Враг коленопреклоненный-2

Незаметно закончился день, украдкой сбежал унылый вечер, на город спустилась ночь, ясная, прозрачная до такой степени, что с Хрустальной башни можно было бы разглядеть далекие порты Левалии, буде возникнет такое желание и подвернется под руку подходящий телескоп. Пока же наблюдением занимались специально обученные армейские части, Вальдери наслаждался еще одной праздной ночью, а в императорском дворце разгорались два очага веселья — один вокруг Авеники, вдовой императрицы, матери императора, бабушки еще не родившегося наследника, второй — в куда более тесной компании Эмирана Вальдора, состоящей из двух с половиной дюжин очень близких ему людей, разместившейся в библиотеке и наслаждающейся не только отборными яствами и напитками, но и делящейся великолепнейшими сплетнями. Авеника, правдами и неправдами вернувшая себе добрую часть прошлого влияния в армейских кругах, укрепившая его в финансовых (особенно после того, как Теодора, жена Константа, к которой относился с подчеркнутым почтением, несколько раз, публично, на глазах у многочисленных придворных обратилась к ней за советом, а немного позже и напомнила, благодаря чьему совету она организовала что-то именно так), и не совсем безуспешно пытающаяся распространить свое влияние и в совете при Константе, предпочла устроить вечер вдали от посторонних глаз и ушей (читай тех, кто вынес бы потом все происходившее в какую-нибудь грязную листовку типа «Гобоя»). Это наложило ограничения на людей, которых она пригласила, но и на тех, кто ей прислуживал. Как бы там ни было, сложно скрывать слишком долго, с каким журналистом приятельствует тот или иной слуга. Теодора ухватилась за какую-то совершенно незначительную причину и обеспечила себе вечер вдали от каких бы то ни было компаний. Злые языки, правда — и подальше от чутких ушей Авеники, – охотно обсуждали, с кем она собиралась провести этот укромный вечер — не с Константом ведь? Потому что о нем алчно шептались, что он сменил любовь к театру на любовь к авиации: очень уж у него глаза горели, когда он обсуждал со вторым пилотом достоинства новоприобретенного прогулочного дирижабля. Обсуждать его новые увлечения вблизи от Авеники мало кто осмеливался; к примеру, ревадийским купцам куда проще чесать языки по этому поводу в компании танигийского посла и где-нибудь на верхних уровнях шестого круга, где еда не слишком изысканна, но обильна, а комнаты в гостиницах обставлены проще и наверняка не привлекают внимания ушлых колдунов из особых отделов военного министерства. Это не значило, что рядом с Авеникой не находилось увлекательных тем — совсем наоборот. Куда направится финансовая политика Вальдорана в ближайшие два десятилетия, как именно будет заменяться окружение главы имперского банка — чтобы вызвать одобрение Эмирана или все же так, как предпочитает Авеника. Константа в расчет мало кто брал: его подпись стояла, конечно, на всех этих указах, а касаемо изменений в торговых отношениях «Вестник» и «Высокий герольд» опубликовали небольшую речь, которую он якобы произнес на полузакрытом заседании. Она была умна, оптимистична; «Гобой» не упустил случая показать, что тоже интересуется политикой, и описал, как вдохновленно произносил ее молодой император, как великолепно подходил военный мундир, который Констант выбрал для этого случая, к настроению (торговля хорошо, но нет ничего лучше, чем напомнить соседям, что у нее за спиной стоит внушительная, устрашающая и очень боеспособная сила). По милостивому разрешению Авеники речь эту обсудили очень тщательно, разобрали на слоги и снабдили комментариями, остроумию которых позавидовали бы самые блестящие аналитики при мэтре Керниане. Сам Констант — его не было ни в покоях Авеники, ни рядом с Эмираном. Последнее мало кого удивляло, первое — вызывало недоумение, все же Констант часто оказывал ей знаки внимания; странным образом именно Теодора способствовала этому: она предпочитала держаться подальше от чрезмерной ответственности, Авеника же оживала, когда нужно было организовать еще один прием, устроить еще одно награждение или взяться за проведение какого-нибудь конгресса. Из-за этого избегать ее было очень непросто, и всегда находилось еще одно дело, из-за которого ей непременно нужно было увидеться с Константом. В этот день, однако, он нашел много дюжин поводов, чтобы держаться подальше от ее покоев. Точно так же и Теодора не могла похвастаться вниманием Константа. Не то чтобы он перестал замечать ее — совсем нет. Он сопровождал ее на каких угодно мероприятиях: открывалась ли выставка, случалась ли премьера спектакля в театре, которому покровительствовала Теодора, или производилось отчетное представление, на котором выступали ее стипендиаты, Констант охотно отправлялся с нею; он получал удовольствие, и просто проводя тихую ночь в ее покоях. Не так часто, как желал бы ее двор, но куда чаще, чем желали бы думать ее недоброжелатели. Но не этой ночью. Три фрейлины развлекли Теодору последними сплетнями о событиях рядом с Авеникой. Теодора делала вид, что увлечена изучением иллюстраций в альбоме, но забывала переворачивать страницы, жадно прислушиваясь к обсуждению дам о том, так ли холодна постель Авеники и не потому ли полковник Брангон особенно тщательно отбирает гвардейцев, которым предстоит стоять стражу у покоев императрицы. Другая заметила, что телесный язык Авеники становится куда более выразительным в обществе сына одного из советников Константа, на что первая возразила, что сын хорош и пригож, но в нем нет ничего, способного заинтересовать Авенику, кроме, разве что связи его отца, но для этого заставлять юношу греть постель совсем не обязательно. Третья же лукаво заметила, что не на юношу следовало смотреть в то время, когда Авеника окутывала его своими чарами, а на зрелого мужчину, следившего за этим спектаклем неотрывно и не так чтобы одобрительно. После смешка первой фрейлины и предупреждающего взгляда третьей, на мгновение указавшего на Теодору, дамы перешли к обсуждению более важных, но ужасно скучных дел. Теодора присоединилась к ним, но делала это больше по необходимости, чем охотно; она рассчитывала улучить момент и выяснить, чьи именно гневные взгляды подстегивали Авенику к такому легкомысленному поведению или хотя бы так ли отец прав, продвигая сынка в таком бесспорно опасном обществе. Часы на Хрустальной башне били полночь. Ничего особенного, каждые сутки случалось, и все равно время от времени звуки эти проникали с особым проворством во все помещения Высокого города, вкрадывались в куда больше сердец против обычного. Теодора знала, что за часы, что за башня, видела ее, была внутри — в порыве щедрости Констант обеспечил ей (и Зельде Леанон — ее восторги были бесконечны, безграничны, беспредельны и вылились в несколько сотен рисунков), но в большинстве случаев не обращала внимания на нее. Не в эту ночь: отчего-то удары часов звенели в воздухе, пробегались обжигающе холодными и ласково-теплыми волнами по коже, заставляли ёжиться и замирать. Словно что-то странное предвещали эти удары. Или — кто знает, что вкладывали в эти удары Небеса? Констант в это время стоял перед зеркалом и смотрел — не на, не в него, а сквозь. Он был неподвижен что-то около четырех минут, и в полутемной комнате он, одетый в темно-серый костюм, растворялся, казалось, в полумраке. Капитан Бруно стоял поодаль, беспокойно следил за ним, боялся дышать, потому что и его, скорее практичного, чем суеверного, пронимала напряженная, таинственная, угрожающая тишина, царствовавшая в комнате, и странное настроение Константа. Бруно мерещилось, что по зеркалу мелькают какие-то странные тени, или что-то вроде колоннад, или иногда лица; правда ли он видел их, на самом ли деле что-то непонятное проступало, или это всего лишь его воображение издевалось над ним, определить было невозможно. Вполне могло оказаться, что на самом деле проступали какие-то изображения: если, к примеру, Констант небезуспешно пытался разглядеть нечто странное, относящееся к тем уровням реальности, на которых он мог обитать, но и велика была возможность, что кое-что странным, непонятным простому обывателю вроде Бруно способом отражалось и в зеркале. Они ведь нередко оказываются некими таинственными, мистическими объектами? Что Константу были доступны совершенно невероятные уровни, которые даже представить себе было сложно, Бруно знал: не так уж редко он оказывался объектом опытов, случайно (или не очень, Небесам лучше знать) находился рядом, когда Констант жаждал испытать свои силы еще и таким образом. А ведь совсем необязательно, чтобы на долю Бруно приходились все опыты, какие только могли прийти в голову Константу, наверняка он находил другие места и другие компании, чтобы поразвлекаться за их счет. На несколько ударов сердца (или на один, после которого сердце Бруно просто замерло, а затем забилось куда чаще привычного) в зеркале застыл Констант. Не тот, которого Бруно знал, пожалуй, лучше себя, своих родителей, лучше начальства или близких друзей. Иной: ростом, цветом волос, оттенком кожи похожий, пожалуй, ведь в сумраке комнаты изображение в зеркале по умолчанию разглядеть было сложнее. Но — Констант. Бруно осознавал это не столько разумом, или сердцем, или каким-то из привычных чувств, а чем-то свыше, что назвать интуицией значило бы унизить. Возможно, тем самым чувством, которое давало уверенность в могуществе Небес. Этот Констант выглядел осунувшимся, худым, смотрел беспокойно, подозрительно, но не на Константа Вальдора, изучавшего что-то в зеркале, а поверх его головы; он был коротко стрижен, и на его голове лежал знакомый до отвращения коронационный венец, пропоровший кожу, чьи шипы, казалось, удлинялись, а по их кончикам пробегали крохотные, но ослепительно яркие искры. Констант взмахнул рукой. Зеркало потемнело — в нем не отражалось ничего вообще. – Пойдем, – коротко сказал он, идя к двери. Бруно прикрыл глаза, избавляясь от урагана чувств, тряхнул головой и последовал за ним. – Охраны недостаточно, владыка, – сквозь зубы процедил он. Констант, уже вышедший в тайный коридор за спальней, развернулся к нему. Глаза его угрожающе сверкнули. – В моем дворце, – зашипел он, – со мной ничего не случится. Он не дожидался ответа — просто пошел к подъемникам. Бруно прикрыл глаза. К его горлу подступила желчь, в ушах зашумело от гнева, с которым все сложнее становилось управляться, и пальцы на руках загнулись в крючья. Он размашисто зашагал вслед за Константом, сосредоточиваясь не столько на том, чтобы следить за возможными угрозами — тут Констант был прав, едва ли ему случится что-то опасное, в его-то дворце, – сколько за тем, чтобы не подпустить мысли о том, как он отвешивает Константу оплеуху за оплеухой, одаривает ударом колена под ребра и швыряет о стену. Клятва гвардейца, которую он в свое время приносил императору, помимо общей для всех подданных, могла стать причиной для нескольких крайне неприятных минут. Констант стоял у шахты подъемника, и двери раздвигались, как раз когда Бруно встал рядом и повернулся спиной, оглядывая выходившие к этой площадке коридоры. Он развернул Бруно к себе и потянул за воротник. – Нет никого, поверь мне, – прошептал он. Бруно — испугался. Иначе не обозвать это странное ощущение: глаза Константа — бездонные, темные, опаснее зеркала, шепот, от которого ощущение, что тебя освежевали, и жар окатил с головы до ног, отчего стоять стало трудно, потому что подкашивались ноги. Бруно беспомощно моргнул. Думать связно он оказался не в состоянии, как-то возражать или сопротивляться был не в силах. Чего именно добивался от него Констант, понимал с огромным трудом, если понимал вообще. Он послушно вошел в кабину, замер у дверей; когда они сдвинулись, прислонился к ним. Он следил за Константом. Собственной воли в этом было мало, словно чары владели им; Констант прислонился к противоположной стене, склонил голову, усмехнулся криво, словно понимал, что именно владеет Бруно, но не сказал ничего. Следовало, наверное, приняться за управление кабиной, как-то начать уделять внимание тому, что именно происходит за стенами кабины — и тщетны были намерения. Бруно смотрел на Константа, какими-то крохотными остатками сознания отмечая: кабина двинулась вверх, чуть сместилась вправо, прибавила скорости, снова переместилась в сторону и повернулась, и дальше вверх. Через четверть часа они прибыли к площадке, располагавшейся очень далеко от главного входа. Через него в храм входил бы Констант со свитой; Эмиран, Теодора, любой из младших Вальдоров, возжелай они нанести визит в храм не во время праздника, воспользовались бы именно этим входом. Эмиран, желавший обсудить с высшими жрецами какие-нибудь сокровенные дела, предпочел бы один из боковых входов. О том же, рядом с которым остановилась кабина, знал мало кто не из храма; кроме Константа, едва ли кто-то из дворца был осведомлен. Бруно — ему досталась эта сомнительная честь, потому что чуть меньше месяца, он, давно уже ставший одним из самых близких, доверенных Константу людей, и не сказать чтобы по своей воле — изучил этот путь очень хорошо. Он обернулся, осматривая в небольшой иллюминатор площадку — хотя что случилось бы в Храме, чтобы опасаться за здоровье или жизнь императора — и совершенно пропустил тот момент, когда Констант оказался рядом с ним. Словно по воздуху переместился. Только что стоял у стены, и ни звука шагов, ни движения воздуха, ни шороха одежды — ничего. И едва ли больше секунды прошло — или Бруно совершенно утрачивал способность следить за временем. Он повернулся к Константу, поднял брови. А тот стоял совсем рядом, почти вплотную, и его дыхание легким ветерком касалось щеки Бруно, отчего вздыбились все волосы на теле, мелкими искрами рассыпалось по коже возбуждение. Двери отворились, хотя для этого следовало хотя бы коснуться пластины справа. Бруно значительную часть времени был уверен, что привык к необычностям, происходившим в ближайшем окружении Константа, но то ли нервы его были чрезмерно напряжены, то ли иные настроения вырывались из-под контроля, но страх снова змеей обвил сердце и сжал его, пока легонько; но через пару часов, когда ночь начнет готовиться к отступлению, случится и другое, и тогда, чего доброго, страх будет обоснован. Бруно вывалился из кабины, отступил, оперся на ограду, перевел дыхание. Констант, хмурый, сосредоточенный, больше не обращал внимания на него. К площадке уже бежали младшие жрецы. Констант шел внутрь храма, по пути сбросил плащ, который тут же подхватили жрецы. Один из них поравнялся с Бруно, спросил шепотом: – Все ли в порядке? Бруно честно пожал плечами, всем видом говоря: кто я таков, чтобы отвечать на такие сложные вопросы? Не в его ничтожном положении пытаться объяснить не менее ничтожным людям при храме, что именно взбрело в голову императору. Собственно взбредало с устрашающей регулярностью уже которую неделю. Одно было хорошо в этих вылазках: в храме кормили преотменно. Не сказать, чтобы делали это охотно, храм вообще не отличался гостеприимством; нужно все же быть императором, властвующим не номинально, а еще и в действительности, не интересующимся напрямую жизнью храма, но обеспечивающим ему невероятное могущество просто-напросто своей жаждой постичь пределы собственной силы, и тогда к людям, которым он оказывал свое расположение, перепадало тоже кое-что от его щедрот. В гвардии давно считали, что вне личных покоев Константа существует только одно место, где он находится в схожей безопасности — Храм. Исключая алтарный зал, быстрым шепотом добавляли самые злоязыкие, но это замечание благополучно не достигало ушей Хельмы Брангон, или она мудро предпочитала глохнуть как раз тогда, когда кто-то особенно дерзкий позволял себе эту реплику. А Констант шел именно к алтарному залу. По правде, Бруно был бесконечно рад, что ему была заказана дорога в этот зал. Ему доставало того, что он мог разглядеть, дожидаясь, когда Константу надоест развлекать себя некими непонятными действиями, смысла в которых не видел никто во дворце (при условии, разумеется, что в нем смогут оценить размах этих действий), но и в храме, хотя по другим причинам. Не то чтобы с Бруно говорили об этом откровенно — так, слов там, слово там. Шепоток, пробежавший от одного жреца к другому, недоуменные, иногда даже неприязненные взгляды; кривая физиономия то в казармах, то на лицах придворных — они следили за выражениями собственных лиц, когда вокруг находилось много людей из равным им; оказываясь поблизости с гвардейцами (или слугами, если на то пошло), они переставали притворяться, позволяли себе совершенно другие, ядовитые и жестокие слова, и лица их кривились в неприглядных гримасах. Самые разные выводы можно было сделать по ним, а если к тому, что видели глаза, добавлялись и сведения о противостоянии во дворце, получалось прийти к очень однозначным заключениям. Это действовало во дворце, это получалось и в храме. Тут, правда, за Бруно наблюдали люди, в чьи обязанности входило следить за порядком, так что и приемы они применяли похожие на те, что сам Бруно, и наблюдали за ним внимательнее, и подмечали многое, и умозаключения их походили на те, к которым на их месте пришел бы Бруно. Так что положение у него было незавидное; и жрецы из младших, отводившие его в столовый зал, предлагавшие поздний ужин (или ранний завтрак, как посмотреть), искоса следили за ним, но и сам он мог кое-что увидеть, услышать, особенно если проводить, считай, каждую вторую ночь все в том же зале и почти на том же месте. Из наблюдений Бруно выходило, что никто в Храме так и не мог понять, что влекло Константа в алтарный зал. После странных событий, начавшихся после смерти Ариана и коронации Константа, пусть и не связанных так сильно с ними, Храм потерял часть влияния, лишился прежнего Семирогого, обрел новую верховную жрицу, укрепился в ином могуществе, получил обязанности, связанные с новым (или восстановленным былым). Констант наслаждался потайным противостоянием со жрецами, тем более они действовали по правилам, утратившим силу, а он был ведом силой и совершенно не обращал внимания на правила. Когда он желал, любые служения обретали невероятную насыщенность, завораживали и вдохновляли, когда сердился на кого-то из жрецов, им бывало непросто управиться с тем, как проходят обычнейшие молитвы. Из-за его непредсказуемых настроений и вне вершины круга, которую храм занимал, получалось не очень просто сохранить влияние, удержать прежних союзников и обрести новых, да еще эта магия, то ластившаяся кошкой, то взбрыкивавшая яростнее полудикого ящера. Но другое вводило жрецов в недоумение: первые годы его царствования вызывали недоумение у непосвященных — ни за Арианом, ни за его предками не замечали такой яростной настойчивости, но вот коронован Констант, и его словно тянет в храм. Хотя бы раз в две недели, иногда чаще, но он приходил туда, не только для того, чтобы обсудить с высшими жрецами что-то из текущих дел, но и чтобы присутствовать при молитвах, обращаемых к Небесам. И вот, что-то около месяца Констант приходил сюда каждую ночь. Причем его не особенно интересовало, что именно Небеса произносят через Семирогую — если, разумеется, следовало доверять ее чувствительности. Констант был занят собой. Впрочем, Бруно был доволен вынужденным гостеприимством жрецов. Он настоял на том, чтобы следовать за Константом почти до самых стен, отграничивавших алтарный зал от внешнего мира, а затем потряс головой. Сложно было объяснить, отчего при первых шагах Константа рядом с алтарем у него начинала кружиться голова и темнело в глазах, и уж тем более не хотелось как-то допускать мистические версии, связанные с некими магическими связями, или что-то в этом духе. Когда туман перед глазами развеялся, Бруно отступил, оглянулся на одного из жрецов, стоявших рядом с ним, тот кивнул головой в сторону гостевых помещений, и Бруно пошел за ним, глядя в сторону зала. Уже когда не получалось разглядеть ничего, он придержал шаг, потому что увидел — или ему показалось: пол стал прозрачным, алтарный камень засветился черным, и в его изножии возникла фигура. По правую сторону от изножия встал Констант. На голове его был венец, на плечах — желтая мантия. Отчего-то Бруно был уверен, что у этой полупрозрачной фигуры в непривычном мундире будет то же лицо, которое явилось ему на считанные мгновения в зеркале часом-полутора до этого, хотя и стоял к нему спиной этот призрачный Констант. Время замедлилось, почти остановилось у алтаря. Так, по крайней мере, казалось Константу. Он заметил, что Бруно повели прочь от алтарного зала — по его распоряжению, после того как в одно из первых ночных бдений тот, отстоявший полторы своих смены и не осмелившийся ослушаться требования Константа — не самого высшего командира, а — друга? кого-то несравненно более близкого? – и отправившийся с ним еще на несколько часов, пусть и знал, что поутру ему придется вступать в очередную вахту, почувствовал себя настолько плохо, что его головная боль, резь в глазах и пара болевых точек, связанных со старыми травмами, отдавались в Константе. Через сутки они снова были в храме, но тогда прежде чем подойти к алтарю, он посмотрел на пятирогого, подбежавшего, чтобы приветствовать его, и произнес холодно: «Насколько скуп Храм на простейшие знаки гостеприимства по отношению к моим солдатам?» Где-то неделю спустя он, полный сил и отравляющей самое его нутро, бессильной злости, спросил у Бруно неожиданно громко, хорошо ли о нем заботились в то время, как Констант предстоял Небесам, чтобы привлечь их славу к храму. Ответить правильно было невозможно, не отвечать — еще хуже. «Хвала Небесам за щедрость, которую они даруют мне через ближайших слуг своих, ваше величество», – ответил Бруно. Он и правда был сыт, даже смог подремать немного на лавке, и жизнь казалась ему вполне сносной — если не считать опасной близости к Константу. Тот после этих слов посмотрел на шестирогого жреца, на двух двурогих, сопровождавших Бруно, и вроде удовлетворился ответом. Гостеприимство храма, как оказалось после этого обмена репликами, могло и восхищать. Так что за Бруно можно не беспокоиться. Иначе ощущался Констант. Это началось с простого любопытства. Архус Артрир отстранялся все усерднее от приключений, которые распробовал Констант, что было не так уж непонятно: отчеты о его самочувствии все указывали на одно – «плохо», отличаясь лишь в одном — насколько. Артрир, впрочем, помирать не собирался, предпочитал совершать прогулки по отданному ему в пользование имению, писал мемуары, которым в принципе была уготована одна дорога — в личную библиотеку Константа, в ту ее секцию, куда доступ заказан всем, кроме него. Артрир отлично знал об этом, посмеивался над отчаянием надзирателя, исполнявшего функции секретаря (формально, разумеется, этот человек считался личным помощником, секретарем Артрира, но кого бы подпустили к нему, если бы не были уверены в том, что он будет докладывать все во вполне определенные службы). С другой стороны, возможность записывать еще и такие мысли, просто видеть их на бумаге, чтобы возвращаться и шагать в совершенно другую сторону была в некоей степени благодатью: все же Артрир за необходимость держать это в строжайшей тайне выторговал право получать новейшие книги и журналы и даже отправлять свои статьи в некоторые издания. Их принимали, их критиковали с такой яростью, что дух захватывало — их применяли в каких-то разработках, пусть очень тайных, предназначенных исключительно для государственных служб, но все же. На вопросы Константа об умении прикоснуться к иному пласту существования под Небесами Артрир отписывался невразумительными рассуждениями: совсем мало они интересовали его. Еще в одной причине Артрир не желал сознаваться даже себе: он боялся столкнуться со своим двойником, обретшим многократно возросшую силу после смерти того, пришлого, а попутно получившим и некое разумение о причине смерти, соответственно раздраженным и готовым на многие действия, обращенные против него или кого-то, подобного ему где-то еще. Они были, подобные Артриру, любопытные, жаждущие открытий и не всегда успешные, и он не желал принимать на себя ответственность еще и за них. Впрочем, просто наблюдать издали — прекрасное занятие, развлекающее не хуже, чем чтение газет с самыми отборными сплетнями, и он охотно довольствовался этим. Не таков был Констант, наполненный юношеским азартом, убедившийся в невероятной мощи, вверенной ему, избавившийся от инертности, жаждущий что-нибудь совершить. Вальдоран пребывал в полудремотном состоянии: границы были относительно спокойны, если случались стычки, то армия отвечала на них быстро и успешно; в Высоком городе, на верхних кругах его обитали люди, восторгающиеся им; прибывшие из соседних земель желали бы укрепить власть извне, но у них получалось сделать это почти исключительно через двор Авеники, чего, по правде сказать, было недостаточно для успеха, о котором мечтали — даже рядом с нею всегда находились люди, готовые противостоять им, да выкинуть прочь из Вальдорана могли в считанные дни. Иными словами, после первоначальных волнений: кто таков Констант, на что способен, способен ли, – пришло относительное затишье. Все бежало-текло размеренно, не случалось ничего нового. Не везде, разумеется: в Храме Семи Небес тоже случился небольшой передел власти. Семирогая тиара была водружена на новую голову, и по этой причине немного времени не очень надежна была магия. Новая Семирогая была хороша в анализе силовых сетей, заметно слабее предшественника в изучении вероятностей, пусть даже и даровано ей стало больше после нового посвящения, но ей нужно было время, чтобы утвердиться в новом положении. Шестирогие устанавливали собственные окружения, и с их действиями случались перестановки — где малозаметные, где существенные. Из-за этого и Констант чувствовал беспокойство, потому что ему одному из немногих дарована была возможность обращаться к могуществу Небес почти непосредственно, и изменения в управлении сверхъестественными силами отзывались и в нем. Это ли стало причиной, или все вместе взятое, но Констант на какое-то время не просто развлекался, оказываясь где-то в межпространстве, не просто видел картины из других миров разной степени детальности, но и утвердился в одном таком мире. Что-то происходило в нем: магия была сильна, как везде, но обращение с нею очень сильно отличалось от любых других вселенных. Констант в самой страшной фантазии не мог представить себе такого пренебрежения. И от кого — от такого же Вальдора. Тот, кстати, был удивительно открыт. Констант видел, как его короновали. Нет, не точно: Семирогий жрец возложил на его голову коронационный венец. Дивно было то, что одежды указывали: этот юноша уже носил корону, уже держал в руках, опускал на свою голову и венец, и при этом изменение в его взаимодействии с артефактом случилось впервые. Мир тот вообще был невероятно любопытен. Констант мало что мог увидеть — поначалу. Понятным было, и что следить он мог только за происходившим у алтаря. Немного времени понадобилось Константу и несколько писем Артриру, чтобы заметить кое-что: этот мир был полон экранов, отображавших все и даже больше. Они не только показывали, что случалось здесь сейчас, но и могли открыть прошлое, показать место в сотнях верст или вообще придуманный мир. Констант после этого долго смотрел на зеркало, прикидывая, как оно могло осуществлять подобное. И — он снова увидел ту коронацию. Словно повторение уже свершенного, только показанное ему из другой точки, не если бы он наблюдал за нею, стоя не в изножии алтаря, но и не в изголовье. Не сразу он понял, что кто-то другой следил за происходившим из-за пределов алтарного зала. Еще немного времени, и он усвоил: экраны не только отражают, но и следят. А еще — в их основе лежит привычная ему магия. Как именно ее укротили, Констант понять не мог, но возжелал страстно, потому что отличное ведь устройство. Попытка разгадать эту тайну занимала его, но куда больше — что за человек он, тот, похожий на него и совершенно отличный. Зеркало было хорошо, но в обращении с ним приходилось полагаться не только на магию, сколько на везение. Из десятков попыток хорошо если одна удавалась, и то Константу открывались смутные, невнятные картины, о которых трудно было понять, действительно ли они случались или это некие странные чары отражали, что Констант представлял себе. В конце концов, его воображение непросто было обуздать, и магия охотно подчинялась ему. Впрочем, после нескольких совершенно неудачных опытов, после пары случаев крайне неустойчивого наблюдения, непонятных перемещений в какой-то странной сети Констант получил худо-бедно достоверное представление о том, с чем столкнулся и как в этом обитать. Точно так же по странной логике этих перемещений он не только мог бывать где-то рядом со своим двойником, но и в иных местах, причем и время текло не так: он словно обретал власть над ним. Немного замедлить его, чтобы побывать в нескольких местах — запросто. Чуть ускорить, чтобы не переутомлять себя занудными речами — очень просто. Тот мир отличался от привычного Константу очень сильно. Совет при императоре был чуть больше, но исполнял куда меньше функций; ему часто противостоял совет провинций, но и он не решал все, потому что его полномочия ограничивались в пользу Палаты представителей. Констант узнал это во время перемещений по сети, как и многое другое: дирижабли в этом мире бывали прогулочными или грузовыми, но не настолько распространены; для одиночных перелетов использовались повозки наподобие новоизобретенных и новомодных, а ящеры были заключены в сады развлечений, куда народ собирался поглазеть на них. Поезда передвигались куда быстрее, и до чего много их бегало по городу, удивительно. Сам город занимал площадь, сравнимую с провинцией вокруг Высокого города, и был нашпигован многочисленными небоскребами наподобие выраставших в хорошо развитых провинциях Вальдорана, только многократно выше. Вообще обращение с технологиями, не магией, удивляло и восхищало Константа: обратиться к кому-то, находящемуся в нескольких верстах, причем голосом, да еще видеть собеседника — проще простого, куда менее затратно, чем написать записку. Отправиться в далекую провинцию — дело пары часов, а не нескольких дней, настолько быстро передвигались транспортные средства. Работа с документами наверняка отличалась: Констант за время первичных вылазок в сети побывал в нескольких библиотеках, удивительно просто, что он стал своеобразной сетевой копией себя и только поэтому мог обращаться к сетевым копиям самых разных книг; немного позже и не без пары насмешливых вопросов Артрира он понял, что книги эти существовали только в сетевом варианте, и какой-нибудь из них считался оригиналом. Много с чем познакомился Констант, многому изумлялся и немало хотел позаимствовать для себя. Все же самым главным отличием был человек, которому принадлежала вся власть — и который не пользовался ею. Тот юноша производил впечатление куклы, хотя Констант встречал куда более предприимчивых кукол, чем он. Подумать только: позволять конвоировать себя с совещания на собрание, оттуда на вручение, а после — в спальню, и не осмеливаться даже отдать приказ убраться всем посторонним. Юноша этот был полон страхов, едва ли имел увлечения, отличавшиеся от дозволенных, а что причислялось к дозволенным, Констант не смог установить и несколько посещений спустя. Он был полон силы — о как хорошо Констант ощущал ее, он-то привык к ней, научился обращаться и даже наслаждался, пусть и робко совсем, потому что наслаждение могло расслабить его, и тогда магия одержала бы над ним верх, он растворился бы в ней и прекратил существовать, – и ограничивался тем, что открывал-закрывал двери! Констант неплохо помнил, как сложно было ему привыкнуть к мысли о неточности, огульности преподаваемых ему много лет знаний. О том, что император не только и не столько управляет — для этого можно подобрать немало куда более подготовленных людей; он не только взаимодействует с Храмом — даже это можно обустроить через посредничество избранных людей. Он — нечто другое, воплощение власти, благодати, милосердия Небес. Это не было написано нигде, разве что в дневниках первых Вальдоров встречались размышления о том, для чего и отчего случается именно то и так, для чего сами Вальдоры удерживают на голове своей эту корону и снова и снова обращаются к венцу, чтобы обряды были куда более полносильны. Он сам — наивный юнец — начал новую тетрадь, когда понял, что нет нужды все время оглядываться на Эмирана, и спрятал ее в кабинете в отдельном шкафу, доступом к которому не желал делиться ни с кем. Констант исписал ее в считанные недели, и всё это были рассуждения, потоки малосвязанных мыслей, мечтания, мало связанные с действительностью. Первая тетрадь была ужасна; прочитав ее несколько месяцев спустя, Констант морщился, жмурился, содрогался, до чего нелепы и наивны были его представления. Позже он смог найти куда более приемлемый способ излагать свои соображения, более честный — перед собой, по крайней мере. Впрочем, пока он остерегался открывать даже в дневниках свои путешествия. Он стоял перед алтарем. Шипы жгли кожу, Семирогая, все еще не смирившаяся с чрезмерным рвением Константа, все же предпочитала как можно меньше обращать на него внимание и ссориться тоже не собиралась, тем более благодаря ему куда проще было обращаться с магией, которую они, жрецы, использовали денно и нощно, заметно легче обращаться что в прошлое, что в будущее. Она была высока, немного сутула и бесконечно похожа на жреца из другого мира — не отличить их почти. Наверняка и имена их схожи, рассеянно думал Констант. Сам же удовлетворенно улыбался, потому что наконец тот, другой, двойник поддался желанию и дошел до храма, взял в руки коронационный венец — тот же артефакт, существовавший в тысячах других миров, что и тиара Семирогой, что и алтарный камень, – и осмелился сам, добровольно надеть его. Это ощущение никак не сравнить было с теми, переживаемыми во время коронации или других инициаций, и Констант не мог не сочувствовать ему. Сам он сколько времени был знаком, а все равно каждый раз боялся и убеждался, что ни один случай не похож на другой. Как этот, например: Констант содрогнулся от боли. Словно кости внезапно нагрелись до такой степени, что стали горячее раскаленной стали. Перед глазами потемнело. Алтарь не становился прозрачным, как ждал Констант, более того, темнел, сгущался, превращался в нечто, неподвластное описанию. Как если бы странное небытие, которое открыл ему когда-то Артрир, которое сам Констант боялся испытывать, собралось в одну небольшую форму — вот этот алтарь. Темнота эта была насыщенна до такой степени, что, казалось, впитывала и свет вокруг. Констант перестал видеть себя, не мог разглядеть того, другого и как сквозь плотную перину различал звеневший напряжением голос Семирогой. Он сделал шаг назад. Еще один. Еще. Тот, другой Констант, опустился на колени и уткнулся лбом в пол рядом с алтарем — опаснейшее предприятие, потому что шипы вопьются еще глубже. Потому что венец касается алтаря, и кто знает, к чему это приведет. Опасно, исключительно опасно! Констант отступал назад, ощутил бедрами то ли скамью, то ли стул, который расторопно подставили ему младшие жрецы, и перевел дух. Тот, другой оперся на алтарь и начал подниматься. Констант подался вперед, пытаясь предупредить его, но перед ним снова был только алтарный зал, в котором звучали знакомые песнопения, а пламя светильников переставало трепетать и начинало гореть ровно. Слова успокаивали: что-то о вечном существовании Небес, выбирающих места и времена для совершения, открывающих новые дороги идущим, поддерживающих и изливающих мудрость на жаждущих знать. Констант тихо повторял эти слова и прикидывал, как бы узнать, что случилось с тем, другим. Часы били пять. Констант недовольно думал о том, что в девять его желал видеть Эмиран, затем следовало присутствовать на очередном собрании совета, после чего следовало нанести визит Авенике — она твердо намеревалась публично оскорбиться, если Констант который день подряд решит, что у него есть куда более важные дела. И новая пьеса, и бал в академии воздухоплавания, куда не мешало бы прибыть с Теодорой, и снова день отдан странным, малонужным делам. Бруно уже ждал его, осматривал полным тревоги взглядом. – Все ли в порядке, ваше величество? – быстро и негромко спросил он. Наверное, следовало быть ему благодарным за это волнение, едва различимое для других. Констант же едва сдержался, чтобы не зашипеть в гневе, и оскалился. Бруно отступил и быстро обвел глазами жрецов. К счастью, они были далеко — Констант уже подошел к Семирогой, поблагодарил ее за невероятно вдохновляющее время в средоточии Храма, и отказался от ее предложения отправить нескольких охранников храма, чтобы те проводили его до самых покоев. Так что за Константом не шел никто, и свидетели этого странного взаимодействия могли только наблюдать за ними издали, если вообще желали. Констант тряхнул головой, потер лоб, выдохнул: – Домой. Кабина уже была открыта, когда они подошли к площадке. Констант шагал впереди, и походка его как-то отличалась от обычной. Он раскачивался немного, размахивал руками, словно пытался удержать равновесие, изредка замедлял скорость. Перед самой кабиной остановился и огляделся. – За нами никто не шел? – спросил он. Бруно покачал головой, внимательно изучая его. На правом виске Константа оставалось немного крови, хотя на лбу не осталось ни следа от происходившего не так давно. Следовало бы к этому привыкнуть, а все не получалось. Иногда случалось, что и следы крови исчезали, что на коже, что на одежде — как желал Констант, или, возможно, как хотел где-то подсознательно. Констант посмотрел еще раз в сторону храма, в направлении алтарного зала, и вошел — скорее ввалился в кабину. В ней он сразу упал на скамью. Двери сдвинулись, кабина начала опускаться. Все происходило куда медленнее, чем по пути наверх; Констант не сидел, скорее полулежал; глаза его были прикрыты и почти незаметно дыхание. Кабина двигалась плавно, словно сама по себе; только, наверное, по едва заметным движениям руки Константа, лежавшей на скамье, можно было догадаться, что он следит за путем кабины. Бруно остался у дверей, поглядывал в иллюминатор, готовый в любой момент перехватить штурвал, но необходимость не возникала. Ему хотелось — его тянуло оказаться рядом с Константом, коснуться его, чтобы убедиться, что он худо-бедно пришел в себя, но это значило бы отойти от штурвала, подвергнуть их обоих опасности, какой бы маловероятной она ни была. Вскоре они пристали, кабина прикрепилась к причалу, двери открылись. Констант не вставал. Он обмяк еще больше, теперь полулежал, уткнувшись лбом в скамью. Наконец Бруно мог без лишних колебаний подойти к нему. Пришлось все же взваливать его на себя и нести к коридорам. Они вошли в первый — Бруно и повисший на нем Констант. Пару шагов спустя Констант тряхнул головой. – Остановись, – приказал он. Бруно подчинился. Прислонил его к стене, помог выпрямиться. Констант закрыл глаза, постоял пару мгновений, затем тряхнул головой. Поднял руку, ухватил за пуговицу на мундире Бруно, подтянул его к себе. – Ты смог отдохнуть? У меня было ощущение, что тебе не мешало бы провести пару дней вдали от людей, отдыхая и восстанавливаясь, – прошептал Констант. – И подальше от меня. Шепот не был необходим: в коридоре не могло быть никого, кроме них. Он был сознательной и вполне обдуманной уловкой Константа, снабженной, по всей видимости, какими-то малопонятными, на первый взгляд, намерениями: Бруно словно оказался погруженным в сладкое, чуть терпкое, возбуждающее облако, рассеивавшее любые сомнения, а с ними сумрак, царивший в коридоре, подстегивавшее на самые дерзкие предприятия. Бруно ухмыльнулся. – Меньше, чем я желал бы, владыка, но больше, чем рассчитывал, – ответил он. Тоже шепотом, почти касаясь губами его губ. Констант довольно хмыкнул и выпрямился. Как будто что-то включили в нем — ни следа усталости, никаких темных кругов вокруг глаз, совершенно ясный взгляд. И эту же бодрость ощутил Бруно. А через секунду он оказался прижат к стене, и Констант жадно целовал его. Впрочем, благоволения Константа хватило на совсем краткое время. Уже через десять минут Бруно оказался выставлен в один из служебных коридоров, на попытку настоять на том, чтобы довести Константа до его покоев, был подвергнут гневному взгляду и высокомерному: «Благодарю за попытку представить меня совершенно беспомощным». Спорить с таким Константом было бесполезно совершенно, поклониться Бруно не успел, потому что почти сразу же оказался отсечен от него захлопнувшейся невероятно быстро панелью. Оставалось только развернуться и пойти в казармы. До смены оставалось всего ничего времени, и не мешало привести в порядок форму, поесть и передохнуть. Думать о произошедшем — происходившем уже которую ночь Бруно боялся. Констант заснул, еще до того, как упал на кровать прямо в одежде. И ему снова снился алтарный зал. Неясно только было: то ли возвращалось к нему во сне, что он пережил только что, то ли к нему пришли совершенно другие события, вовлекшие других людей, к которым он еще не успел приблизиться. Алтарь не сгущал темноту в себе, напротив — светлел, полыхал, выжигал глаза стоявшим вокруг. И, кажется, храм в этом мире не был поднят на невероятную высоту и даже не заключен в несколько рядов стен, а открыт солнцу, и ветру, и любому, кто проходил мимо, человеку или животному. Или все же ему предстоял Констант, тот, вызывавший сочувствие наполовину с брезгливостью, слабый и нерешительный до такой степени, что не осмеливался определиться с сорочкой, которую собирался носить целый день? Но как тогда ему удавалось смотреть, не мигая и не пытаясь отвести взгляд, от ослепительно ярко сиявшего алтаря, из-за которого у Константа даже во сне до слез резало глаза? Ольрику удалось разбудить его только около полудня. Констант перевернулся на спину, раскинул руки и уставился в потолок. – Ваш дядя ждет вас уже больше часа, ваше величество, – быстро произнес Ольрик, сопровождая свои слова обеспокоенной миной и подобострастным поклоном. – Всего лишь? – пробормотал Констант, найдя взглядом часы на стене и рассмотрев, что они показывали. – Его высочество провел немного времени в ожидании ранним утром, но решил дать вашему величеству возможность отдохнуть. Совет, к сожалению, не может начаться без вас. – Ольрик сложил три подушки одна на одну рядом с Константом. Поднос с завтраком (или уже обедом) стоял на ночном столике; Ольрик дожидался, когда Констант встанет, готовый в любой момент помочь ему усесться, откинуть одеяло, взбить подушку или что угодно еще. Констант ощущал взгляд его, украдкой пробегавший по лицу: Ольрик словно пытался разглядеть, что за дела удерживали от ночного отдыха, наверняка понял, стервец, что в эту ночь у Константа со спокойным сном не задалось вообще, и пытался разгадать, что за дела воспрепятствовали этому. В преданности Ольрика можно быть уверенным, в том, что он будет держать язык за зубами и в присутствии других камердинеров — тоже, но и они наверняка поняли, что Констант провел эту ночь где угодно, но только не в спальне, и явно не у Теодоры. Констант потряс головой, избавляясь от остатков сна, пару раз моргнул, огляделся. Он был самую малость удивлен, что в комнате не изменилось ничего. Что это была все та же его спальня, из которой он прокрался в тайный коридор, а из него в храм. Что зеркало бесстрастно отражает только мебель и часть головы Ольрика: если изогнуться особым образом, можно разглядеть всю ее, но Констант категорически отказывался развлекать себя – и Ольрика, чего там – подобным образом. – Где Теодора? – спросил он. Ольрик вообще не должен был знать. Неоткуда, незачем, не для чего, вообще не следовало интересоваться тайнами своего господина, могло оказаться значительным недостатком: реши Констант разозлиться на него, так не найдется лучшего повода, чем недостойное, неуместное любопытство. – Провела утро в розовом саду, ваше величество, сейчас готовится ко встрече с юными артистами, заслужившими эту великую честь покровительства вашей супруги, – с поклоном ответил Ольрик. Он мог видеть это из окна. Они позлословили немного на эту тему с другими слугами: молодая императрица то ли ленива, то ли слишком мудра, чтобы пытаться обустроить в нем что-то по своему вкусу. Не то чтобы Авеника требовала от нее послушания еще и в этом, да и если бы Теодора захотела, ей достаточно одного слова, печального взгляда, обращенного на Константа, и тут же к ее услугам были бы предоставлены все средства, позваны лучшие инженеры и ботаники, наняты несменные количества садовых работников и колдунов. Но Теодору устраивало возиться со всеми этими театрами, выставками и Небеса знают представителями каких еще искусств. Не самое глупое решение, считал Ольрик, и с ним соглашались остальные. Иными словами, он не сказал ничего сверх очевидного, но сообщил чуть больше, чем видели его глаза. Констант посмотрел на поднос. Ольрик тут же налил кофе и протянул ему чашку. – Как ее самочувствие? – Прошу прощения за мою невозможность ответить на этот вопрос так, чтобы ваше величество остались довольны, – произнес Ольрик и сопроводил свои слова куда более глубоким, чем прежде, поклоном. – Ее императорское величество провела утро, как обычно, затем отправилась в театральный квартал. Смею предположить, что ее самочувствие позволяет ей эту вылазку. Он отступил немного и замер со склоненной головой, лихорадочно обдумывая: есть ли в поведении Теодоры признаки такого нездоровья, и если он что-то пропустил, то откуда об этом знает Констант? Не слишком часто они встречались с Теодорой, не очень велика была между ними страсть. Скорее можно поверить в то, что Констант возгорелся жаром от кого-нибудь из придворных. Хотя — внебрачный ребенок императора? Редчайший случай, Вальдоры все же далеко не плодовиты, в любой из семей, которая только приходит на ум, один, хорошо если два ребенка. Констант едва ли заметил смятение Ольрика. Он не особенно задумывался о вопросе, который задал, просто счел важным узнать, что его странные эмоции, доставившие немало неприятных мгновений Лоренцу Бруно, никак не задели Теодору. Он посмотрел в зеркало — больше по привычке, неожиданно устоявшейся за последние недели: не для того, чтобы полюбоваться на свое отражение — с такого угла невозможно в принципе, а в слабой надежде увидеть что-то из мира, занимавшего его. – Помоги переодеться и пригласи Эмирана, – велел Констант и отставил чашку. Он свесил ноги с кровати и опустил голову. Не то чтобы он чувствовал себя дурно — хотя это удивило бы его в последнюю очередь, но окружавший его мир казался чем-то хрупким, пока устойчивым, но готовым разрушаться при малейшем неверном движении. Сам Констант казался себе самозванцем, оказавшимся не на своем месте в неправильное время, человеком с улицы, которого заставляют выступать в странном представлении, а он не только не знает роли, но и не понимает языка, на котором к нему обращаются суфлеры. Через пару мгновений это непонятное ощущение испарилось, Констант встал. Через десять минут он стоял в малой гостиной, и Ольрик открывал дверь, низко кланяясь Эмирану. – Все ли в порядке с вами, ваше величество? – первым делом спросил тот. Констант опустил глаза. Пусть Эмиран был почтителен сверх меры, но именно это и проняло лучше самой гневной речи. – Случилось ли нечто необычное? – ответил он вопросом, надеясь, что Эмиран прекратит попытки выяснять, что взбрело в голову Константу, отчего он предпочел держаться как можно дальше от своих обязанностей. – Все как обычно, ваше величество. – Эмиран был почтителен, и о как полон был ядом его голос! – Западные границы вашей страны снова подверглись нападкам тех самых сил, которые двумя неделями до этого подозревались в далеких, но легко устанавливаемых связях с Таниго. Провинция Киртиг требует помощи на восстановление, и предложенный ею план предусматривает дотации в таких размерах, что даже левалийским купцам стало бы стыдно. Прокуратура требует расследований в армии, связанных с ложным неисполнением контракта, но два советника заявляют, что им доступны документы, подтверждающие, что контракт был исполнен, и в этом споре как никогда нужно решение мудрейшего из нас. Вашего величества. Смеем ли мы надеяться, что вы опустите ваш светлейший взор на эти никчемные бумаги? Констант мрачно посмотрел на него — но исподлобья и стараясь скрыть раздраженный взгляд. – Я охотно приступлю к исполнению моих обязанностей, – процедил он. – Смею ли я рассчитывать на то, что вы уделите им больше получаса времени и одной восьмой вашего внимания? Констант отвернулся от него. – Конечно, – огрызнулся он. Эмиран молчал, выжидающе смотрел на него. Констант тяжело вздохнул и пошел к двери. Эмиран удовлетворенно кивнул и последовал за ним.