никаких усилий, просто движение воли, и Констант меняет местоположение. Авеника, очевидно, настаивала на участии Теодоры в очередном приеме, на котором, помимо танигийских послов, должны были присутствовать и лоббисты банкиров из Ингорса. Намерение коварное, потому что с Ингорсом у Ревадии, откуда Теодора родом, последние пару десятков лет все более натянутыми становились отношения — что-то с недовыплаченными процентными ставками, которые, если верить ревадийским финансовым теоретикам, как раз были выплачены и даже переплачены. Теодоре не было нужды заботиться об этом, более того, в Вальдоране охотно обсуждали алчность ее родителей, ради брака с Константом радостно пожертвовавших первородной дочерью. И все же Теодора поддерживала отношения с Ревадией, и не всегда интересы родительского дома совпадали с планами Авеники. Авеника, кстати. Последнее время Ингосф был удостоен ее августейшего внимания. Из-за этого его все реже можно было видеть на вечеринках, которые устраивал Эмиран. Злые языки поговаривали, что не в последнюю очередь из-за обсуждений на нескольких подфорумах «Гобоя». Или обсуждения на подфорумах «Гобоя» появились не без благоволения Эмирана — Небеса только и могут разобраться, в любом случае Ингосф ненавязчиво занялся продвижением кое-каких компаний из Таниго (но у них и своих представителей со внушительными связями было в избытке на нижних уровнях Башни) и Кариниго, небольшого автономного острова, подчиненного Таниго, который якобы независимо от старшего брата смог развить впечатляющую кредитную систему. Ингосф не раз был замечен в красноречивой близости от Авеники, пару раз его видели в компании танигийских послов, а о представителях компаний оттуда и говорить не стоило. Это, по большому счету, не считалось чем-то зазорным, просто демонстрировать это слишком явно считалось не самым хорошим тоном. Но Авеника не скрываясь показывала свое благоволение Ингосфу. В «Гобое» плодились обсуждения о том, кто дарил племяннице Ингосфа прогулку на новейшем дирижабле, кое в каких комментариях вспоминали «эти северные обычаи, эту снежную алчность», и трещина между теми, кто был все же ближе к ней, и теми, кто предпочитал думать, что Эмиран будет успешнее в средние сроки и тем более в долгосрочной перспективе. И тогда словно в насмешку над Эмиранидами появлялись клипы, представлявшие Авенику, Теодору, а рядом с ней Константа, державшего руку у нее на плече и внимательно слушавшего мать. Об обжигающем холоде эмоций Авеники ходили легенды, и при этом попробуй-ка поспорить с почтением, которое Констант не гнушался ей демонстрировать. Не слишком ли рискованно было оспаривать ее власть в Вальдери? Не слишком ли чревато было ставить на Эмирана? Часто бывало, что почти сразу после таких семейных этюдов Эмиран появлялся где-то, и его предваряли слова о том, что все, что он делает, совершается по благословению Небес, желанию императора и племянника и в соответствии с учениями предков. Интимные сцены, в которых вместе с Авеникой были задействованы Констант и — опционально — Теодора, проваливались с треском. И все же у нее оставалось немало сторонников и появлялись новые. Спор с Ингосфом перешел в обсуждение сущих мелочей. Констант вернулся в свое тело, мог слушать ушами, видеть глазами — так, по крайней мере, ему удалось обозначить нынешнее состояние. То невероятное, непонятное, чуждое ощущение — он переставал существовать, он становился куда больше и несравненно меньше, чем только что до этого — исчезло. Констант взглянул на экран: на него смотрел он сам. Ничего особенного, просто алгоритмы локальной ячейки поняли по якорным словам, интонациям, интенсивности обмена репликами, что совещание подходит к концу, и можно завершать его привычным образом. Алгоритмы, разумеется, были правы; Констант безразлично смотрел на себя — бледного, угрюмого, скучающего — и думал, что ему нужно сделать, чтобы то невероятное ощущение всемогущества, несуществования и надсуществования принадлежало ему не только случайно и на жалкие несколько секунд, а всегда. Констант поглядывал на Эмирана, дожидаясь от него сигнала о том, что совещание пора завершать — еще одна привилегия, которую тот присвоил себе, не особо стремясь кому-то что-то объяснять. Вообще в Вальдоране никто и никогда не задумывался о том, чтобы как-то формально ограничить власть императора — в громогласных провозглашениях нужды не было, всех устраивали незаметные, незначительные шаги, постановления, решения того же совета, после которых действия императора вынужденно становились все более формальными, а его функция церемониальной. В том и том случае-де невозможно ему распоряжаться без привлечения многочисленных мнений экспертов; там и там — предпочтительно поставить подпись под уже утвержденным (по благословению императора и при поддержке ведущих специалистов) решением. Недовольных успокаивали заверениями, что любые пожелания императора будут исполняться в полной мере — при соблюдении неких условий, и отвлекали на куда менее значительные свершения. Откуда только появлялись те странные протоколы и регламенты, по которым выходило, что Констант не имел права на то, ему не следовало делать сего, а в таких и таких случаях — в соответствии с таким вот мнением, которое высказал его пра-прадед, он еще и на это не должен рассчитывать. А некоторые вещи у него увели очень ловко в те странные недели — одну до смерти Ариана и три-четыре после, когда Констант привыкал к новой роли. Оказывалось, что бездействовать в качестве императора непросто, а уж о том, чтобы что-то предпринимать, речи не шло. Это был краткий, почти мгновенный обмен взглядами: Констант повернул голову, перевел взгляд, от него даже кивка не требовалось. Обычно Эмиран, удовлетворенный (или крайне недовольный) прошедшим совещанием, как-то ловко совмещал требуемый в таком случае поклон — хотя бы голову склонить — и стремление встать, так что внешние условия почтения соблюдены, а насколько они значимы для Эмирана, смысла обсуждать не находилось. Даже мастер Балори не находила убедительных аргументов, чтобы обратиться к Эмирану с небольшой лекцией. Это был привычно беглый обмен взглядами. И Констант опустил глаза, дожидаясь, когда Эмиран наклонится вперед вместо почтительного кивка, и продолжит это движение вверх, чтобы через пару секунд возвыситься надо всеми. Но: после паузы Эмиран произнес: – Удовлетворен ли мой светлейший племянник прошедшим совещанием? Позволено ли нам считать его завершенным? Взгляд, который Констант за секунду до этого обратил на Эмирана, привел его в состояние, которое невозможно описать одним словом. С другой стороны — еще как возможно: ужас. Глаза Константа были полны такой ослепляющей, выжигающей до мозга кости, до самого средостения синевой, от которой прийти в ужас — легко, вернуться в себя — почти невозможно. Неожиданные слова, и от кого — Эмирана, не слишком усердно скрывавшего невысокое мнение о Константе, хотя и удовлетворенного, что не на его плечах лежит это изнуряющее церемониальное бремя, – ввели в замешательство советников. Все были привычны к совершенно иной хореографии, подготовились именно к ней, и ждать реакции Константа — как тут не обменяться недоумевающими взглядами? Мира Хильденот, надеявшаяся в мире и спокойствии досуществовать на необременительной, мало за что отвечающей должности личного секретаря главной церемониальной, но радикально лишенной полномочий фигуры в Вальдоране, к своему счастью обладала выдержкой, закаленной многими десятилетиями во дворце. До этого Хильденот верой и правдой служила Ариану, который тоже не мог похвастаться такой уж властью; это вовсе не значило, что слова Миры не имели веса — она одна из немногих могла возражать той же мастеру Балори, и о том, что именно она решала, что и в каком порядке оказывается на столе Константа, тоже: от этого мало что зависело, но все же без подписи Константа ничто не вступало в действие. В уме и компетентности Хильденот никто не сомневался, она отлично разбиралась в кулуарных коалициях — еще одна из причин ее долгой карьеры, и именно с этой точки зрения безвольный и безынициативный Констант был максимально удобен ей. Так что этот странный демарш Эмирана привел ее в недоумение и даже навеял страх. Последнее — по той причине, кроме прочих, что она не могла вспомнить ни одного события, никаких бесед Константа с Эмираном, вообще никаких действий Константа, которые могли бы привести к такой странной реакции Эмирана. Она опустила глаза, всем видом изображая почтение. Линда Тельмар встревоженно посмотрела на нее и отступила назад за спиной Эмирана, прижимая к груди планшет и склоняя голову, якобы чтобы соответствовать тону Эмирана. – Да, благодарю вас, – кротко ответил Констант. И замолчал. И остальные молчали, не зная, что делать и как себя вести дальше. Впрочем, вмешалась давняя тренировка: даже в полусознательном состоянии Констант следовал вбитым в него намертво нормам. Он встал, поблагодарил присутствовавших, тут же поднявшихся вслед за ним и склонившихся в вежливом поклоне, и направился к выходу. Мира едва успела подхватить папку со стола и поспешила за ним — остальное должны были сделать ее помощники. Большой экран следовал за Константом, когда тот приблизился к двери, изображение на нем сменилось на герб Вальдорана. За пару метров до двери Констант поднял руку, и тут же открылась дверь. Мира едва не споткнулась; остальные были заняты формулировкой вопросов, с которыми намеревались обратиться к соседям, и даже если заметили это: Констант не приложил руку к экрану, – не придали такого уж значения. Дверь только закрылась за ним, как Эмиран вскинул руку, двинул пальцами, подавая Линде знак, и решительно пошел к двери. Вопросов он бы сейчас не стерпел, оправдываться не желал категорически, и бродили в нем те странные, неожиданные, невесть откуда взявшиеся эмоции, которые Эмиран с трудом различал и совершенно не понимал, откуда они взялись. Все же происходило, как обычно, так откуда эти странные явления? Откуда это дурацкое ощущение мурашек по коже, когда он пытался сделать нечто привычное? Откуда невозможность следовать привычкам, если они шли вразрез с неписаными правилами обращения с венценосными родственниками? Эмиран осмеливался возражать Ариану; в последние годы жизни тот все меньше занимался делами, отдавая многое на откуп Эмирану (если, конечно, до этого какие-то проекты не перехватывала Авеника). Еще раньше он огрызался на отца, и не возникало никаких особых переживаний по этому поводу. Тут же простое намерение сделать что-то через голову Константа, даже без малейшей реакции с его стороны — и сердце лихорадочно бьется, а ладони взмокли, как если бы Эмиран стоял на самом краю обзорной площадки где-нибудь в середине Башни, и перед ним были убраны перила. Эмиран почти не удивился, когда, отойдя немного от зала, увидел Хельму Брангон. Он сделал совсем незаметный кивок головой, его взгляд, обращенный на Хельму, длился хорошо если полсекунды. Эмиран бросил Линде, чтобы она отправлялась работать и ждала его через полчаса, не раньше, а сам свернул в боковой коридор. Брангон последовала за ним. Повернув еще пару раз, Эмиран прошелся немного по коридору, замер и огляделся, Брангон замерла рядом. Он приложил руку к панели, ничем не отличавшейся от других, и она сдвинулась в сторону. В открывшийся проем нырнула Брангон, за ней Эмиран. Дверь закрылась; Эмиран пошел дальше, пока они не добрались до небольшого аппендикса. В нем стоял стол, у стен — четыре стула, вся мебель — зубодробительно надежная, утилитарная до безобразия, способная пережить не одну сотню лет, нисколько не теряя в функциональности и не приобретая ничего в уродливости. Экран на стене мог служить Эмирану в раннем отрочестве, но он работал: от прикосновения пальца к области в правом нижнем углу ожил, засветился. На нем высветилось меню. После нескольких чертыханий экран синхронизировался с наручным интерфейсом Эмирана. Брангон стояла в стойке вольно, сцепив руки за спиной и с опущенной головой. – Инциденты? – глухо спросил Эмиран. Нужды в вопросе не было никакой: он проглядывал список происшествий. – Никаких несанкционированных действий извне, светлейший принц, – процедила Брангон. – Все в пределах нормы, все происшествия учтены, их подозрительность рутинно проверяется, нет никаких событий, требующих особого внимания. Он косо глянул на нее и ввел команду на наручном интерфейсе. Брангон мрачно посмотрела на него исподлобья и перевела взгляд на экран. Ее совершенно не удивило, что Эмиран требовал отчета о передвижениях Константа. Она хотела узнать, что именно Эмиран увидит с учетом его степени допуска: Брангон, возглавляй она хоть триста раз охрану Башни, входи во все возможные советы безопасности и имей доступ к самым разным документам прокуратуры или разведки, все же неоднократно за время службы, уже в гвардейском мундире и во дворце, сталкивалась с участками в сети, за которыми могла следить только через плечо Эмирана. Кстати, Эмиран. По его лицу пробежала судорога. Передвижения Константа фиксировались с маниакальной точностью, как и люди, окружавшие его в каждую отдельную секунду времени. Такая сложилась традиция — в самой по себе этой навязчивой дотошности нужды не было, все равно Констант передвигался в пределах помещений, обладающих самой лучшей защитой. Но сеть развивалась, вводились новые протоколы, которые она могла поддерживать, либо ее усложняли дальше, чтобы она соответствовала этим протоколам, и когда ее эффективность повышалась, оказывалось возможным введение новых функций. В принципе, не было ничего плохого в том, чтобы всегда быть в состоянии получить подтверждение о безопасности Константа, и Брангон первая настояла бы на чем-то возможном. Кое-когда Констант все же исчезал с экранов — в строго определенных ситуациях: в своей спальне, например. До тех пор, пока он в ней, или у Теодоры, или у Авеники, следить за ним было несколько чрезмерно даже для Брангон. Эмиран повернулся к Брангон. – Кто сопровождал его? – спросил он. Брангон ответила. – В его поведении было что-то необычное? Брангон прикрыла глаза, пытаясь сформулировать ответ так, чтобы он не разозлил Эмирана еще сильнее. Он, в свою очередь, решил, что ее заминка и была ответом. – Откуда у него такой допуск? – процедил Эмиран, поворачиваясь к экрану. – Отпирать и запирать двери может только тактильный контакт. Наручные интерфейсы не могут обладать такой функцией в принципе. – Он повернулся к Брангон. – У тебя есть объяснение? Брангон быстро глянула на него и перевела внимание на экран. Не только передвижения Константа были на нем указаны, но и Эмирана, и Авеники. Та была где-то в саду, не двигалась последние полчаса, и вокруг нее толпилось семеро людей, из которых только трое относилось к свите. Остальные, очевидно, напоминали о своем существовании. Передвижения Эмирана были представлены непрерывно, что неудивительно: он сам запрашивал их, и они подтверждались в том числе его наручным экраном. Совсем иначе выглядел протокол передвижений Константа: пунктир. – Опять эта дурацкая игра с регистрацией, – пробормотал Эмиран. – Лифт в порядке? – В полном, светлейший. Техники проверяют его, но до того, как им воспользовался император, не возникало никаких проблем. В принципе не возникало после последней инспекции. Эмиран выключил экран, поправил наручный интерфейс и пригреб волосы. Он прошелся немного — Брангон пришлось отступить немного — и замер у стены напротив. – Я не могу найти никаких объяснений, – пробормотал он. – Кроме… Брангон смотрела на него. Эмиран поднял брови. – Эти исключения начались после инициации, – угрюмо подтвердила она. – И они касаются только его, – добавил он. Прислонившись к стене, сложив на груди руки, помолчав немного, Эмиран продолжил: – Сеть начала создаваться первыми Вальдорами, она не отличалась от только начавших тогда разрабатываться алгоритмов. Что в Вальдарио, что в какой-нибудь дыре вроде Таниго — одно и то же. Таниго, правда, ставило на электронику, Вальдоры — на биохимию. Такова, по крайней мере, легенда. Брангон вытянулась, расправила плечи, нахмурилась, слушая его все с большим подозрением. – Любой из нас обладает ключом к сети просто потому, что мы являемся их потомками. Такова, по крайней мере, легенда. Якобы технический язык сети основан на алфавите нашей ДНК. Или что-то такое. Предки не оставили на этот счет пояснений, только куцые записи. И еще опыт. Как думаешь, есть в этом смысл? У Брангон начали подкашиваться колени. Она попыталась произнести хотя бы слово, но губы словно заледенели. Она, впрочем, смогла собраться с духом и ответить относительно ровным голосом: – Мне нужно обратиться к экспертам, светлейший. Запрос может быть составлен таким образом, чтобы… У нее сел голос. Эмиран вздохнул и повернулся лицом к стене. – Я был уверен, что это мечтания. Из тех, которыми утешаются, когда реальные возможности достаются кому-то другому. У прадеда от власти остался небольшой кусок, дед отвоевал немного, но когда Вальдораном стала называться территория в полтора раза против прежней, с советом провинций стало справляться все сложнее. Это выглядит совершенно невозможным. Оно звучит как… – Он снова повернулся к Брангон, бледной, желающей оказаться где угодно, лишь бы подальше от этого разговора, этой комнаты и Эмирана, поддавшегося, очевидно, очень странному настроению. – Но ты все же обратись к экспертам. Можно ли просто по факту инициации получить абсолютный доступ к управлению сетью. Брангон склонила голову. На привычный поклон у нее просто не хватило бы сил, она последние отдавала на то, чтобы не свалиться бессознательным мешком прямо к ногам Эмирана: как бы он не решил, что у нее слишком слабые нервы для этой службы. Эмиран смотрел на нее, не мигая, словно пытался прочесть мысли. Брангон хотела бы отвести взгляд, но не могла: Эмиран словно приковал ее к себе, превратил в камень, и пошевелить рукой-ногой становилось непосильной задачей. На самом деле Эмиран, уже произнеся все это, рассказав истории, которые в свое время — самонадеянный, уверенный в собственных знаниях и способностях, избалованный (не без этого) подросток — воспринимал как плохо скрываемое желание старших оправдаться, объяснить происходившее какими-то невнятными, но предположительно очень увесистыми причинами. Он поправил экран на руке. У Брангон хватило сил сделать то же: пришло несколько сообщений, но ничего экстренного. Башня жила обычной, насыщенной и невероятно скучной жизнью, даже то, что случалось, раздражало скорее, чем заставляло беспокоиться. До тех пор, пока ей не докладывали о странностях, окружавших Константа, Брангон предпочитала пребывать в этом состоянии: умеренной злости, стимулирующей производительность и позволявшей огрызаться на мелочность и чрезмерную требовательность Эмирана. Сейчас, правда, она очень хорошо понимала, что вернуться в такое состояние не получится очень долго. Констант не думал совершенно о том, как его собственное незнание — невнимательность — легкомыслие — что угодно еще — заставили волноваться Эмирана и Брангон. Он не подозревал, что после того как ушел, члены совета благоразумно предпочли не задавать лишних вопросов друг другу. Более того, каждому из них следовало основательно задуматься, что делать дальше. До обряда, который прошел сколько дней назад — четыре? четырнадцать? – никто не задумывался о том, как распределена власть. Эмиран охотно пользовался полномочиями, принадлежавшими ему по праву рождения, кое-где предпочитал властвовать сам, кое-где ограничивался тем, что продвигал верных ему людей или добивался верности от уже стоявших во главе; Авеника, оказавшись в чужой и чуждой стране, не пожелала выполнять декоративные функции, а истребовала власти, никак не должной принадлежать ей, потому что она стала женой Ариана, и у нее получилось. Еще более успешно у нее получалось действовать, когда Авеника стала матерью наследника. Пусть все понимали, что прав на такую узурпацию у нее маловато, но противиться не осмеливались; а если находился смельчак, то от него получалось избавляться. Так что людям, входившим в совет, приходилось не очень просто: нужно было выбирать, на чьей стороне играть — Эмирана или Авеники. Первому подчиняться было проще всего просто потому, в какой семье он родился и как удачно оставался наследником при втором императоре. Второй — потому что она раз за разом доказывала, что на ее стороне была какая-то совершенно уникальная сеть из союзников за пределами Вальдорана. Выбор между этими двумя лагерями был непрост, но, по крайней мере, его последствия понятны и очевидны. Кое-кто умудрялся оказываться в фаворитах поочередно у Авеники и Эмирана, кто-то лишался одного покровительства и никак не мог заручиться вторым. Но даже в таком случае можно было исходить из понятных и вполне предсказуемых данных, а потому рассчитывать на определенный результат, достаточно точный результат. И никогда и ни для кого не возникало сомнений, что когда-нибудь придется считаться с третьей силой, да с какой — с Константом. Но в любом случае у всех свидетелей странного, необъяснимого взаимодействия, внезапно пошатнувшего сложившиеся представления, возникла необходимость как следует обдумать увиденное. Обсудить его, в том числе с Авеникой или Эмираном. И, если результаты обсуждения будут неудовлетворительными, читай: кто-то уже успел решить, что Констант может оказаться той самой силой, которая будет дальше определять стратегию и тактики Вальдорана, доказать ему свою важность, заручиться местом рядом, – прикинуть, каков шанс оказаться еще ближе или, по крайней мере, не совсем далеко. Самого Константа такие мысли едва ли бы заняли, куда больше его интересовало другое: что происходит с ним и вокруг него, и логично вытекающее отсюда следствие: что делать дальше. Благоразумно Констант обратился к Мире не вслух, хотя она находилась совсем рядом. Он давно привык к тому, что каждое его слово окажется как минимум в трех местах, для которых совсем не предназначено, а в сети есть возможность установить изолированный канал связи, из которого мало что просачивается наружу. Он никогда не задумывался, каким образом получалось создавать такой канал — эта возможность была; обеспечивала ли ее локальная архитектура сети, простое везение или какие-то иные резоны, Констант не задумывался. Мира, в отличие от него, еще как. Она по устоявшейся привычке следила за тем, как хорошо огражден канал связи. Но в случае с Константом особой нужды не было: любое постороннее вмешательство казалось в принципе невозможным; вообще замечали ли посторонние этот канал связи? Словно он создавался где-то за пределами обычных возможностей наблюдения. Миру это устраивало. После сегодняшнего совещания — не просто заставило задуматься, а и вселило что-то, очень сильно напоминавшее страх. И чувство это подкрепилось совершенно странными просьбами Константа, двумя, если быть точнее: потребовать встречи с архивариусом и обеспечить посещение Храма. С первым проблем возникнуть не должно. Мастер Рихх, хранитель личной библиотеки Ариана, а теперь Константа — должность, на которую он сменил руководство открытой библиотеки, часто встречался с последним. Более того, Констант стал невероятно изобретателен в придумывании поводов, на основании которых мог сбегать в библиотеку и проводить в ней время, не столько изучая записи предшественников, сколько мечтая, читая что угодно, кроме скучных дневников (которые были полны напыщенного «О неизвестный потомок, слушай и внимай»). Мастер Рихх, даже если и понимал скрытые мотивы Константа, помалкивал, более того, охотно подыгрывал, интересуясь, что именно юный наследник прочитал, а когда тот растерянно моргал, потому ответом могло быть только «ничего», охотно рассказывал, да еще снабжал комментариями — для исторического контекста, как не без самодовольства пояснял мастер Рихх. На самом деле, уже через три минуты Констант получил от Миры сообщение, подтверждавшее радость Рихха от грядущей встречи. На второе она могла сообщить только одно: «Служители удивлены столь неожиданной просьбой, Ваше Величество». «Что неожиданного они обнаружили в просьбе? Они живут за счет империи и мой личный, и я не могу воспользоваться утешением, которое они обязаны предоставить за бесплатно?» «Ни в коем случае, Ваше Величество, это Ваше полное право и первейшая привилегия. Храм не может в столь краткие сроки обеспечить безопасность, достойную Вашего посещения». Констант остановился и повернулся к ней. – Ее может обеспечить моя гвардия, – негромко произнес он. Мира не сдержалась, попятилась. Все еще находясь в шоке от такой резкой перемены в поведении Константа, она поклонилась. Гвардейцы замерли, не хуже каменных изваяний Лано. Каждый из них хотел только одного — чтобы между ними и ведущим себя несколько необычно Константом оказалась полковник Брангон: уж ей не привыкать облагоразумливать еще одного Вальдора, вбившего себе в голову очередную неожиданную идею. – Храм сейчас занят подготовкой к вершинному служению, которое открывает новый цикл. Оно продлится до полуночи, Первосвященный и высшие священники будут заняты в нем, и до того времени к сожалению не смогут лично оказать достойный императора прием, – ответила Мира, поглядывая на личный экран. – До полуночи у меня в любом случае не получится добраться, – ответил Констант и поглядел на гвардейцев. Ближе всех к нему стоял капитан Бруно. Ему и пришлось встречать странный, неожиданно прямой и тяжелый взгляд Константа. – Подготовьтесь к тому, чтобы сразу после ужина отправиться в Храм, – распорядился он. Капитан Бруно должен был воспротивиться — так, по крайней мере, попыталась бы поступить Брангон. Возможно даже, учитывая ее преданность Эмирану, она проявила бы куда больше упрямства, чем мог позволить себе Бруно, ходивший в капитанах не так уж много времени и желавший дослужиться до полковника не позже предполагаемого и минимально допустимого срока. Было еще что-то, заставившее его поступить именно так: Констант, слишком часто вялый, мрачный значительную часть времени, погруженный в какие-то свои раздумья — если вообще это были не попытки как можно меньше времени обращать на окружающий мир, регистрировавший обращенное на него внимание, но остерегавшийся встречать визави прямым взглядом. Когда же прямо на тебя смотрит император, хотя и обладающий мягким характером, но воспитанный в убеждении, что не только все во дворце, но и Вальдарио, и весь Вальдоран существуют для него, и ждущий одного-единственного ответа: «Есть!» – трудно произнести что-то иное. Едва ли полковник останется недовольна, думал Бруно, а тело щелкало каблуками и произносило это злосчастное: «Есть!» Мира Хильденот смерила Бруно взглядом, который трудно было истолковать как-то двояко: она была крайне недовольна. Но это мелочи, из-за привычки подчиняться, из-за присяги, принесенной в самом начале службы Бруно позволил Константу взвалить на себя обязанность, от которой охотно отказался бы в пользу Брангон. Да в чью угодно пользу, лишь бы только оказаться как можно дальше от нового, непривычного, пугающего Константа. За час до полуночи Констант ждал охрану, одетый в темно-синий костюм с сорочкой почти одного с ним цвета — с его точки зрения, самая незаметная одежда, которая только была в гардеробе. Ему с неудовольствием пришлось установить, что для таких — неожиданных — вылазок гардероб не приспособлен совершенно. Оллерик все же помог ему, даже обошелся без осторожных попыток выяснить, в чем причина такой неожиданной решительности Константа, хотя флюиды любопытства распространял ощутимо. Констант был благодарен ему за такую сдержанность, хотя и раздражен немного, и злился: потому что сам не мог понять, что именно побуждает его на такие странные решения. Еще кое-что беспокоило его: Констант поэтому боялся смотреть на главные экраны в любой комнате, чтобы не встретиться с — Константом. Не с собой, со своим сетевым «я» – кое-что смогло убедить его, что тот аватар отличается от него достаточно, чтобы считать отдельной личностью. Кто именно он был, Констант надеялся узнать, возможно даже в храме. Он стоял в центре комнаты; Мира вошла, поклонилась, отступила в комнату. За ней следовали полковник Брангон и звено гвардейцев, капитан Бруно в их числе. – Для вашего присутствия здесь нет оснований, полковник, – произнес Констант, глядя на нее. Он дрожал внутри — боялся ее, подозревал, что, будь ее воля, Брангон могла бы вздрючить его, как пятилетнего мальчишку. Возможно даже, была бы права; Констант и без ее осуждающего взгляда понимал, что совался в приключение, в котором не было ни малейшей нужды. Но с другой стороны, он боялся, что Констант посмотрит на него с экрана, закатит глаза и повернется затылком, и отчего-то это было куда существеннее. Брангон сжала челюсти, выпрямилась с таким усердием, что у присутствующих заныли кости. – Ваше величество, – процедила она, – мой долг требует, чтобы я сопровождала вас. – Я распорядился, чтобы моей охраной занялся капитан Бруно, – ровно ответил Констант, глядя ей в глаза. Брангон опустила взгляд. И поклонилась. – Я уверен, что любое звено гвардейцев выполнит любую задачу с одинаковым успехом. В вашем участии в простейшей задаче нет необходимости. Брангон выпрямилась. Дверь открылась снова. Мира покосилась на нее, отступила. Брангон сделала шаг назад, еще один. Вышла, не осмеливаясь повернуться к Константу спиной. Дверь за ней сразу же закрылась. Констант стоял, склонив голову. Он словно прислушивался к тому, где находилась Брангон. Через добрых две минуты он поднял голову и посмотрел на Миру. – Два трехрогих первосвященника встретят вас у входа, ваше величество, – тут же сказала она, поднимая взгляд от наручного экрана. – Лифты свободны. – Благодарю вас, – ответил на это Констант. – Я буду рад встретить вас в кабинете около полудня. Мира предпочла бы встретить его после этой странной вылазки, но растолковать эти слова, пусть казавшиеся вежливыми, не как приказ, не осмелилась. Иными словами, следом за полковником Брангон Констант избавился и от нее. Гвардейцы стояли неподвижно, понимая все меньше, что именно им предстоит, зачем и, что куда важнее, как им предстоит отправляться. Констант поднял руку и коснулся экрана на предплечье, нахмурился, изучая что-то, затем сказал: – Следуйте за мной. Он не вышел в основной коридор, а направился в боковой, по которому из его комнат можно было незаметно выйти в общие помещения. Но и по нему он прошел всего ничего и остановился. По тому, как напряглись его плечи, можно было заключить, что Констант крайне не уверен в том, что собирается делать, но — он решился, дотронулся до места, которое любой из гвардейцев определил бы как произвольное. И — то ли ему повезло, то ли он и правда пытался совершить нечто, о чем имел крайне невнятное представление. Отодвинулась панель, и Констант, поколебавшись немного, вошел в проем. Через пару секунд, словно спохватившись, он выглянул из нее: – Следуйте за мной. И дальше, по тайному коридору, в котором до этого бывали только счастливчики, оказывавшиеся поблизости от полковника Брангон, когда Эмирану позарез необходимо оказывалось поговорить с ней вдали от посторонних ушей. Констант сверялся время от времени с наручным экраном, иногда оглядывался, беспокойной смотрел на стены, словно боялся, что против него будут предприняты какие-то странные действия какими-то непонятными силами, но все обошлось. Они оказались у лифта куда быстрее, чем рассчитывали. Еще полчаса, и лифт доставил их до высших уровней, куда не попасть без приглашения высших священников из Храма. Константа действительно ждали два священника с тремя рогами, вышитыми на плечах мантии. Их окружала, правда, внушительная свита из младших священников, и Бруно не хотел бы оказаться один-на-один с любым из них, до такой степени немирными они выглядели. Но трехрогие поклонились Константу, а за ними остальные. – Храм рад приветствовать вас, ваше величество, – произнес один. Голос его звучал не очень гостеприимно, и взгляд подтверждал это впечатление. Констант поджал губы, но предпочел не отвечать ничего. Он просто направился к алтарному залу. – Ваше величество, вершинная служба еще не закончилась, – зашипел ему в спину трехрогий, пытаясь угнаться. Констант не обращал на него никакого внимания. Бруно и остальные пытались угнаться за ним, и — о небеса — безуспешно. На площади перед алтарным залом они остались стоять у стены, беспомощно глядя, как Констант бесцеремонно входит в зал. Трехрогие застыли в отчаянии, один из них — не тот, который шипел на Константа — в отчаянии воздел руки, Бруно удовлетворенно усмехнулся, пусть и про себя, злорадствуя, что самодовольству жрецов нанесен заметный ущерб. Войдя в зал, Констант замер в растерянности. Первосвященный поднял голову, негодующе посмотрел на него, но продолжил молитву. Констант постоял немного в изножии алтаря, но что-то мешало ему, гнело, пыталось вытолкать из зала. Еще и наручный экран мерцал совершенно невнятно. Нужно было предпринять что-то, чтобы примирить алтарь с собой. На ум пришло только одно, и Констант направился в сокровищницу за залом, а оттуда вернулся, неся в руках коронационный венец. Первосвященный осекся, но его пауза длилась пару слогов, не дольше, и он продолжил молитву. Констант снова встал в изножии алтаря. Венец он держал в руках, словно не зная, что сделать с ним. Молитва начала редеть: священники один за другим замолкали, в растерянности глядя то на Константа, то на Первосвященного. Первосвященный гневно смотрел на них, и они спохватывались, продолжали петь. Констант смотрел то на венец, то на алтарь. Наконец он собрался с духом и надел венец на голову и, закрыв глаза, натянул его глубже, так что шипы пропороли кожу.