Враг коленопреклоненный-2

Если Констант Вальдор, бесполезный и бессильный император бесконечных земель, омываемых с двух сторон океанами, ограничиваемых с одной стороны горами, и думал, что существует ровно настолько, насколько нужна еще одна церемония, то у алтаря он увидел нечто совершенно иное. Ощутил, если быть точнее. Ужасный, отвратительный венец — вещь, при этом обладающую собственной волей, как казалось ему, хотя нигде и никогда, ни от кого не слышал ничего подобного. Ни Первосвященный, ни заметки, подготовленные ему библиотекарями Храма и архивариусами Вальдоров, не подготовили его к совершенно чуждым ощущениям: венец вел себя как — частично — разумное создание. Как-то он реагировал на ритуал, который Первосвященный вел. Немного позже, когда впечатления немного улеглись, когда успокоилась волна поднявшихся по совершенно другой причине эмоций: Констант понял спустя восемь-десять часов, не больше, что на его коже не осталось ни одного следа от шипов, ни одной царапины, колотой раны или чего-то подобного, – он подумал, что ритуал соответствовал совсем не тому, что священники ждали от него, а следовал иной логике и стремился к иным целям. В нем был смысл. Какой — если это и открылось ему, то Констант не смог понять. Был слеп, скудоумен, слабоволен, тысячи других причин, но результат оставался тот же: ритуал оставался темным пятном для него. К какому-то горькому удовлетворению, не только Констант пребывал в неведении. Что происходило в храме, было открыто только людям, в нем служившим. Остальные — многого от них ждать не следовало, они обращали на Храм куда меньше внимания, чем на скорость, с которой в администрации квартала рассматривали их жалобы. Но даже священники не придали чрезмерного значения инициации Константа: сам по себе ритуал уникален, потому что до этого единицы были коронованы до полного совершеннолетия, так что обряд проводился чаще всего над наследными принцами. На это списывалось особое настроение, некие невероятные переживания, странные, непонятные сны, которые потом шепотом и подальше от чужих ушей пересказывали самым близким друзьям. На это списывалась и нестабильность сети — Вальдорам (коронованным, следует отметить) отводилась далеко не последняя роль в ее развитии и функционировании, так что в первую очередь Храм был заинтересован в том, чтобы престол всегда был занят. С другой стороны, справлялись же до этого. Констант, каким бы неподготовленным для трона ни был, вполне пригождался для иной цели, за которой следил Храм. Правда, для этого не было никакой нужды Вальдору бывать в Храме чаще тех избранных случаев, которые привлекали внимание всего Вальдорана. Хорошие отношения Первосвященного и коронованного Вальдора никогда не были целью для любой из сторон, но если эти два человека могли приветствовать друг друга без желания вцепиться другому в горло, это было бесспорным преимуществом. Если что-то требовалось Первосвященному — пересмотр отчислений, изменение налога, еще что-то, – общение успешно проходило опосредованно, через длинные, полные заверений в верности и почтении, содержащие умеренную лесть послания, но даже это была скорее формальность, потому что Первосвященный мог решить, император — поддержать, а детали все равно определяли чиновники несколькими уровнями власти ниже. Собственно, иногда недоброжелатель в каком-нибудь министерстве мог саботировать политическую затею Храма куда успешнее, чем недостаточная решительность императора. Нуждался Вальдор в услуге Первосвященного, и точно так же по сети отправлялись длинные письма, начинавшиеся и заканчивавшиеся словами о преданности, умышленно не звучавшие слишком категорично, чтобы не приведи враг адресат не расценил их как клятву; при этом император был в куда более выгодном положении, потому что ему нужна-то бывала мелочь: чтобы какой-нибудь обряд проходил по измененному сценарию, чтобы Первосвященный — буде ему позволит здоровье, или кто-то из Второсвященных сопровождал его на каком-нибудь мероприятии. Посредством сети, разумеется, но все же куда приятнее поощрять и вдохновлять, когда на экране рядом с тобой согласно кивает головой в семи– или шестирогой тиаре высший священник. Едва ли император не понимал, что в случае противостояния с Храмом у него едва ли найдутся внушительные ресурсы для противостояния и тем более для утверждения собственной воли. Едва ли Храм признавался, что его ресурсов будет достаточно, если император внезапно откажется поддерживать его в собственных. При этом не существовало и поводов, чтобы вынудить эти стороны к слишком частому взаимодействию. Незапланированное, необъяснимое, непонятное появление Константа — ночью, одного, добровольно подошедшего к алтарю, более того: вошедшего в хранилище и вышедшего из него с коронационным венцом, которого все без исключения Вальдоры небезосновательно боялись, привело священников в недоумение. Но служба, несмотря на это странное вмешательство, прошла все же куда лучше, чем не без боязни подумал поначалу Первосвященный. Если бы все ограничилось одним появлением, о нем не забыли бы, нет. Скорее оно превратилось бы в легенду, зафиксированную в хрониках Храма, но и сохраненную в устных преданиях. Был, мол, молодой, растерянный, вероятнее всего нуждающийся в поддержке Небес и понимающий это на подсознательном уровне, тянущийся к величию и незыблемости Их власти. Инстинктивно он отправился туда, где ему — одному из избранных несвященников – можно было обратиться ко всей полноте Их могущества. Это приводилось бы в пример будущим Вальдорам, об этом говорили бы священники из низших как о лучшем образце обретения небесной благодати, утешения во время скорби и поддержки, когда находишься в смятении. Но пару дней спустя Констант снова стоял у алтаря. Он смотрел то на Первосвященного, то ему за спину, то на того из священников, кто вел молитву, то на алтарь. Он протягивал руки к камню, и камень, казалось, тянулся к нему. Становился теплее, если такое определение подходило к огромному куску вещества, подобного которому не находилось нигде, о котором самые умные из ученых мужей и жен не могли сказать ничего определенного кроме: «Нужны анализы». Так как это значило, что кому-то из священников следовало бы взяться за инструменты и отколоть кусок от алтаря (занятие тщетное в силу физических характеристик алтаря и святотатственное по сути), то и предположить, из чего же был сделан (сотворен?) алтарь, было практически невозможно. Потому что не походил он ни на что знакомое; был черен и непроницаем, но некоторые из священников утверждали, что это все же глубокий синий цвет, а в мемуарах некоторых Первосвященников встречались описания «огромного куска черного стекла», «огромной наковальни, обтянутой иззелена черным бархатом», «черной, непроницаемой бездны, притворяющейся камнем». Возможно, они находились в некоем религиозном экстазе, как шаманы из какого-нибудь отсталого миллийского племени, когда видели это, потому что никто из служивших в Храме на этот момент не помнил, чтобы алтарь был чем-то кроме огромного куска то ли камня, то ли металла, черного и непроницаемого, не блестящего, но лоснящегося. Но вот Констант добровольно обратился к алтарю, обратил на него свой августейший взгляд, протянул руки, и камень не посветлел — нет, остался таким же черным, но — теплым. Не холодной, бездушной скалой, не каменным маслом, расплывающимся густой, вязкой всеподавляющей, при этом холодной массой, а объектом, для описания которого не хватало слов ни в вальдерийском наречии, ни в древнем языке, служившем для записи храмовых песнопений, ни в любом ином, известном человечеству. Не мягким — при этом не твердым, кое-кому из священников помоложе казалось даже, что алтарь был по сути не чем иным как воздух, просто черный, так что в него можно было бы погрузить руки или погрузиться самому. Или он походил на странное вещество: слои дерева, склеенные особым образом и спрессованные в специальных условиях, так что твердостью и устойчивостью превосходили любой минерал, но при этом сохраняли тактильную теплоту и визуальную приятность. Или что алтаря не было вообще, а вместо него в полу зияла огромная дыра, и дно в ней невозможно разглядеть, потому что его попросту не было. Констант просто вошел в алтарный зал, замер на совсем короткий промежуток времени — Второсвященная, ведшая в этот момент песнопение, осеклась, но какая-то сила заставила ее продолжать: немного неточно, и ритм сбился, но за два такта она выровнялась и продолжала стих до конца, и слова произносились сами по себе, а в мелодию она бы попала, даже если бы была неизлечимо больна и бесконечно слаба. В этом была уверена она сама, так казалось и остальным, потому что слова следующего стиха уже жгли им гортани, пульсировали в груди и рвались наружу. Они почти в точности воспроизводили согласованные сутками ранее слова, и все же в самых малозаметных деталях отличались. Второсвященная продолжала петь, а Констант уже обходил алтарь, глядя на него, как на самого непримиримого врага, к которому не может не испытывать уважение. Без слов, без взгляда на Второсвященную — она считалась главной на этом служении цикла, – Констант пошел дальше в хранилище. Вернулся оттуда, неся в руках венец. Обошел алтарь, стал в изножии, поднял взгляд на Второсвященную. Она — продолжала петь; а за ее спиной осеклась добрая половина священников, никогда ни с чем подобным не сталкивавшихся, совершенно не представлявших, каким должна быть уместная в этой ситуации реакция. А Констант снова, как несколько ночей назад, надел венец себе на голову и изо всей силы натянул его глубже. Шипы впились в кожу, почти сразу проступили капли крови; Констант посмотрел на ладони — они тоже были усыпаны кровавыми точками в тех местах, где венец касался кожи. А перед ним темнел алтарь, бывший и до этого черным, а сейчас ставший непроницаемым. И светлел пол. На алтаре проступили непонятные символы, которым ничего не говорили никому из присутствовавших, потому что не входили ни в одну из известных им семиотических систем. Либо у неизвестного создателя алтаря была слишком буйная фантазия, либо жестокое чувство юмора, либо и то и другое. Несколько рядов этих знаков сверкнули на алтаре, пробежали по полу, и снова утвердились этот невероятный черный цвет алтаря и темный, прозрачный, голубоватый пола. Светильники на стенах изменили оттенок, загорелись голубоватым, при этом не превращая стены в могильные плиты, а лица стоявших поблизости людей в трупы. Констант опустился на колени, провел рукой по грани алтаря, нахмурился, словно пытался прочитать малознакомый ему язык — когда-то чрезмерно усердная нянька пыталась научить ребенка своему родному языку, на котором в провинции говорило хорошо если три дюжины людей, толка в той паре предложений не было, забыть их не удалось, а сейчас, когда они нужны, получается вспомнить нечто похожее, но совершенно точно не то, что нужно. Непонятные символы вспыхнули ярко-голубым, такого же цвета искры пробежали по шипам венца; Констант встал, провел пальцами по грани алтаря. На мгновение в зале установилась мертвенная тишина — и песнопения возобновились, вот только голоса подрагивали. Присутствовавшие не сводили глаз с Константа, время от времени у кого-нибудь срывался голос; а он отступил от алтаря и застыл с опущенной головой. Второсвященная передала тетрадь со стихами другой Второсвященной, отступила. Ей бы поклониться алтарю и покинуть зал, снять тиару и мантию — тяжелые, неудобные облачения, а она медлила, не сводила взгляда с Константа. А он смотрел то на пол, то снова на алтарь, и его, казалось, совершенно не интересовало, что происходило вокруг. Вдруг — иначе не обозвать, это было совершенно неожиданное, беспричинное движение — Констант вскинул голову и ошеломленно посмотрел куда-то по правую сторону от себя. Затем — перевел взгляд на Второсвященную, уже читавшую вступительную строфу, и сразу же за ее спину. А пол под его ногами светлел, и в глубине алтаря проступали странные символы. Что-то невероятное, необъяснимое творилось: камень оставался черным, но перестал быть непрозрачным, символы казались объемными, немного менялись, но назвать их трехмерными значило слишком упростить, что они из себя представляли: присмотрись к ним получше, и в глазах зарябит. Разумеется, никаких более-менее внятных предположений в отношении их значения сделать не получалось, до такой степени они не соотносились ни со знакомыми знаками, ни друг с другом. И алтарь снова стал непрозрачным и однородным, и пол привычным темным. Вот только Констант видел совсем не то. По правую руку от него стоял некто бесконечно похожий. Его Констант видел на экранах, следившего внимательно и с неодобрением, которое двойник не пытался скрывать. Он сопровождал Константа на некоторых встречах и собраниях, оставаясь невидимым для остальных, но не думавшим прятаться от него. Сейчас двойник стоял у алтаря, одетый в неприметный темно-серый костюм, похожий на священников из младших чинов, которые изредка попадались на глаза вне алтарного зала: они бывали заняты какими-то будничными делами или, во всяком случае, чем-то откровенно незначительным, возможно даже, числились техниками или что-то подобное. На куртке не было никаких опознавательных знаков, по которым возможно хотя бы предположить, что он из себя представляет. Кто он вообще. Где-то глубоко внутри Констант знал, и это знание не походило ни на что приобретенное, даже не на некие умения вроде бега, прыжков, письма, прочего, что можно счесть естественным, самозародившимся, хотя на самом деле этому учили, как языку, как обращению с экраном-интерфейсом. Констант знал, что это за человек, потому что это был он сам. Это не только звучало глупо. Констант не допускал этой мысли, просто потому что от нее становилось стыдно перед самим собой. Допустить, что он не один, что вне его существует — его двойник? Ожившее, ставшее реальностью, отделившееся, покинувшее тело, начавшее вести относительно самостоятельное существование второе «Я»? Немного проще получалось думать об этом, стоя у алтаря — сверхъестественного артефакта, не созданного, не сотворенного, а нечто иное, и неся на голове венец, за которым поневоле приходилось признавать некие потусторонние качества, иначе не отводилось бы ему значения в таком количестве ритуалов, не хранился бы он далеко от посторонних глаз и в таком месте, к которому доступ был у малого числа избранных. Когда перед тобой этот странный камень, меняющий структуру и цвет, когда на голове в месте проколов ноет кожа, а сам венец странно сдавливает череп, при этом не причиняя боли, не туманя мысли, скорее наполняя их неожиданной и пугающей ясностью, вознося к таким высотам, с которых уже не видно было земли, проще принимать невероятные предположения. Что это — тоже Констант, например. Однако ясность мыслей требовала немалых сил. Констант физически ощутил, как они оставляют его, когда начали подкашиваться колени и он, чтобы удержаться на ногах, оперся на алтарь. Рука утонула в камне. Констант отрешенно смотрел на нее, скрываемую этой черной массой, думал, что может лишиться ее, и не предпринимал ничего. Он потянул руку — тщетно. Сердце пропустило удар, страх сжал грудь ледяными тисками, резво начали вспоминаться рассказы из раннего отрочества о странных землях с зыбкими песками. Он закрыл глаза. Открыл — рука лежала поверх камня, словно ничего только что не происходило. Второсвященная — которая только что закончила свою службу, выступила вперед, протянула руку, ее рот бы приоткрыт, глаза округлились в ужасе, и Констант подумал, что ее следует предупредить: его оплошность повторять не следует. Он отступил назад, и еще. У алтаря не было никого — другой Констант исчез. И все было, как обычно. У стены стояли скамейки — невысокие, каменные бруски, жутко неудобные, возможно, когда-то выполнявшие некие ритуальные функции. Констант смутно помнил о них, и когда ему показалось, что он уже дошел до них, опустился на одну. Почти угадал — удалось не грохнуться на пол, он немного подался назад, уселся поудобнее и снял венец. Не мешало бы донести его до хранилища, но для этого пока не получалось собрать силы. И словно выключили что-то: вокруг был обычный зал, в котором стоял угрожающе огромный камень, примечательный разве что своими размерами и ничем больше. Светильники тускло горели на стенах, и их унылый свет многократно усиливал беспокойство, растерянность, страх священников. Венец, лежавший на ладонях Константа, тоже ничего особенного из себя не представлял — переплетение нескольких лент из темного металла с шипами на внутренней стороне. Констант поднял взгляд — и снова опустил его: ему показалось, что по ним пробежали искры, а ленты посветлели, и на них проступили какие-то символы. Разумеется, когда он наклонился к венцу, чтобы получше разглядеть его, смотрел он на невзрачную вещицу из темного металла. Немного переведя дыхание, он отнес венец в хранилище. Как он обнаружил его, как перед ним открывалась дверь — если задумываться, это превращалось в непреодолимое препятствие. Если просто хотеть попасть туда, оно прекращало существовать. Ящик, в котором хранился венец, был открыт; Констант положил артефакт внутрь, и крышка сама закрылась. Погасли все огни, кроме тонкой светящейся ленты вокруг входа, словно внутренний дух Храма намекал, куда именно следует отправиться Константу. Через десять с небольшим минут Констант сидел в кабине лифта, прикрыв глаза. Гвардейцы выстроились в привычном порядке, обмениваясь беглыми и очень напряженными взглядами, избегая при этом смотреть на него. Кабина начала спускаться; Констант поправил экран на руке, решил проверить сообщения. Экран не отреагировал на команду. Вообще. Никак. Констант снял его, развернул, провел пальцем — он оставался темным. Констант, недоумевая, посмотрел его на просвет — экран был полупрозрачен, как и должен быть в неактивном режиме. И это было неправильно. Констант поднял взгляд на Бруно: – С вашим экраном все в порядке? Бруно вздрогнул, вытянулся, напрягся, ощутил на щеках беспокойные взгляды остальных. Манипуляции с экраном были замечены всеми и предсказуемо вызвали тревогу, но Констант обращался только к Бруно, не дав при этом остальным понять, что не против, если они вдруг задвигаются. Бруно щелкнул каблуками, поднял руку, коснулся экрана. Констант пристально смотрел на его жесты. То ли от его взгляда, то ли по той причине, из-за которой экран Константа не активировался, то же случилось и с экраном Бруно. – Боюсь, нет, ваше величество. Констант нахмурился. Экран загорелся. – А теперь? – помедлив, спросил Констант. Бруно вызвал меню, отдал пару простых команд, проверил сообщения. Замолчал. Опустил руки. – Все в порядке, – негромко ответил он, глядя на Константа. Не самое пристойное поведение, Брангон за это могла бы снять с него скальп и была бы права: обращение соответствии с протоколом, заметно высказываемое почтение, ответ по возможности краткий и исчерпывающий и только тогда, когда обращается Вальдор. Последнее было соблюдено, остальное отправилось к врагу. Бруно снова поднял руку, и экран послушно показал ему карту, координаты, скорость движения, обстановку — все, что нужно, без лишних напоминаний. Гвардейцы, стоявшие поодаль от Константа, украдкой проверили свои экраны и обменялись облегченными взглядами: все, мол, в работает исправно. Констант свернул свой экран в трубочку, посмотрел через нее на Бруно, снова развернул. Экран оставался неактивным. – Кажется, мне нужен новый, – безучастно сообщил он. Двери лифта открылись за спиной Бруно. Он отскочил в середину кабины, и он и другие активировали оружие. В этом не было ни малейшей необходимости: лифт прибыл на нужный уровень и требуемой площадке, на которой не было совершенно никого. Шестеро вышли, напряженно оглядываясь, остальные и Бруно остались в кабине. Констант сидел, опустив голову и обмякнув. Гвардейцы переглянулись и вопросительно уставились на Бруно, в отчаянии оскалившегося и закрывшего глаза. – Ваше величество, – сдавленно произнес он, – если позволите, вы можете опираться на меня. Констант благодарно посмотрел на него. – Помогите мне встать, – с несчастным видом попросил он. Они только вышли, и тут же за их спиной закрылась дверь. Констант передал свой экран Бруно, сразу же засунувшему его за пазуху. Они свернули в коридор, и Констант сказал: – Вполне достаточно будет, если со мной пойдете только вы, остальные могут быть свободны. – Ваше величество, инструкции не допускают этого, – прошипел Бруно. – Мы здесь, чтобы служить вашему величеству и обеспечивать безопасность денно и нощно. Констант недовольно посмотрел на него и отстранился: – Это наверняка лучше получится у отдохнувших солдат. Бруно упрямо продолжил: – Ваше величество… Он осекся, потому что Констант недовольно смотрел на него. Говорить отчего-то стало невозможно. Констант, помолчав, собравшись с духом, сказал: – Я приказываю. Это прозвучало негромко, неуверенно, робко, и при этом словно какая-то сила овладела остальными. Они развернулись и пошли по коридору к служебным лифтам. Констант прислонился к стене и осторожно выдохнул. Они воспользовались тайными коридорами — их словно прибрал кто-то. Бруно был уверен, что это невозможно: никто из посторонних не мог оказаться в них, а к посторонним относились все, включая и полковника Брангон, если та попытается попасть внутрь без разрешения Эмирана. Или Константа, если на то пошло, но едва ли у него есть хотя бы одна точка соприкосновения с ней, помимо исключительных случаев вроде необходимости лично сопровождать его на пути из парадного кабинета в тронный зал. Бруно сгрузил Константа на кровать, выпрямился и замер в растерянности: ему следовало убираться из спальни как можно быстрее, но — куда, как? А Констант лег на спину и раскинул руки. Его глаза были закрыты — то ли спал, то ли был истощен сверх меры. Но — тайная дверь снова открылась, и светильники над ней зажглись. Бруно расценил это как очень четкий приказ и нырнул в проем. Дальше было проще: иди себе за огнями, которые зажигались на промежутке в десять-двенадцать метров перед тобой, и не смей сворачивать в коридоры, остававшиеся темными. Точно так же недвусмысленно открылась еще одна дверь, и Бруно оказался в знакомом коридоре, откуда до казармы — три поворота. Он направился в столовую, и там его уже поджидала Брангон: сидела за столом, перед ней — огромная кружка с кофе и молоком да на тарелке галеты. Бруно мрачно посмотрел на нее, но ее молчаливого приказа ослушаться не осмелился. Он активировал на экране меню и застыл — а как же экран Константа? Брангон сидела, откинувшись на спинку стула, и изучала его лицо. Едва ли ей удалось прочитать слишком много, но все же Бруно стряхнул оцепенение, сделал заказ. Посмотрел на нее вопросительно. – Все прошло нормально? – спросила она. Она наверняка успела допросить гвардейцев и уже знала об экране Константа. О том, что и с их экранами творилось что-то странное. О том, что Констант предпочитает передвигаться по тайным коридора в одиночестве. И хотя не может быть в них никаких злоумышленников (если не считать Вальдоров, тактично не добавляла Брангон), но все же регламент разработан не для того, чтобы его нарушать. Бруно забросил в себя кусок пирога и сделал смачный глоток, неторопливо вытер рот и начал рассказывать, что именно произошло за ночь и как именно он это оценивал. Ему предстояло писать отчет, и что-то подсказывало, что Брангон изучит его под микроскопом. Ранним утром этого же дня в почтовый ящик Талуина Уно, старшего прокурора, ведущего утомительное, запутанное и малоуспешное расследование серии странных преступлений, упала совсем короткая записка с ящика, обозначенного таким именем, что, не знай Уно заранее, что да как, отправил бы эту записку дальше в свой служебный ящик, заставил бы экспертов изучить ее с помощью самых изощренных инструментов и, даже убедившись, что она безопасна, открывал бы крайне осторожно, старательно не давая волю желанию уничтожить ее непрочитанной. А так — открыл в первую очередь. И правда, Дедрик Таринн писал ему, что они провели почти всю ночь, пытаясь стабилизировать сеть, и не поступали ли к Уно сведения о неких необычных происшествиях. Уно сел в кровати и активировал по служебной сети три поиска: поведение сети, происшествия с летальным исходом — оба этих запроса он ограничил Вальдери. И третий поиск он отправил в сеть Башни: в конце концов, его полномочий хватало и не на такое самоуправство. В ней он точно так же отправил запрос на поиск чрезвычайных происшествий. Не без основания Уно подозревал, что его запросы будут отслеживаться с утроенным рвением, особенно если учитывать недавнее общение с главным сторожем Башни, полковником Брангон. Возможно также, что нечто в этом духе привлекло ее внимание, так что запрос Уно всего лишь подтвердил эти ее опасения. Любопытным оставалось, что именно — при условии, что Уно прав, разумеется — могло заставить ее держаться настороже. Поиски не показали ничего необычного. Даже летальные исходы не выглядели подозрительными: инциденты в кругу близких знакомых, дорожно-транспортные, два случая на работе. Их Уно на всякий случай пометил флажком и отправил на рабочий экран, затем отправился завтракать. Нито ожидаемо возился на кухне. На плите уже что-то готовилось, стол был накрыт, а сам Нито сидел у окна и с донельзя злобным видом возился с экраном. – Это что же, хозяин, вам это тоже спокойствия не дает? – подозрительно спросил он. – Смотря что ты имеешь в виду под «этим». – Уно уселся и потянул к себе чашку. Нито недовольно встал, громко, обличающе вздохнул и поплелся делать кофе. – Ну как, хозяин. Вот вы, к примеру, расследуете всякие преступления, которые не только против жизни и здоровья решают, а еще и общественной безопасности препятствуют. Значит, потому что если случается что такое в сети, так оно отражается на безопасности простых граждан, а поэтому наносит ущерб государству. Правильно я рассуждаю? Уно утвердительно помычал и задумчиво свел глаза к переносице, прикидывая, стоит ли пытаться предсказать, куда ведет Нито. – Так и я служу государству в меру сил. – Нито поставил кофейник перед ним и нагнулся, осуждающе заглядывая в глаза. – Потому как вот вы там все это ваше расследуете, а я должен нести, так сказать, службу на кухне, чтобы вам жилось просто и беспроблемно. – Благодарю тебя, – прочувствованно отозвался Уно. Нито подозрительно посмотрел на него, отступил от стола и скривился. – Но я что скажу, хозяин. Вы там, конечно, сложные дела расследуете. Но все же я то спрошу, это так и будет, что я ничего толком найти не могу, никак никаких запросов не отправлю или, к примеру, к банку обратиться не в состоянии? Уно подался вперед, испытующе посмотрел на него и задумчиво повторил следом: – К банку, говоришь, не в состоянии обратиться? – Я, между прочим, мастер Уно, не просто так и не по своей прихоти! – негодующе воскликнул Нито. – Вот чтобы перед вами на столе что-то стояло, кто должен хлопотать? Или, к примеру, если там починить или отремонтировать, то вы, что ли, будете заниматься? А кто будет? Правильно! И если вы мне не верите, так можете этим вашим кровопийцам финансовым показать! У меня все точно и прозрачно! Уно не мог не подумать, что Нито сейчас зашмыгает носом и обиженно повернется к нему спиной. Но — пронесло. – В четыре утра именно к банкам и обращаться, – примирительно произнес он. – А я, между прочим, весь день занят! Это вы там у себя в вашем кабинете думаете, что простые и малограмотные люди только и делают, что в носу ковыряют, а мы, между прочим, работаем! Кстати, кофе попробуйте. – В сети заказывал? Нито презрительно фыркнул. – Сеть ваша хороша, конечно, но только запахи пока не транслирует. Уно отпил кофе — неплохой, подумал он и в знак одобрения поднял большой палец. Затем он отставил чашку и подтянул экран, чтобы проверить, так ли проблематично все обстоит. Через пять минут он медленно допил кофе, отложил экран и потер лицо. – Скажи мне, Нито, что именно ты заметил. И не вздумай гонять твой привычный ветер. Быстродействие сети ничем не отличается от привычного, запросы обрабатываются очень тщательно. И быстро. – Уно побарабанил пальцами по столешнице, глядя на экран, чуть меньше минуты назад показавший ему скорость обработки запросов в сравнении с периодами недельной, месячной и годовой давности. Отличия отмечались, и скорее в пользу последних запросов: словно в какой-то неопределяемый период времени качество работы с запросами скакнуло на иной уровень. При этом не только скорость увеличилась, но и сами алгоритмы усложнились многократно. Уно даже определил бы их как совершенно новые — но это не совсем удачно согласовывалось с принципами постоянства сети, и Храм остался бы очень недоволен. С другой стороны, Дедрик жаждал личной встречи и едва ли потому, что ему ранним утром вдруг захотелось обсудить какую-нибудь новую песню некоей модной звездочки. Нито вернулся к столу, уселся и зажал руки между колен. Он старательно изображал школяра, оказавшегося на неприятном свидании с директором школы. Учитывая многолетний опыт подобных уловок, получалось симпатично, в меру убедительно и отчасти искренне. – Так я ничего не замечаю, хозяин. А вот только замечаю, что подумать не успеешь, а оно уже там. Или вот опять же с банком. Очень сильно подсказывает мне, что делать нужно, а то вдруг я забыл или не очень расторопный. Интересуется моим здоровьем. Как будто видит, что я есть и что делаю. Я даже начал думать, что какой-то странный… враг, – он поднял тревожный взгляд на Уно, словно боялся, что тот истолкует его слова как подтверждение старческого маразма. Или что-то такое, неприятное, никак не повышающее уважение к нему. – Враг проклятый смог найти доступ к вашим деньгам. А что, вы везде бываете, всякое расследуете, может, кто и разозлился на вас так сильно, что следил в сети, потом вне ее, потом подкапывался или что-то еще. А я вообще старательно слежу за своей безопасностью, вы не подумайте! Я ничего такого не замечал. – Это сегодня ночью тебе в глаза бросилось? – Бессонница у меня была, мастер Талуин. Не так чтобы сильная, да я потом, когда вы наконец перестанете топать и кряхтеть и со всеми вашими подчиненными дома, а не на работе, и досплю, что вы мне не дали. Ну и решил я проверить, все ли в порядке, есть ли, что я хотел получить, и случается ли все, как благообразно для вашего положения и престижа. – Голос Нито задрожал, глаза заблестели, он зашмыгал носом, вытер несуществующую слезу со щеки и продолжил дрожащим голосом: – И смотрю я, а потом пробую, а потом посмотрел, не вывесила ли ваша досточтимая инстанция каких предупреждений, чтобы мне не попасться в путы мошенников или что такое похожее и опасное. Не вывесила! – Нито обличающе посмотрел на него. Уно только поднял брови, и Нито сник. – И я вот вроде обратился к банку, а вроде и решил не производить никаких действий, а вроде теперь в сильных раздумьях, правильно ли я все делал и не набедокурил ли. На последних словах его голос задрожал вполне искренне и по левой щеке даже пробежала слеза. Нито шмыгнул, отвернулся и начал старательно вытирать щеки и попутно высморкался. – Все в порядке с банком, – процедил Уно не столько чтобы успокоить его, больше чтобы завершить разговор. Он встал, прихватил экран и отправился в спальню. Через пятнадцать минут Уно стоял в холле квартиры. Авто уже поднималось из гаража, и Нито протягивал сумку с едой. Маршрут был подготовлен, но Уно не спешил отправлять его в авто, потому что собирался совершить небольшой импровизированный крюк чуть позже, когда взлетит с крыши. Нито смотрел на него с надеждой, опаской, сомнением; он выглядел бодро и даже хромал меньше обычного. Возможно, как только за Уно закроется дверь, Нито оправится в увлекательное путешествие по сети в поисках новых нестыковок — Уно не стал бы ставить на противоположное больше своего получасового гонорара — и со своим везением найдет ведь нечто несуразное. Себе на радость, Уно в обременение. Но самого Уно наполнял сильнейшим подозрением тот факт, что два совершенно разных человека в одно и то же время столкнулись с очень похожими феноменами. Или, по крайней мере, описывали нечто таким образом, что это можно было принять за одно и то же. Уно задал иные точки маршрута, откинулся назад и прикрыл глаза. Из Башни пришел сгенерированный алгоритмами отчет, и по кое-каким признакам можно было определить, что несколько его копий отправились иным адресатам. В этом отчете не было указано ничего отдаленно преступного, но кое-какие события все же озадачили Уно: звено гвардейцев отправилось в Храм. Явно сопровождало одного из Вальдоров, скорее всего, старшего, не кого-то из незначительных. Уно проверил другие журналы: Эмиран Вальдор, судя по ним, предпочитал держаться от Храма подальше либо отправлялся туда днем и на время, которого хватило бы на не очень глубокую беседу. Собственно, в этом году ни разу, проверив сеть, убедился Уно. Оставался — Констант? Как бы ни хотелось признаваться себе в этом, но избежать привлечения этого имени в свои расследования не получалось никак. Листовки — одно это указывало в его сторону с оглушительной яростью. Всплески странной активности в сети совпадали с событиями, в которые был вовлечен Констант. Точнее, в ритуалы, проводимые в Храме. Его коронация сопровождалась очень незначительными на первый взгляд структурными изменениями сети, приведшими к впечатляющим последствиям. Пришлось перенастраивать немало алгоритмов, что заняло далеко не один месяц. Причем создавалось ощущение, что эти изменения становились заметны далеко не сразу, словно с ними срабатывал накопительный эффект: только что все нормально, затем крошечные изменения случались незаметно для наблюдателя и не так чтобы часто, а когда изменения начинали влиять на функционирование алгоритмов, на взаимодействие сети и человека, техники бросались переналаживать их, попутно проводя анализ, который и отбрасывал их на значительный промежуток времени назад. Впервые за много лет авто воспользовалось режимом передвижения по поверхности — Уно даже ощутил нечто вроде торжественности момента: оказывается, жизнь кипела и глубоко внизу. Скорость снизилась катастрофически, Уно смотрел по сторонам, удивляясь, рассматривая совершенно незнакомый город — когда-то семья Уно жила на нижних уровнях, сам он в начале службы тоже обитал внизу, но как изменился город, а с ним и его восприятие. Кабина была неплохо звукоизолирована, и все равно шум извне просачивался в нее: не только привычное дорожное движение, но и рекламный рев, гул толп — сколько людей стояло, задрав головы или осматриваясь по сторонам, неторопливо прогуливалось, спешило, перемещалось на всевозможных ускорителях пешеходного движения. Два полицейских что-то объясняли незадачливым туристам, открывались и закрывались двери магазинов или чего-то похожего, выплевывая или поглощая новую публику, а время было совсем раннее, словно и не делились сутки в великом городе на день и ночь. Уно спустился в паркинг, вышел на улицу, отправился искать кафе, в котором Дедрик ждал его. Кафе пряталось в глубине огромного квартала, и вывеска у него была совсем невзрачной. Войдя внутрь, Уно застыл на несколько секунд, прислушиваясь не столько ко внешним звукам, сколько ко внутреннему голосу, но признал: ничего подозрительного не случилось. Дедрик сидел, опустив голову, угрюмо глядя на тарелку перед ним. Уно сел, коснулся инфоэкрана на столике, вызвал меню. – Не могу не потоптаться по твоему самолюбию и сообщить, что мои службы ничего необычного не заметили, – сказал он, пряча экран. – Я не могу удержаться и сообщить тебе с твоим неповрежденным самолюбием, что это в некоторой степени радует меня, – мрачно посмотрев на него, огрызнулся Дедрик. Наверное, его слова можно считать искренними: это значило, что, несмотря на какие-то странные происшествия, которые Дедрик жаждал обсудить, изменения в сети никак не повлияли на обычную жизнь Вальдорана. Будь это иначе, проблемы начали бы расти в ужасающих пропорциях, и их последствия трудно не то что оценить — предсказать. Уно очень не хотел представлять себе их. – Я искренне сочувствую тому, что тебе пришлось посвятить целую ночь нуждам Храма. – Я ему всю жизнь посвятил, если ты еще не запомнил, любезнейший мастер Талуин, – криво усмехнулся Дедрик. Он откинулся назад и огляделся, шумно вздохнул и налил еще кофе. – Очень приятная кухня здесь. Неудивительно, что это место так любит простой народ. Кафе выглядело непритязательно, но было заполнено людьми: у всех столиков сидели люди, найти пустое место было проблематично, да еще очередь выстроилась у окна, в котором можно забрать еду на вынос. Дедрик же сидел за крохотным столиком в очень укромном месте. Уно вопросительно посмотрел на него. – В том, чтобы не только становиться священником, но и подниматься чуть выше в иерархии, есть кое-какие бонусы, – охотно пояснил Дедрик и подмигнул. – Иногда малые, крохотные радости даруются Небесами в качестве поощрения за эту неблагодарную карьеру. Уно поднял брови, задавая следующий безмолвный вопрос. – Ты хочешь чего-нибудь приятного, обращаешься не к кому-то из четырехрогих или даже самому Первосвященному, а прямо к Небесам, и смотри-ка, вот и столик свободный, вот и в меню восхитительные блюда, кофе крепок и горяч, а вокруг почти нет людей. Уно только хмыкнул. К ним подкатил автоофициант — небольшой столик, и наверху стоял поднос с заказом Уно. – Хвала Небесам! – чуть громче произнес Дедрик. Уно закатил глаза и коснулся двумя пальцами сердца вместо ответа. Кажется, эти слова слышали и за соседними столиками, по крайней мере люди, сидевшие за ними, опасливо посмотрели на Дедрика и даже чуть отодвинулись, насколько место позволяло. Уно начал поглощать завтрак, краем глаза следя за ними, и гляди-ка: соседний столик опустел. – Это больше походит на методики устрашения, – невозмутимо прокомментировал он. – Небеса всесильны, мастер Уно, – назидательно сообщил ему Дедрик и поднял кружку с кофе. Он смотрел поверх нее, ухмыляясь. Уно только пожал плечами, говоря всем видом: и как это делает неправым мое замечание? – Итак, твоя ночь была насыщена некими странными событиями, любезный священнослужитель. – Уно смотрел в сторону входа, якобы заинтересованный небольшой стычкой. – Если бы речь шла об одной ночи, я бы не стал беспокоить тебя понапрасну. Проще назвать те редкие часы, когда в нашей сфере полномочий не было замечено никаких странных событий. Уно перевел на него нахмуренный взгляд, отложил вилку и нож, взял стакан с водой, но не спешил делать глоток. – Я бы сказал, что последние четыре дня были несколько, эм, непривычно беспокойными, – медленно продолжил Дедрик, внимательно следя за ним. – Я бы сказал, что, глядя на твое беспокойство со своей высоты, не могу никак и ни с чем соотнести его в моей сфере деятельности. Мои и твои ресурсы очень сильно разнятся, и я даже не уверен, что для них существует так много пунктов пересечения. Дедрик кивнул. – Я могу с уверенностью, которая наверняка поразит тебя, сообщить, что за события определяю как вехи для особенно напряженных периодов в моей службе, любезный офицер сетевой инквизиции. Скажем так, я не могу не замечать, что когда некое лицо, несущее некие совершенно уникальные, исключительные обязанности, совершает нечто, никак от него не ожидаемое, мы долго еще потом сбиваемся с ног. – И речь не идет о твоем вышестоящем. – Едва ли я могу назвать хотя бы одну функцию, которую исполнял бы только он. Их все можно делегировать. – Дедрик отпил кофе и оперся локтями о стол. Задумчиво он продолжил: – Собственно, даже во вневременье, когда один мой высший предстоящий отправился на Седьмое Небо, а второй еще не избран, следующий уровень иерархии вполне справляется. Речь идет о первом из равных. – Чуть тише он добавил, оглядевшись: – Я страшное скажу, случалось, что третьесвященный взлетал на самый верх. Его быстро пропускали через второе священство и инициировали в первого. Все. Даже такое никак не отражается на моей службе. Пришла очередь Уно подаваться вперед. – Хочешь ли ты сказать, что некое лицо с совершенно уникальными обязанностями не должно, к примеру… что? – Без примеров, Талуин. Мы говорим сейчас не о моделях. Это происходит, и я не могу дать никакого объяснения. Я могу и осмеливаясь только указать на события, которые происходят слишком уж рядом с этими странными шквалами активности. Уно посмотрел по обе стороны от него: на них не обращали внимания. Вообще казалось, что их не замечали. Неужели священники Храма Семи Небес обладали некими способностями, которые иначе как сверхъестественными не назвать? Было бы неплохо узнать об этом поподробнее, а еще — можно ли их применять и им в прокуратуре, тоже посредством очень запутанных и опосредованных цепей связанным с Храмом? – Модели сказали бы тебе, что это уникальное лицо исполняет только ритуальные функции, и в них не скрывается ничего эзотерического. Разумеется, когда оно оказывается включено в ритуал, активность в сети тоже возрастает, потому что зевак много, потому что дворец не гнушается показывать красивые картинки, привлекающие очень много внимания, соответственно воспитывающие верноподданнические чувства, все такое, – еще тише продолжил Дедрик. – Дело в том, что есть активность и есть активность. – И есть активность, – согласился Уно, имея в виду не внутреннюю работу сети, к которой его допустили бы только при условии мощнейших фильтров. Не потому, что не доверяли, а скорее чтобы даже случайно он не проболтался никому. Или потому, что Храм предпочитал напускать как можно больше тумана, чтобы придать себе важности. Уно подразумевал под своей «активностью» странные письма, возникавшие из ниоткуда, лишенные адресанта, производителя, не обращенные ни к кому определенному, исчезавшие практически в никуда. И то, что они почти всегда сопровождали смертельные случаи. О последнем пока еще не поступало никаких сведений, что не значило, что их не было: их могли просто пока не обнаружить. Дедрик удивленно посмотрел на него. – Ты же не думаешь, что я с таким вниманием выслушиваю твои бредни, потому что у меня много лишнего времени и я счастлив побыть бесплатным утешителем твоего беспокойства, – с ласковым упреком пояснил Уно и дотронулся до его руки. Дедрик невесело усмехнулся: – Даже в страшном сне я не смог бы приписать тебе бескорыстных побуждений, милый Талуин. – Я наслаждаюсь похожим отношением с твоей стороны, о щедрый Дедрик, – тут же отозвался Уно. – Я сканировал сводки происшествий, пока поступают только отчеты о визуально нестабильной работе сети. Возросло потребление энергии, объем поисковых запросов, все такое. Случаев, которые можно было бы включить в мое расследование, пока нет. – Случаев? – Или информации о них. Если они имели место в удаленном, обособленном строении, их могут обнаружить очень не сразу. Либо нужно целенаправленно искать особенности в контакте ячейки с общей сетью, но даже в этой связи я не могу предложить ничего определенного. Регулярностей очень мало, чтобы достоверно определить их. Дедрик кивнул. – Мы пытаемся установить модели усложнения, но все пока очень странно. Такое ощущение, что каждый случай уникален. Да что там, мы пытаемся предсказать, где поднимется следующая волна активности, и вроде мы уверены в предсказательной способности модели, но только в ретроспективе, потому что для перспективы она оказывается совершенно ненужной. – Скажи-ка, а вы пытались, хм, обратиться к историческим источникам? Сеть ведь существует — сколько времени? Дедрик тяжело вздохнул и покачал головой с осуждающим видом. – Она возникла с первым Вальдором и первым храмом, о дилетант. И они оба замолчали, глядя друг на друга. – И это снова возвращает нас к лицу, исполняющему исключительные и совершенно уникальные функции, – медленно произнес Уно. – А когда вы наблюдали за сетью в тот отрезок времени, когда никто не был коронован, что случалось? – Ничего слишком необычного. Активность росла, но это началось еще при предыдущем… – Дедрик замолчал. Паузу вместо «императоре» сложно было толковать иначе. – Я проверил журналы из далеких времен, когда он готовился к коронации. Примерно тот же рисунок. Всплески активности, но они-то как раз легко моделируются и предсказываются с погрешностью, которую точно так же легко предсказать. – А как часто он совершал эти необычные вылазки в Храм? Дедрик поднял бровь и вежливо засмеялся. – Не чаще, чем требовалось. И никогда добровольно. Уно кивнул, совершенно не удивленный. – Ты можешь поделиться твоим анализом? – спросил он. И тут же добавил, потому что Дедрик помрачнел. – Только для личного использования. Это никоим образом не войдет в досье. Если ты прав, то подтверждения этому можно будет найти и помимо ваших журналов. Дедрик поморщился, но кивнул. В знак благодарности Уно рассказал ему о том, чем занимается сейчас. Собственно, этот рассказ был куда более неопределенным, чем их предшествующее обсуждение. Полицию обязали сообщать о подозрительных смертельных случаях, группа Уно разместила несколько маяков в сети, которые должны реагировать на кое-какие маркеры. «Но с нынешними событиями я не уверен, что они вообще сработают», – добавил Уно. Связь между жертвами устанавливается с огромным трудом, даже если исходить из гипотезы о шести рукопожатиях — то есть что при анализе сети контактов примерно на шестикратном удалении да найдутся знакомые, – не устанавливается ничего убедительного. Что Уно с ужасом думает о том, что ему предстоит обращаться с прошением в секретариат самого уникального и самого высокого в Вальдоране лица. – И что ты хочешь от него услышать? – не без насмешки поинтересовался Дедрик. Уно фыркнул и пожал плечами. – Что оно не понимает, что от него хотят и о чем речь, разумеется, – ответил он. Завтрак закончился; Дедрик отправился в общежитие, Уно — на службу. Где-то в это же время в Башне Эмиран Вальдор сидел за столом и мрачно смотрел на совершенно бесполезный экран. Полковник Брангон стояла перед ним с закрытыми глазами. Она чувствовала себя по-идиотски: от нее требовали объяснений в отношении этого экрана, а она не могла предоставить ни одного. От нее требовали объяснить, почему она не сообщила о еще одной непонятной вылазке Константа, а Брангон упрямо твердила, что в связи со структурой подчинений не обязана этого делать. Экран, ранее принадлежавший Константу, затем переданный капитаном Бруно лично Брангон, был на самом деле совершенно бесполезен. Она собиралась провести еще несколько опытов над ним — извлечь остатки информации, все такое, но до сих пор их попытки были безуспешны, потому что, казалось, экран полностью лишился содержания. Совершенно. Абсолютно. Он был бесполезен, разве что в качестве куска стекла использовать. Эмиран вернул Брангон экран и отослал ее прочь, а сам пошел к Константу, рассчитывая на объяснения, готовый потребовать, чтобы мальчишка оставил эти дурацкие попытки обосноваться в Храме и вернулся наконец к обычному существованию. Гвардейцы, стоявшие перед покоями Константа, расступились перед Эмираном, отдали ему честь, застыли, глядя перед собой, когда он прикладывал руку к экрану и авторизировался. Эмиран вошел, мрачно посмотрел на Оллерика, спросил: «Где он?» Констант еще спал, сообщил тот. Эмиран пошел к малой гостиной перед спальней, приложил руку к экрану, чтобы отпереть. И — ничего. У него не было доступа. – Открой дверь! – рявкнул Оллерику Эмиран. – Его величество распорядились не беспокоить его до следующего часа, ваше высочество, – поклонившись, ответил тот. Он избегал смотреть на Эмирана, но стоял прямо, не пытаясь спрятаться. Остальные слуги затаились у стен, тихо взывая к Небесам, чтобы эта буря миновала их. – Ты забыл, с кем разговариваешь? – тихо, подчеркнуто вежливо спросил Эмиран, подходя к нему. Оллерик стоял неподвижно, глядел поверх его плеча. Все в пределах приличий, все исключительно раздражающе. – С дядей моего господина, императора Константина Вальдора, – ровно сообщил Оллерик. Он побледнел, на его лбу проступила испарина. И он оставался неподвижен. – Я уничтожу тебя, – добродушно предупредил Эмиран. – Я передам ваши намерения его императорскому величеству, – ответил Оллерик. – Вы можете подождать, пока его величество будет готов встретиться с вами. Позволите предложить вам напиток? – Как только он проснется, – произнес Эмиран, особенно выдавив краткое «он», наполнив его таким количеством яда, что хватило бы на половину Вальдери, – вели ему немедленно связаться со мной. Оллерик поклонился ему. Эмиран долго глядел на него — но Оллерик отказывался показывать хотя бы толику страха. Так что Эмиран подошел еще раз к экрану, приложил к нему ладонь — снова безрезультатно — и вышел. Он был взбешен. Он был уверен, что немедленно не случится ничего. Не потому, что Оллерик нерасторопен, а потому что Констант не обратит внимания на требование Эмирана. Когда он ушел, Оллерик постоял еще немного, приходя в себя, затем подошел к экрану и приложил ладонь. Тщетно — дверь не отпиралась. В начале следующего часа он и двое слуг с завтраком для Константа подошли к двери, неуверенные, следует ли им действовать по обычаю. Оллерик приложил ладонь к экрану. Дверь тут же отворилась.