Враг коленопреклоненный-2

Констант сидел в постели, глядя на свинцово-серый экран. Оллерик стоял рядом, двое слуг застыли у двери, дожидаясь распоряжений. На кровати стоял столик с завтраком. Олллерик передал распоряжение Эмирана, и над ним задумался Констант. Связываться немедленно, как только проснулся, коль скоро таково распоряжение? Или не обращать внимания на это, тем более едва ли кто-то из слуг заинтересован в том, чтобы доносить Эмирану, когда Констант проснулся и сразу ли отреагировал на его приказ. Взяв чашку с кофе, поднеся к лицу и осторожно принюхавшись, Констант вздохнул. На экране появился кабинет; Эмиран слушал кого-то в форме гвардейца, стоявшего спиной к камерам. Экран разделился на две части, боковая камера передала изображение полковника Брангон. На лице Константа скользнуло изображение, которое можно было бы передать усталым: «Ну конечно...» Оллерик непроизвольно открыл рот и посмотрел на Константа с выражением, очень сильно напоминавшим ужас, не спасала даже многолетняя тренировка. Двое других слуг не могли ничего поделать, пялились то на экран, то на Константа, угрюмо смотревшего на Эмирана. Экран не передавал звук. С другой стороны, вбитая в Константа намертво тактичность могла принуждать его не вмешиваться слишком решительно в чужие разговоры. Еще с одной, Эмиран орал на Брангон, та мрачно смотрела на него, выглядела явно несогласной, но не пыталась возражать. Если бы кто-то из них — если бы одна из вспомогательных камер под потолком — чуть внимательнее присмотрелся бы к столу, то заметил бы лежавший на нем кусок полупрозрачного стекла. Если бы кто-то имел доступ к секретной информации, например, Брангон или один из ее личных помощников, то они могли бы с уверенностью сказать: когда-то это был экран-интерфейс Константа. Но Оллерик если и обратил внимание на отсутствие личного наручного экрана Константа, то никак не дал знать — не его дело, а за любопытство можно поплатиться очень сильно, и кто его знает, как бы не оказался гнев Константа куда сильнее Эмиранова. Констант не задумывался об этом вообще: ему многократно объясняли, что именно за честь и бремя возлагается на его плечи просто по праву рождения и как это почетное бремя проявляется в особом уровне доступа к сети (пусть никто не вдавался в подробности о качестве и глубине доступа), он не мог усвоить функций наручного экрана. Обращался к нему, ну да, исполнял какие-то действия, но не более. До сих пор Констант не спохватился, потому что за те насыщенные недели с ночи инициации привык обращаться к ближайшему экрану напрямую, неважно, главный ли это экран в комнате или интерфейс рядом с дверью. И еще что-то брезжило где-то на крае сознания, скорее даже за ним: возжелай Констант заглянуть в свой почтовый ящик, например, или связаться с кем-то близким — Теодорой, отчего нет, и для этого ему вообще не нужен был бы интерфейс. Так казалось Константу, когда он утруждал себя мыслями об этом; соответствовало ли действительности — ну так он не собирался прятаться в спальне до конца дней своих. Констант негромко откашлялся и произнес предельно невыразительным голосом: – Доброе утро, дядя. Эмиран содрогнулся и откинулся назад в кресле. Брангон подпрыгнула, развернулась к экрану, и где-то в те мгновения, потребовавшиеся ей, чтобы принять боевую стойку, она успела осмотреть комнату, достала парализатор и направила на экран. – Оллерик передал мне ваше пожелание, – продолжил Констант все тем же бесцветным голосом. – Насколько серьезно ваше намерение уничтожить его? Следует ли мне всерьез опасаться за его благополучие? Он не успел закончить, а Оллерик напоминал восковую статую: он умудрялся держаться на ногах, но ужас, овладевший им, постепенно превращал кости в желе, а мышцы в кисель. Небеса знают, что именно можно было разглядеть на его лице, или его кожа начала источать такой мощный запах страха, что он за несколько секунд распространился по всей комнате, но Констант посмотрел на него и обратился к двум другим слугам, чтобы они помогли Оллерику отойти от кровати и сесть. Им, несчастным свидетелям странных стычек за час с небольшим до этого и теперешнего разговора, было страшно за свои жизни не меньше, чем за судьбу несчастного Оллерика. Они не осмелились ослушаться, подхватили его под руки, повели прочь из комнаты. Констант кивнул и перевел взгляд на Эмирана. Он не знал, не предполагал — он изначально желал, чтобы Эмиран и не в меньшей, если не в большей степени полковник Брангон не видели, не слышали, что именно происходит перед ними. Констант пока еще не думал, что следует предпринять, чтобы защитить Оллерика: он подозревал, что для Эмирана тот был слишком ничтожным созданием, но одновременно допускал, что просто из принципа Эмиран не остановится, пока не уберет Оллерика как можно дальше. По большому счету, не все ли равно было, что случится с одним из слуг — незаменимых среди них не бывает, не то чтобы Константа наставляли в этом духе, но не раз и не два давали понять; с другой стороны, Оллерик был расторопен, внимателен к желаниям и привычкам Константа, проворен и умеренно предан. И это самую малость согревало душу, располагало к Оллерику чуть больше. Констант не подозревал, что Эмиран и полковник Брангон не видели, что произошло в спальне только что. Они видели Константа — и ничего более: юноша обращался к Эмирану, и тот испытывал непреодолимое желание ответить. Более того, желание усиливалось странным намерением говорить правду; Эмиран начал было говорить, что ничего подобного не имел в виду, но вовремя прикусил язык, прежде чем подтвердил, что не просто угрожал Оллерику, а еще и собирался отдать распоряжение о том, чтобы его немедленно убрали в отставку. Успел — чтобы удержаться, ухватился за край стола левой рукой, правую сжал с такой силой, что ему показалось: трещат кости. Он шумно выдохнул (Брангон, смотревшая на Константа то ли в растерянности, то ли со страхом, медленно повернула к нему голову и уставилась с холодным любопытством) и ответил: – Я был несколько задет его желанием воспрепятствовать мне увидеть вас, дорогой племянник. Некоторые события прошедшей ночи заставляют меня беспокоиться о том, что вы достаточно отдохнули перед предстоящим днем. – Я чувствую себя хорошо, спасибо за искреннее беспокойство, дядя, – ровно произнес Констант. – Иными словами, я могу рассчитывать на то, что вы оставите попытки препятствовать моим личным слугам в точности исполнять мои распоряжения? Эмиран попытался сделать кое-что, в чем давно преуспел, что практиковал иногда просто для того, чтобы убедиться в эффективности, либо чтобы потренировать иные возможности: приподнялся, угрожающе глядя на собеседника. На подавляющее большинство визави это действовало, как задумано, на остальных, более впечатлительных — куда сильнее. Констант, к его сугубому разочарованию, именно в тот момент, когда Эмиран хмурился особенно старательно, сосредоточенно смотрел в чашку. Брангон подняла брови — на пару миллиметров, не больше, едва ли это заметил бы кто-то, не следивший за ее лицом пристально, чтобы уловить слабейшие изменения эмоций. Что за мысли проносились в ее голове, Брангон не желала делить ни с кем, ни с самым ближайшим соратником, ни с самым верным другом. Тем более она предпочитала хранить в тайне все то, что могла думать о Константе; было, впрочем, некое очень невнятное самонаблюдение, и оно совпадало в полной мере с тем, что именно, как Брангон подозревала, владело Эмираном: было возможно говорить с Константом и даже возражать ему, но когда он высказывал пожелание или тем более приказывал, словно какая-то сила овладевала слушавшим, и возразить или тем более ослушаться оказывалось невозможно. Куда более осторожно Эмиран высказал пожелание встретиться с Константом для интимной встречи вдали от свидетелей, от посторонних глаз и предпочтительно таким образом, чтобы как можно меньше непосвященных имели возможность сделать самые разнообразные, не всегда удобные для них обоих выводы. Он поблагодарил Константа; тот только кивнул головой, и тут же экран погас. Его заполнил личный герб Эмирана. – Что только что произошло? – медленно произнес Эмиран, словно у себя. У Брангон зудели руки, так ей хотелось запустить программу проверки экрана: как могло случиться, что Констант, лишенный своего экрана-интерфейса, а с ним ключа к сети, смог не просто связаться с Эмираном — для этого достаточно отдать соответствующее распоряжение главному экрану в помещении, – а и вступить с разговор с Эмираном, не дожидаясь какого угодно подтверждения? Есть ли у него некая другая, несанкционированная игрушка с возможностями, о которых Брангон неизвестно? Смог он как-то незаметно для нее и Эмирана получить дубль экрана и полноправные копии ключей доступа, возможно даже с расширенными полномочиями, которыми и воспользовался? Если последнее, то, кажется, во дворце и вообще в Вальдоране наступают крайне сложные времена. Более того, Эмиран скорее всего думал нечто подобное, и степень его недовольства увеличивалась за счет тревоги и страха. Он-то привык считать себя неуязвимым и был уверен, что держит Константа под контролем, а неожиданно оказалось, что он чрезвычайно заблуждался. Эмиран с трудом унял ярость, вызвал на экран разговор с Константом, отдал команду о подготовке его стенограммы, а затем просмотрел видео в полуторакратном замедлении. – Что думаешь? – спросил он, сидя со скрещенными на груди руками. Он не отрывал взгляда от Константа, полулежавшего на кровати с безмятежным взглядом, смотревшего то на него, то куда-то в сторону, то на столик у себя на коленях, бравшего чашку и ведшего себя, словно ничего не происходило. В комнате не было никого, кроме него. Ни следа Оллерика или других слуг. И так как Эмиран и Брангон их не видели, то и не задумывались о том, отчего это случилось. Констант не знал совершенно, что именно они видели; он всего лишь пожелал, чтобы Оллерик не попал в объектив камер, до такой степени жалко он выглядел. Естественно, Константу не было нужды, не пришло в голову задумываться о том, совершилось ли желаемое. Брангон молчала, не зная, как именно ей следует отвечать на вопрос Эмирана. Был ли это вообще вопрос, требовавший ответа. Личный экран-интерфейс лежал на столе — совершенно бесполезный кусок стекла, не сохранивший ни бита информации. С него исчезли все совершенно коды доступа, сведения о контактах, сообщения. Брангон успела прогнать его через самые общие тесты, но даже этого хватило ей, чтобы убедиться: все тщетно. Она собиралась еще поизвращаться, попридумывать новые способы анализа, но больше в качестве эксперимента, который возможно пригодится в будущем, да и профессиональная гордость была задета; в том, что результат останется тем же, Брангон не сомневалась абсолютно. Точно так же она не могла дать ни одного вразумительного объяснения тому, как именно Констант смог подключиться к экрану в кабинете Эмирана. Откуда вообще знал, где именно находится Эмиран. Как смог преодолеть запрет и установить связь, не дожидаясь разрешения от Эмирана. Она не хотела думать еще об одном совпадении: это впечатляющее своеволие Константа в обращении с сетью проявлялось после того, как он бывал в Храме. Словно прочитав ее мысли, Эмиран пробормотал себе под нос: – Что такого он делал в Храме? На этот вопрос Брангон ответить не могла совершенно. Гвардейцы, охранявшие Константа во время его вылазки, в принципе не могли сообщить ей ничего, кроме технических деталей. Чем именно Констант развлекал себя внутри, они даже не представляли: все же священники тщательно охраняли всю информацию об архитектуре Храма, не пускали их дальше минимального количества помещений, а уж находиться вблизи от алтарного зала посторонним, да еще невысокого ранга, не разрешалось в принципе. Ту же Брангон терпели, только когда она возглавляла парадное сопровождение Эмирана или Константа в ритуальных ситуациях, но и тогда она держалась у дальней стены. Посмей она подойти ближе очень четкой линии, и тут же ей поступал сигнал: назад, не сметь, не разрешается. А Констант как скрылся в алтарном зале, так и провел в нем два часа. Но, кажется, не только ее внимание привлекло это совпадение. Эмиран покачал головой и отодвинул от себя экран-интерфейс, в котором предположительно больше не нуждался Констант. Он потер подбородок, думая, следует ли ему распорядиться о подготовке еще одного экземпляра, и решил не делать этого. Во-первых, если судить по недавним событиям, нужды в экране у Константа не было никакой. Во-вторых, формально Эмиран не имел никакого права отдавать распоряжения на этот счет. Предлагать, советовать, рекомендовать — но не указывать. Констант все же стоял на самом верху иерархии, и пусть его власть была крайне скудна, решительность Эмирана могла вызвать не один неодобрительный взгляд. Разумеется, намерение не вмешиваться лишало Эмирана возможности подсунуть Константу устройство, к которому чисто теоретически можно было бы установить несанкционированный доступ. При этом уже с этим экраном, который Брангон прятала в футляр, возникало немало сложностей: информация, которую удавалось считать, была либо неполной, либо малоценной, словно ее тщательно фильтровали, прежде чем подпустить к ней тайны наблюдателей. Эмиран не мог не смеяться над такой подозрительностью со стороны Брангон, предпочитал думать, что Констант просто-напросто ограничен в контактах, что в его жизни не происходит ничего, достойного анализа. До сегодняшнего утра, то есть: оно просто взорвало все то, в чем Эмиран был уверен еще вечером накануне. Констант на самом деле не задумывался над тем, что и как делал, как связался с Эмираном, минуя все условности, ни до того, как обратился к Эмирану, ни после, когда в тишине, которую находил неожиданно приятной, заканчивал завтрак, а затем еще несколько минут сидел, вслушиваясь в тишину и избегая даже глядеть в сторону главного экрана. В его спальню не проникало ни единого звука извне: в саду могли хлопотать вокруг розовых кустов, рядом с комнатой слуги готовили его одежду или начинали убираться, вне его личных комнат гвардейцы менялись на посту, спешили личные помощники, курьеры доставляли документы, приносили или уносили что-то — ничего из этого не существовало в спальне. То ли сам Констант пожелал этого, то ли управляющий блок в этой комнате что-то такое воспринял и интерпретировал таким образом, но освещение стало чуть ярче и теплее, оттенок главного экрана тоже изменился, сделался светлее, но на нем не проступило никакого нового изображения. Констант оставил столик подальше от себя и уселся удобнее, закрыл глаза и глубоко вздохнул. Он пытался понять, чувствует ли себя иначе — более здоровым, что ли, менее уставшим или все же наоборот, потому что он пережил странную ночь, лишившую его сна и сил, вынудившую совершать какие-то странные действия, отдавать невероятные приказы, требовать чего-то неожиданного от других и от себя. Констант прикрыл глаза — и словно перестал существовать. Он ощущал пространство над собой — где-то в нем находился черный непроницаемый объект, но вокруг все было светло и тепло, хотя и этот свет воспринимался не как нечто оптическое, скорее существовал для чувств, которые невозможно однозначно определить, как известные пять. Можно было угадать, что это пространство — Храм, ставший куда более знакомым за последний месяц, чем за двадцать один год до этого. И дальше, вниз — огромная холодная Башня, с конструкцией, сложной до такой степени, что проще было не обращать внимания на нее, а только пытаться представить ее чем-то относительно цельным. Эта попытка была изначально обречена на провал, потому что Башня только казалась единым строением. Но под храмом располагался дворец — слоеный пирог, одновременно пустой и заполненный под завязку чем-то: сетью, что ли? Ее внешние контуры защищал Круг — нечто значительно более простое в конструкции, но несравненно устойчивее. Еще ниже находился уровень, отделявший дворец и храм от Вальдорана и одновременно неразрывно связывавший их так плотно, что невозможно было представить одно без другого. Он был полон странной энергии, которая вдохновляла на невероятные затеи, помогала, даровала силы и при этом отнимала их; эта энергия была совершенно незнакома, казалась при этом чем-то естественным, очень близким и понятным. И еще ниже: уровни сменяли друг друга и не прекращались даже под поверхностью, и глубоко под землей Констант растерялся окончательно. Словно сквозь толщу воды он услышал, что кто-то окликает его осторожно, но настойчиво: «...аше величество, ваше величество!» После нескольких секунд Констант не только вспомнил, что это к нему обращались по имени, но и смог узнать голос говорившего. Титус стоял, наклонившись к нему, нервно заламывая руки. Линса рядом с ним держал столик, который несколькими минутами раньше Констант отставил от себя подальше. Тряхнув головой, Констант посмотрел на экран и чуть поднял брови: прошло не больше десяти минут, впрочем, беспокойство слуг можно было понять, потому что добрых пять минут ему следовало отдать себя в их власть, чтобы быть приведенным в порядок к следующим мероприятиям. – Как чувствует себя Оллерик? – поинтересовался Констант. Он взмахнул рукой, и слуги отступили. Он поднялся с кровати. – Оллерик бесконечно раскаивается, что несколько лишен сил и не может служить вашему величеству в полной мере, – поклонившись, ответил Титус. Констант задумчиво посмотрел на него. Титус вздрогнул и тут же опустил взгляд. Можно было подумать, что он чувствовал себя неловко, вынужденный лгать; на самом деле он испугался странного, холодного, пронизывающего взгляда ослепительно ярких необычно синих глаз Константа. – Дядя иногда может быть немного неприятным, ничего удивительно, что общение с ним несколько лишает сил, – заметил Констант с каменным лицом и пошел в гардеробную. Титус перевел дыхание. Линса истуканом стоял рядом. Его руки, державшие поднос, мелко дрожали. Получасом позже Констант вышел из своих комнат. Гвардейцы тут же вытянулись, командир смены приветствовал его. Констант поздоровался и положил правую ладонь на запястье левой руки — привычный жест, чтобы активировать экран-интерфейс и просмотреть новые сообщения. Ощутив нечто непривычное, он задумался на пару секунд, затем посмотрел на предплечье. Ему понадобилось еще несколько секунд, чтобы сообразить, что именно казалось ему непривычным. – Где мой экран? – спросил он, не обращаясь ни к кому конкретно. – У полковника Брангон, ваше величество, – ответила капитан Кральм. Констант нахмурился. Ему бы дойти до кабинета и через Миру велеть Брангон прийти к нему, но вместо этого он посмотрел на экран-интерфейс рядом с дверью, который тут же показал полковника Брангон, шедшую куда-то по безликому коридору с невысокими потолками. – Доброе утро, полковник Брангон. Прошу прощения, что снова беспокою вас, – обратился к ней Констант. Его голос звучал совершенно безмятежно, приветливо, словно они легкомысленно обсуждали погоду, потому что им следовало создать видимость трехминутной оживленной беседы. – Ваши подчиненные сообщили мне, что мой личный экран находится у вас. Брангон выглядела донельзя растерянной, словно не понимала, кто и о чем пытается с ней заговорить: как если бы она пришла покупать авто, а распорядитель в салоне начал делать комплименты дизайну ее квартиры. Но она все же взяла себя в руки и ответила: – Так точно, ваше величество. Его функционирование представилось капитану Бруно несколько ненадежным, мы сейчас тестируем его. – Я хотел бы получить его обратно, полковник, – с легкой улыбкой произнес на это Констант. После этих его слов последовала пауза: Брангон, судя по округлившимся глазам, пыталась сообразить, как возражать таким образом, чтобы это не прозвучало неуважительно и чтобы внезапно оказавшиеся рядом посторонние не поняли, о чем речь. Неизвестно, как именно истолковал эту паузу Констант. Он произнес только: «Немедленно», – натянуто улыбнулся и отвернулся от экрана, который тут же погас. Констант скользнул взглядом по гвардейцам, и те расступились. После встречи с Эмираном Констант вернулся в кабинет. Полковник Брангон уже ждала его. В руках она держала футляр с экраном. Мира Хильденот стояла у двери с невозмутимым видом, и только ее взгляд выдавал крайнее любопытство. Брангон предупредила ее за пару минут, что должна вернуть экран Константу, но не пожелала объяснять, ни по какой причине экран оказался в ее руках, ни как Констант связался с ней без ее помощи. Но даже не это раззадорило любопытство Миры, а подавленность Брангон — ни следа привычной самоуверенности, ни капли унижающей снисходительности, явно ощущавшейся в ее отношении к Константу. Мира предложила было передать экран Константу, но больше из любезности: она, как и Брангон, отлично знала, что та ни за что не позволит нарушить протокол безопасности и доверит личный интерфейс Константа кому угодно, кроме нее самой. Констант кивнул Брангон. Та подошла к нему, чеканя шаг, протянула футляр и открыла его. Констант достал экран и надел его на предплечье. На ее лице вздулись желваки, Брангон напряженно следила за манипуляциями Константа. Когда экран тускло засветился, когда Констант провел по нему пальцем, активируя меню, она нешуточно побледнела. И даже Мире стало не по себе от такой реакции, а Констант поблагодарил Брангон и пошел в кабинет, словно ничего не случилось. Мира подошла ближе к Брангон и осторожно спросила: – Вы позволите предложить вам чай, полковник? Брангон прикрыла глаза, тряхнула головой. – Позволю, – процедила она. – Но это не будет значить, что я расскажу, что именно делаю тут. Мира пожала плечами и скупо улыбнулась. – У меня есть замечательный успокаивающий чай. И чудесное печенье, которым поделился со мной мастер Сольир. Она подхватила Брангон под локоть и потащила за собой. Мастер Сольир был личным помощником министра иностранных дел Керниана; что он делал рядом с Мирой Хильденот, можно было только предполагать. Возможно, мастеру Керниану нужна была официальная виза Константа для какого-то предприятия; может, как раз наоборот, Керниан считал его вовлеченность категорически противопоказанной. Или Константу в какой-то из официальных встреч, за которыми, как известно, следят очень пристально в попытке предсказать стратегию Вальдорана, следовало быть полюбезней с одним человеком и не заметить другого. В любом случае, Брангон предпочла запомнить, что министр Керниан счел возможным и даже желаемым отправить Сольира со взяткой в виде выпечки, сделанной на собственной кухне, к мастеру Хильденот, а та, в свою очередь, сообщила об этом Брангон, хотя нужды не было никакой. Значило ли это, что Констант вдали от Эмирана и Авеники обзаводится поддержкой? Значило ли это, что и Брангон следовало быть осторожнее? Хильденот посмотрела на настенный экран: судя по изображению на нем, два ее помощника несли Константу кофе; он был увлечен проверкой сообщений на наручном интерфейсе. Она собственноручно заварила чай, поставила греться чашки и подвинула розетку с печеньем перед Брангон. Вздохнув, она доверительно призналась: – Я очень рассчитывала на несколько спокойных лет перед пенсией. Печенье выглядело очень аппетитно и ароматно пахло — Керниан знал толк в кулинарии, а Сольир умел взрастить в работниках кухни совесть, используя как карательные, так и поощрительные приемы. Разумеется, помимо педагогического воздействия, повара получали также доступ к первоклассным продуктам, что в полной мере проявлялось в конечном продукте. Брангон взяла печенье и отправила его в рот. – Мой опыт с предыдущим хозяином располагал меня именно к этому. Да что там, предшествующие три года были спокойны. – Мира поставила на стол чашки, вернулась за чайником, разлила чай, села, прикрыла глаза и блаженно принюхалась. – Кажется, за последнюю неделю мне пришлось пережить куда больше, чем за всю мою карьеру при императоре Ариане. – Это было спокойное время, – процедила Брангон. – Все, что случалось, легко объяснялось и устранялось. Мира криво усмехнулась. – Объяснения не всегда успокаивают, но по крайней мере помогают в предотвращении, – то ли согласилась, то ли продолжила какие-то свои мысли она. – Удивительно, что его величество некоторое время обходился без личного экрана, но не был ограничен в возможностях связаться с… кем он там желал связаться. – Я не была уверена, что доброго отношения его величества ко мне хватило бы на то, чтобы сказать, где был его экран. Нарушения в безопасном функционировании, полковник? Брангон посмотрела на нее и угрюмо уставилась на чашку. После долгой паузы она ответила: – Никаких. Никаких, о которых я бы знала. Он вообще не функционировал. Абсолютно. Совершенно. У Миры удивленно приоткрылся рот. Она склонила голову к плечу и скептически посмотрела на Брангон. Та ответила ей мрачным взглядом и пожала плечами. – Я видела то же, что и вы, мэтр Хильденот. Можете набраться смелости и спросить у Эмирана Вальдора, действительно ли экран был совершенно бесполезен еще полчаса назад. – Благодарю вас, – ядовито ответила Хильденот, не скрывая полного отсутствия восторга от такой возможности. – Именно это намерение раскрашивает мою жизнь самыми радостными цветами. Но если ваши слова верны, то что это? Чудо? Брангон немного обмякла на стуле. – Я ненавижу это объяснение, мэтр Хильденот, но ничего лучшего предложить не могу, – тяжело вздохнув, ответила она. Чай был хорош. Тишина, установившаяся в комнате, умиротворяла не меньше. Казалось: мир застыл на несколько мгновений, и после этой краткой передышки в нем установится порядок, на вопросы появятся ответы, загадки окажутся разгаданы, преступники выявлены и наказаны. Главный экран, казалось, тоже транслировал это настроение: сероватые, сизые, блекло-голубые волны сменяли друг друга, время от времени тускло загорались неяркие искры — ничего раздражающего или возбуждающего. То ли компьютер уловил настроение присутствовавших, то ли — всё то же чудо. Немного позже Брангон проверила время на наручном экране, не удивилась, увидев внушительное количество поступивших сообщений, вздохнула и сказала: – Служба не ждет. Почти одновременно они встали. Мира подошла к двери, поднесла к экрану руку. Дверь открылась, и они вышли. Мира готовилась попрощаться с Брангон, пожелать ей успешного завершения дня, надеясь, что эти слова не прозвучат слишком издевательски. Но: у двери стояла Ариста Туни, одна из помощниц Брангон, с растерянным видом. – Полковник Брангон, – без обиняков начала она. – Император велел направить вас к нему, когда вы покинете компанию мэтра Хильденот. Туни беспомощно посмотрела на Миру, всем видом говоря: Констант потребовал именно этого, и у меня не было ни малейшей возможности разубедить его, воспрепятствовать или что-то в этом роде. Тем более невозможно было дать знать, что за настроение владело Константом, чтобы он отдал такое распоряжение. Зачем — еще менее понятно и скорее окажется полной неожиданностью для Брангон тоже, причем едва ли следует ждать чего-то приятного, скорее всего Константу — юному, а потому едва ли уравновешенному, в полной мере владеющему собой человеку — что-то этакое взбрело в голову, и хорошо бы это нечто этакое ограничилось невинной вылазкой куда-нибудь в пределах Башни. Если же Констант решит лично посетить какой-нибудь объект за ее пределами, у Брангон начинаются крупные проблемы, по сравнению с которыми даже утренний допрос Эмирана покажется невинной болтовней давних приятелей. Констант сидел за столом, положив руки перед собой на стол, левую поверх правой. Экран на его левом предплечье был прозрачным, чуть темнее обычного стекла — привычное дело; но по нему пробегали едва заметные тени — в зависимости от настроек таким образом могли обозначаться самые разные сообщения, в любом случае, экран был активен, полностью функционален, и восстановление его функциональности произошло на глазах у Брангон, причем как именно Констант этого добился, она определить не могла. Точнее, смогла установить лишь одно: Констант просто взял его в руки, и экран начал работать. Судя по всему, Констант ни тогда, ни сейчас не сомневался, что может достичь этого, и это сбивало с толку еще больше. Брангон была уверена, что знает его распорядок дня, его передвижения во дворце куда лучше, чем подавляющее большинство остальных людей, кроме, разве что, Миры Хильденот и ее помощников, вместе взятых. И не было ничего в его расписании, что сигнализировало бы о том, что он увлекался чем-то, бывал где-то, встречался с кем-то, способным научить его неким таинственным искусствам, помогшим бы в восстановлении функционирования экрана. Точнее, сначала в полнейшей его нейтрализации. Брангон щелкнула каблуками, отдала честь и застыла. – Кто именно отвечает за эффективность сети? – спросил Констант. Брангон в который раз за утро очень сильно захотелось оказаться как можно дальше от Башни. У нее непроизвольно округлился рот, зашумело в глазах. Она обреченно прикрыла глаза. Поневоле представлялось: с посадочной площадки на круг перекинут узкий мостик, и Брангон по нему предстоит добраться до своего кабинета. Без страховки, без ничего, и у мостика этого нет даже перил. Примерно в таком положении она ощутила себя сейчас: Констант задал ей вопрос, которого она в принципе не ожидала и поэтому совершенно не представляет, как именно ответить. Помимо этого, Эмиран наверняка может иметь собственные представления о том, как следовало бы обращаться с Константом. И вдобавок: ну с какой стати мальчишку заинтересовали технические подробности, о которых сама Брангон имела крайне смутное представление? – Все зависит от того, какую именно эффективность имеет в виду ваше величество, – осторожно начала она. – С технической точки зрения существуют несколько отраслей, работающих, чтобы оснастить ее достойным образом. Констант молчал и вежливо улыбался. Он не сводил взгляда с нее, и Брангон начало казаться, что мостик под ее ногами начало расшатывать от ветра, от неуверенных шагов, от вибраций зданий. – Надежность техники является важной составляющей эффективности сети. Мы, например, имеем контакт с утвержденным списком поставщиком, но все равно подвергаем любой продукт дополнительной проверке и сертификации, – продолжала Брангон, пытаясь нащупать хотя бы какую-то точку, на которой почувствовала себя увереннее. Констант молчал и улыбался. – Внутренняя архитектура тоже очень важна. Она регулярно подвергается оптимизации и реструктуризации, когда ее отдельные узлы не справляются с возлагаемыми на нее задачами. – Например? Брангон уставилась на него в недоумении. Констант безмятежно смотрел на нее. – Какой именно реструктуризации, ваше величество? – глухо уточнила она. – Какие узлы не справляются, например. – Констант положил ладонь поверх наручного экрана, потому что по нему одна за другой пробежали тени — очевидно, поступили сообщения. Это были всего лишь сигналы, посторонний человек не смог бы прочесть ничего, но все же инстинкт подталкивал, как правило, скрыть от любопытных глаз даже слабые индикаторы, которые едва ли сказали бы что-то вразумительное. – В настоящее время мне не известно ни о каких узлах, которые бы функционировали на грани своих возможностей, ваше величество, – уставившись над его головой, ответила Брангон. – И даже уровни сразу под дворцом? Мостик под ногами Брангон начал яростно раскачиваться. Она обреченно уставилась на Константа: откуда он мог знать о них? – Я хотел бы побывать на них. Посмотреть ближе на уровни, обеспечивающие мою личную безопасность и моих территорий. Посмотреть, так ли они эффективны, как это пытаются преподнести мне, – произнес Констант. Он глядел на ее взглядом, в котором человек, немного меньше сосредоточенный на спасении собственной шкуры, разглядел бы многое — озорные искры, например. Даже Константу, сравнительно малоопытному во взрослых играх, но вынужденно приученному наблюдать — следить — за окружающими и худо-бедно восполняющему таким образом изъяны в представлениях о чужой психике, было заметно, как сильно Брангон ошеломлена его просьбой. И уж в чем он не сомневался, так в том, что его просьба будет расценена именно так, как устраивает его больше всего — как приказ. – Ваше величество, – выдавила Брангон и перевела дыхание. – Я прошу прощения у вашего величества, но доступ к этим уровням есть только у особо выбранных служителей Храма. Моих полномочий недостаточно. – Вот как. – Констант переплел пальцы рук и впервые за весь разговор опустил взгляд. – Благодарю вас за информативную беседу. Вы можете быть свободны. Брангон щелкнула каблуками, отдала честь, кляня себя за то, что это выглядело неловко, ощущалось дурацки, что ее способность владеть собой трещала по швам и что посторонние вполне могут заметить по ней куда больше, чем ее устроило бы. Она вышла из кабинета, стараясь думать исключительно о незначительных и очень легко решаемых задачах, за которые примется — примитивный прием, а помогал. В обычное время, следует сказать. Хильденот попрощалась с ней, удовлетворенная скупым кивком, которым ограничилась Брангон, и сразу же переключилась на свои задания. Брангон шла к лифту и упрямо не думала о том, что если до Эмирана дойдут слухи о неожиданном внимании к ней Константа — а они дойдут, – то он устроит ей форменный допрос. Брангон была удобна ему вдобавок к безупречной репутации, которую зарабатывала себе потом и кровью, но едва ли она будет иметь вес, если Эмиран разозлится. Полковник Брангон была не так неправа: Эмиран злился. Он требовал немедленно явиться к нему, но в ответ на сообщения приходила безэмоциональная отписка о том, что полковник Брангон находится на личной встрече с императором. Эмирану не приходило голову сомневаться в ее преданности — личной, не формальной, основанной на присяге, на его положении или признанной успешности в дворцовых интригах, а основанной не в последнюю очередь и на уважении: Эмиран ревностно следил за тем, чтобы влияние гвардии распространялось и за пределы дворца, поддерживал предложения Брангон по реформам и совершенствованию, позволял подбираться ближе к темам, которые прокуратура или армия предпочли бы хранить в собственных хранилищах и как можно подальше от посторонних глаз, к которым в принципе были готовы отнести всех, кто не они. Брангон благоразумно не лезла во внешнюю политику, хотя ей и хотелось; но даже во дворце хватало участников — одни противостояния Эмирана и Авеники чего стоили, иногда у человека неподготовленного складывалось впечатление, что они готовы активно вредить друг другу, даже если это принесет ущерб их собственным интересам. При этом от нее совершенно однозначно требовалось следить не только за тем, что происходит в Вальдери или любой другой провинции, но и за пределами внешних границ империи. Иногда это немало помогало ей в собственной службе. Как ни удивительно, именно внешняя политика спасла шкуру Брангон. Скорее, отсрочила неминуемую расправу; но выгаданное время можно было обратить себе на пользу — например, чтобы подобрать аргументы. Или случится еще что-нибудь, и жажда крови, владевшая Эмираном, может обратиться на иного врага. В любом случае, с подозрительной синхронностью случились сразу три события: взрыв на шахте в Миллийских горах — уже по другую сторону границы и за полтора суток до того, но военная милиция обнаружила следы взрывчатки, якобы изготавливаемой только в Вальдоране, потому что уже которое десятилетие никому не удавалось приобрести патент на нее, соответственно в Миллии говорили только об этом и даже грозили войной; посол Таниго в Вальдоране дал интервью обинийской газете, которое иначе как подстрекательством к бунту не назвать; и на территории северо-восточных районов Адальора странным образом оказались бандиты из Мерели, открыто подозревавшемся в сотрудничестве с военными князьями Миллии. Ничто из этого не вызвало бы недоумения, случись само по себе: Миллия — средняя по размеру территория, представляющая собой конфедерацию из крохотных областей с очень неустойчивым правлением — была охоча на выдумки и требования компенсации за самые разные прегрешения, которые якобы в отношении любого из ее членов совершал Вальдоран. Посол Таниго вел себя неплохо значительную часть времени, но был известен склонностью к неожиданным приступам мечтательности, если общество располагало, и в его карьере уже случались подобные чрезмерно откровенные беседы, все как одна с умеренно оппозиционными журналистами откуда-нибудь из приграничных провинций; в Вальдери предсказуемо негодовали, Таниго не менее предсказуемо не понимало, с чего бы такая поза, затем следовали уступки, требования и еще большие уступки, и посол снова становился персоной грата в том числе и во дворце, точнее не только в личных покоях Авеники. И даже третий случай не представлял из себя ничего особенного: раз в три-четыре месяца Адальор, Сойсих, Западный или Южный Кельрим ловили, арестовывали таких гастролеров, регулярно судили и приговаривали к тюремному заключению. Границы Вальдорана были практически бесконечны и могли быть надежными ровно в той степени, в которой к этому стремятся обе стороны, что не всегда соответствовало действительностью; а если по другую ее сторону все никак не устанавливался порядок, если разбоем и грабежами зарабатывать проще и выручка больше, то и появлялись новые охотники, как бы ни пытались пугать их суровейшими мерами наказания. Случись эти события поодиночке, и их рассматривали бы в рабочем порядке давно определенные для таких ситуаций рабочие группы. Обвинения из-за хребта Миллийских гор давно уже воспринимались как нечто неприятное, но не слишком опасное, чаще всего необоснованное и в принципе не поддерживаемое никакими весомыми доказательствами. Выкатить пару-тройку встречных аргументов, запустить несколько контробвинений в каких-нибудь изданиях, которые считаются не очень близкими к правительству. Привлечь внимание каким-нибудь горячим расследованием «независимых журналистов», благо любой из миллийских халифатов заправлялся такой кликой, что сложнее было бы решить, за каким из его членов не водится преступлений, заслуживающих смертной казни. Как раз под этот шумок можно было бы наказать и несколько неугодных чиновников в Вальдери. Эмиран был бы недоволен тем, что такое неудобство имело место, но вполне удовлетворился бы объяснением, полученным пару недель спустя от следственных комиссий в прокуратуре, МИД и армии; с другой стороны, и Брангон получила бы немало ценной информации что о внутренних играх в Миллийских горах, что о связях тамошних игроков с местными обывателями. Танигийское посольство изредка убеждалось в собственном уникальном положении, когда кому-нибудь из высокопоставленных чиновников перепадал лакомый кусок от Авеники: она могла провести два с половиной десятилетия в качестве жены и матери Вальдора, но отказывалась забывать о том, откуда родом, не скрывала предпочтения к танигийской культуре, кулинарии, мечтательно говорила о волшебной погоде и бесконечном море. Она мудро говорила об этом в узком кругу людей, которым могла доверять (или делать вид, что доверяет), но все же эти мысли Авеники часто распространялись и вне ее гостиных. Разумеется, в Башне и — более общо — в Вальдери знали о приятельстве Авеники с главными чиновниками посольства, иногда использовали это как основание для исключения этих людей из мероприятий; иногда это служило свидетельством их надежности; изредка с ведома Авеники в посольство открывался доступ для кого-нибудь из отирающихся рядом с Арианом или Эмираном людей. Бывало, впрочем, что именно близость к ней служила основанием для карательных мероприятий, но если нужны были поводы, то в их качестве выступила бы любая мелочь. С другой стороны, чтобы посол согласился на интервью с каким-то сплетничьим ресурсом из далекой провинции, принялся болтать о праве исторически обособленного региона на самоопределение и свободу решений во внешней политике, да еще когда поднималась волна недоумений об обвинениях миллийцев? Такой непрофессиональности от образованного дипломата, человека с увесистым послужным списком никто не ждал. В-третьих, банда на севере Адальора, забравшаяся так далеко, почувствовавшая себя уверенно до такой степени, чтобы совершить заметные действия — не рассчитывали ли они на поддержку на достаточно высоком для их спасения уровне? Эмиран почти не заметил в привычном дайджесте сведений о демарше миллийцев; он отмахнулся, когда ему указали на интервью посла Терайо, но все же пробежал его, чтобы по прочтении сказать: «Опять перебрал пива». Сведения о нарушении границ, впрочем, привлекли его внимание, а затем заставили вернуться к интервью еще раз, а к тому времени и шум обвинений со стороны миллийцев становился все громче, и министр Керниан уже обратился к Эмирану со служебной запиской, в которой предлагал несколько возможностей наказать мастера Терайо, не навлекая на себя при этом гнева поддерживающих его людей. Поэтому и на сообщение Брангон, что аудиенция у Константа закончилась и она может явиться к нему в любое время, Эмиран ответил коротким: позже. Брангон вернулась в кабинет, затребовала сводку о текущем уровне безопасности, но не обратилась к ней сразу, а вызвала на главный экран макет Башни — эскиз знакомый, изученный в мельчайших деталях, но не статичный, постоянно меняющийся. При этом Башня содержала немало тайн — те же коридоры, которыми могли пользоваться Вальдоры. Откуда у них эта информация, если даже безынициативный, слабовольный Констант мог воспользоваться этой сетью по собственной прихоти и совершенно без оглядки на Эмирана? Откуда вообще он мог узнать об этих тайных ходах, если Эмиран никогда не демонстрировал желания поддержать его, как-то укрепить и помочь утвердиться в новом положении? Брангон была готова поспорить на треть пенсии, что он и словом не обмолвился Константу о чем-то настолько удобном, способном скрыть от посторонних взглядов надежнее самой плотной пелены — именно поэтому Эмиран и не мог сделать этого. Откуда тогда Констант разузнал о них? Что подтолкнуло его спрашивать и о служебных уровнях? Повинуясь манипуляциям Брангон, модель Башни немного изменила пропорции, внутреннюю структуру и приблизилась к своей действительной архитектуре. По вполне понятным соображениям безопасности нигде в сети невозможно было найти ее настоящие характеристики, и не только гвардия, но и прокуратура, и полиция тщательно следили за тем, чтобы ничего слишком детального о ней не появилось, а появляющееся исчезало сразу же и бесследно, а чрезмерно предприимчивые, щедрые лица оказывались подальше от сети. При этом у Брангон был доступ и к другой, секретной модели. Она благоразумно не решалась вносить в нее поправки в соответствии с собственными наблюдениями, но очень неплохо представляла, где и какие тайные коридоры пролегают, к примеру, предполагала и месторасположение тех входов в них, которыми Эмиран или Ариан пользовались в ее отсутствие. В любом случае, они не были указаны и на этой модели: мало ли, вдруг случится нечто катастрофическое, некие группы с явно вражескими намерениями воспользуются этими сведениями, чтобы нанести непоправимый вред Вальдорам и всему государству, и кто знает, что еще могут предпринять слишком решительные и хорошо подготовленные люди, пробираясь к самым уязвимым целям по этим донельзя удобным переходам. Между официальной и служебной моделями Башни все же было еще одно различие. Официальная модель была скомпонована таким образом, чтобы ее внутренние размеры худо-бедно соответствовали внешним, но не были слишком детальными. И при этом благодаря ловкости дизайнеров выпадал внушительный кусок под дворцовым уровнем, чуть ниже Круга. Официальная модель Башни была скорректирована соответствующим образом, вдобавок едва ли кому-то пришло бы в голову сопоставлять внешние размеры и внутреннюю структуру здания, а пришло бы, более того, начни этот кто-то совершать активные действия в этом направлении: полеты на дирижабле, напичканом измерительной аппаратурой, бесконечные экскурсии в доступные простому человеку помещения, попытки устроиться на работу в каком угодно качестве, а в случае колоссального везения вместо работы яростное потакание своему любопытству и желание узнать все и еще немного о здании, и так далее, – и нашлось бы немало служб, аккуратно и совершенно незаметно устранивших этого кого-то, и помоги ему Небеса в тех тайных пещерах, куда его поместили бы. Брангон слышала о нескольких, в ликвидации еще трех-четырех она принимала участие в первой трети своей карьеры. Назидательным было даже не то, как быстро службы реагировали на подобное любопытство, не то, как тщательно изучали его контакты с другими подозрительными объектами, а то, как мало времени им было нужно, чтобы выявить объект, установить его связи — и убрать его. Что случалось с этими несчастными, узнать было почти невозможно. Брангон интереса ради попыталась — тщетно, при этом доброжелатели, не слишком старательно скрывавшие свои связи с самыми разными службами, намекнули ей, что любопытство само по себе хорошо и похвально и в службе может здорово помочь, но существуют области, в которые лучше не соваться. Впрочем, в качестве поощрения за доблестную службу ей указали на область на карте, где могли оказаться незадачливые шпионы. О паре лагерей Брангон слышала, оказаться поблизости не желала совершенно, а люди, в чьей осведомленности сомневаться не приходилось, туманно сообщили, что выбраться оттуда практически невозможно и лучше бы, чтобы эти места не слишком занимали ее голову: в службе эта информация никак не пригодится, разве что для усиления собственной осторожности, а говорить о таких случаях с посторонними чревато жесткими санкциями. Безопасность государства значила в первую очередь безопасность Вальдоров, а их безопасность зависела от недоступности Башни, так что чем меньше о ней знали, тем лучше. Все это не значило, впрочем, что Брангон могла получить доступ ко всем уровням здания, в том числе подземным. Ко всей информации, связанной с Храмом, у нее не было доступа совершенно, кроме крох, необходимых для обеспечения безопасности высших лиц государства, буде они направятся туда. Точно так же Храм не подпускал ее к уровням общей высотой около сорока метров, хотя они располагались под дворцовыми. Брангон была уверена, да и в записках, оставшихся от предыдущих глав, находила подтверждение, что этот таинственный уровень связан с безопасностью сети, но не на техническом или логистическом, а на метаматериальном, что ли, уровне, как бы глупо это ни звучало. В конце концов, под городом сети было отведено помещений, в которых без труда могли разместиться четыре армии, по Вальдери вырастали новые центры, чтобы разгрузить старые узлы, такой же сложной инфраструктурой могла похвастаться любая провинция, и это не считая обычных хранилищ информации, которые удваивались в объемах с завидной скоростью. Храм относился к этому росту со снисходительностью, но его осведомленность об устройстве сети, ее характеристиках превосходила все, что попадало в руки Брангон. В любом случае, внимание привлекало даже не то, что предположительно ключевой с точки зрения Храма узел расположен в Башне — по уровню безопасности она заведомо превосходила все прочие творения рук человеческих, так что где, как не в ней, хранить самое ценное. Эти уровни были размещены не непосредственно под Храмом — их разделяли дворцовые. Проектировщики когда-то сознательно усложнили сообщение между ним и техническими уровнями — для чего? Брангон отправила запрос в журнал перемещений старших Вальдоров вне дворца за последние двадцать лет. Она делала это больше для того, чтобы исключить совсем уж нелепые гипотезы и таким образом сузить круг причин, из-за которых ей стоит волноваться. Ее не интересовали официальные мероприятия, перемещения вне Башни в городе; тем более неважны были исключительно редкие случаи поездок за пределы города. Даже таким образом прореженный, список все равно насчитывал многие сотни позиций. Усекая его дальше, Брангон пару раз злорадно ухмыльнулась: в Храме, например, мало кто появлялся чаще требуемого. По правде говоря, если Констант не укротит свое рвение, то за месяц набегается за два предыдущих поколения, решила она. Эта мысль подтолкнула ее к тому, чтобы выбросить из списка и все, связанное с ним: раз Констант спрашивал ее о том, как оказаться на этих этажах, то напрашивался вывод о том, что он что-то узнал о них, но все еще не добрался. И так постепенно Брангон отсеяла все перемещения Вальдоров и осталась перед пустым списком. Забавная выходила история: древние Вальдоры, начавшие возводить Башню, по каким-то причинам определили именно такой порядок уровней: все должен был венчать Храм — понятное дело, что еще может быть ближе к Небесам, как не место, где им служат денно и нощно. Далее уровни, отданные Вальдорам, создававшим империю, укреплявшим с нею собственную власть и мощь храма. В то время как росла Башня, развивалась инфраструктура государства, и сеть, служившая для того, и того и многого другого. Тогда же начинали распространяться во все стороны подземные каналы. Какое место в этой констелляции занимают технические уровни? Брангон провела едва ли не больше времени, уничтожая следы поисков, чем занимаясь изучением информации. Ей очень не хотелось привлекать внимание храмовых служек к любопытству, которое могло не привести никуда, так и остаться бесплодным. Но ее занимало все больше: изменения в сети соотносились кое с какими изменениями, связанными с Константом. На сей раз он проявил интерес к объектам, связанным с сетью. Что будет следующим?