Враг коленопреклоненный-2

Ночь на самом деле оказалась насыщенной событиями сверх меры. Уже с первым дайджестом событий, который подготавливали Эмирану, пришлось воевать дольше приличного. События случались одно за другим, и вполне могло оказаться, что когда Линда Тельмар будет знакомить Эмирана с тщательно подобранными и отсортированными из уже имевших место, случится в полтора раза больше, и все новые происшествия будут не менее важны. Это была одна из ночей, когда рваться начали все нити, ломаться все костыли подряд. Юго-восточные области не отличались преданностью короне, да еще граничили с очень неспокойными регионами, и там постоянно что-то случалось. Пограничные войска были укреплены куда сильнее, чем в других провинциях, хотя для этого понадобилась не одна открытая битва и многомесячная осада: высшие офицеры убеждали как членов совета, так и Эмирана в том, что не слишком мудро только следовать давним соглашениям, предполагавшим мирное разрешение любых споров, а следует укреплять оборонительные возможности приграничных районов. Лишать полномочий местную власть и укреплять полномочия центральной тоже имело куда больше смысла, чем пытались убеждать местные князьки. Получалось не всегда успешно, и время от времени усиливались попытки проверить на прочность навязываемый этим районам аппарат. Изредка — не всегда — участившиеся случаи нарушения границ, саботажа внутри провинции или каких-то действий из-за ее пределов вроде обвинений в каких-нибудь терактах совпадали и с усилившимся напряжением в центре Вальдорана. Министры менялись, или в Совете при императоре происходили перестановки — бывало и такое, или в Совете провинций снова перекраивали власть, и пристрастному наблюдателю казалось, что события в Вальдери и Адальоре связаны куда сильнее, что это не просто совпадения, а целенаправленное воздействие неких таинственных сил. Скорее всего кто-то в центре пытался воспользоваться отличным предлогом, подкинутым с окраины, или чрезмерно проворные типы на окраине под шумок старательно отхватывали кусок побольше — понятное, объяснимое и в случае успеха приветствуемое дело. И словно цепная реакция запускалась: взрывалось нечто у подножия одного из Миллийских хребтов, и в кратчайшие в Адальоре пробегала волна смещений, перестановок и перенаначений, а за ней следовали кадровые изменения в Иберте, Гесте и Морларе, начинались или ускорялись какие-нибудь реформы и флот споро начинал учения в Северном море. Линда Тельмар хотела бы ограничиться перечнем унылых событий внутри Вальдери, добавить что-нибудь из ближайшего зарубежья, развлечь Эмирана сплетнями, взлетевшими за ночь (мало ли в какую передрягу попал кто-то из дальних знакомых Эмирана или его приятелей, и это не должна быть стычка, хватило бы и крохотного скандала в ночном клубе, чтобы поднять ему настроение), и Эмиран мог бы смело приниматься за допрос полковника Брангон. Потому что, откровенно говоря, настораживал даже не сам приказ Константа — как ни крути, а ему с младенчества вбивали в голову, что он наследник, высшее лицо в государстве, которому подчиняются все остальные, и плевать на регалии, звания и положения, – а то, что мальчишка соображал, что делать и к кому обращаться напрямую за исполнением своих желаний. Точно так же в него вбивалась и иерархия: кто вроде как отвечает за что, каковы функции того или иного лица, как именно оно служит государству и лично ему, но с оговоркой: ни в коем случае не допускается Константу лично требовать исполнения его прихотей, более того, прихоти иметь — не для него. Так что Эмирану не мешало бы как следует задуматься о том, чтобы еще раз изучить, откуда в Константе такая предприимчивость, откуда желание общаться с Брангон, и что делать Эмирану, если (а вдруг когда?) Констант не просто прикажет Брангон подчиняться только ему и все приказы Эмирана согласовывать с ним, но и запретит ей общаться с ним, да еще и сделает это публично, и тогда ее возможности тайно саботировать его приказ сведутся к нолю. К сожалению, сам по себе дайджест включал в себя примерно то же количество пунктов, что и обычно, но они были как на подбор: взрывы, обвинения, жажда министерства внутренних дел дать пресс-конференцию о неких двусмысленных событиях в Адальоре, намерение министерства обороны требовать укрепления состава там же, причем, оказывается, советники предлагали это с впечатляющей настойчивостью уже несколько месяцев, а в качестве аргументов приводили опасения о том, что могут случиться именно те события, которые случились этой ночью. Вдобавок к этому имперский банк отметил подозрительное оживление в торговле сырьем, активировавшееся как раз после полуночи, а северные порты сообщали о странных решениях соседних стран не пользоваться их услугами. На сплетни просто не оставалось места. Линда закончила пояснения, сообщила Эмирану, кто из высших чиновников уже не требует, а умоляет о беседе. И от одного имени Эмиран вскипел в мгновение: – Ему-то что? – Мэтр Керниан уже распорядился, чтобы один из государственных секретарей отправил ноту в посольство Таниго, но ему хотелось бы узнать, какое значение следует придавать легкомыслию господина Терайо. – Господин Терайо становится особенно легкомысленным, когда подчиненное ему танигийское посольство предоставляет свои помещения в распоряжение… – Линда многозначительно помолчала, держа глаза благочестиво опущенными долу. – Родственникам его величества. – Его величество никоим образом не связан с послом Таниго. И, насколько я знаю, родственники его величества вынужденно ограничены общением с с-с-с… северянкой. Ее влияние на светский календарь Константа куда меньше, чем она желала бы. Эмиран барабанил пальцами по столешнице. Линда старалась дышать как можно незаметнее, чтобы не разозлить его любым движением — иногда Эмиран мог вскипеть, потому что его неожиданно раздражил совершенно невинный звук, почти незаметное движение. Он уже был не в духе, когда Линда начала знакомить его с важнейшими событиями. Его настроение категорически испортилось, когда она закончила. – Она хотела бы думать иначе. Или позволять другим думать иначе. – Эмиран посмотрел на Линду. – Где ее братья? Он спрашивал о родственниках Авеники, двоюродных и троюродных кузенах; родной брат редко покидал Таниго, предпочитая для государственных визитов другие страны и избегая не необходимых встреч с Вальдорами как огня. Линда прикрыла глаза на пару мгновений. – Если они находятся на территории Вальдорана, ваше высочество, – осторожно начала отвечать она, – так делают это инкогнито. Наблюдение за посольством Таниго не позволяет сделать выводов о их присутствии, по крайней мере, с последнего их пребывания ничего. Перемещений границы тоже не зафиксировано, сетевая активность не идентифицируется. – А сам Терайо? Когда последний раз общался с Авеникой? Линда обреченно выдохнула. – Я не уверена, что владею этой информацией, ваше высочество. Эмиран не считал, что обладает достаточным великодушием, особенно в обращении с ней: Линда Тельмар обладала не самым уживчивым характером, охотно язвила и обращалась с Эмираном с куда меньшим почтением, чем требовал этикет, особенно когда они оставались без свидетелей. При этом ее нервам мог позавидовать любой гвардеец из подчиненных полковника Брангон, и в компетентности Линды сомневаться не приходилось, и она никогда не позволяла ему забывать о ее неоспоримых достоинствах. Так что ее признание звучало как нечто уникальное, случающееся раз в век. Что говорить, за Авеникой следили, особенно за тем, с кем она контактирует и по каким поводам, аналитики не спускали с нее глаз, но как-то ей удавалось уворачиваться. Так что основанием для недостаточной осведомленности Линды едва ли была ее малая компетентность, но в обычных условиях Эмиран, даже зная об этом, запустил бы по ней какой-нибудь остротой поядовитее, и Линда ответила бы ему в том же духе, и оба остались довольны собой и собеседником. Сейчас же он великодушно промолчал и даже сдержал гнусную ухмылку. – Что Керниан? – спросил он. – Министр Керниан уже обсудил ситуацию с отдельными представителями Совета провинций, ваше высочество, – с готовностью отозвалась Линда, преданно глядя на него. – По некоторым непроверенным слухам господин Терайо всего лишь допустил в свои слова кое-какие убеждения, которых придерживается Таниго в обращении с отдельными провинциями. Эмиран хмуро посмотрел на нее и сжал челюсти до такой степени, что на лице вздулись жилы. Казалось, можно слышать, как похрустывают зубы. Линде не нужно было пояснять, что она имела в виду. Совет провинций, состоявший из представителей всех провинций и независимых городов — по равному количеству от каждой административной единицы, – предсказуемо предлагал разнообразный спектр мнений. Даже между представителями одной провинции случались стычки, на долгое время обеспечивавшие увлекательной пищей столичных сплетников. Это касалось, например, выбора объекта преданности. Авеника или Эмиран? Кто-то из близких Эмирану, но ни в коем случае не Вальдор, чтобы кара в случае вынужденного отступничества была поменьше, или, упаси Небеса, понадобится открыто поддержать Авенику, но чтобы никто не смог заподозрить в единственном шаге постоянного намерения? Либо подчеркнутый отказ от личной преданности и попытка продавить собственные интересы, заигрывая то с приближенными Эмирана, то с доверенными Авеники? Или упрямое желание сохранить нейтралитет, во что бы он ни обходился? Старые провинции охотно участвовали в этой игре, развлекая остальных членов Совета кулуарными интригами, рассказами о предыдущих императорах, страшными сказками о наказаниях при самых первых Вальдорах, но и о привилегиях, охотно выкатываемых в знак благодарности за какие-нибудь действия. Новые, напротив, присоединенные раньше или получившие еще земель в результате каких-нибудь переделов, предпочитали развлекаться издали, исправно подносили подарки кому-нибудь из свиты Эмирана или Авеники, охотно убеждали в верности стране, но не стремились утвердить собственную репутацию верных подданных. Это не препятствовало, впрочем, рассуждениям о том, что не мешало бы перестроить структуру власти, потому то страна нуждается в обновлении, убрать полномочий там, добавить туда, преобразовать бюджеты и ужать силу некоторых инстанций: в первую очередь финансовых, понятное дело, но наипервейшим образом силовых, читай армии и полиции. Громки были голоса, требовавшие увеличения самостоятельности провинций в обращении с зарубежными субъектами; Вальдарио давно перестало даже пытаться установить связи с любым, самым крошечным государством без разрешения на самом верху. Триарн и Гарвид, области к северо-западу, например, обменяли независимость на кое-какие преференции в промышленности, так что уже несколько поколений удовлетворялись тем, что продвигали своих советников в кабинет министра иностранных дел, а взамен любые шаги согласовывали с центром. А кое-кто тайно и явно настаивал, что намеревается и дальше заключать договоры между странами и вообще действовать за пределами Вальдорана совершенно независимо. Так что Линда сообщила примерно следующее: несколькими днями раньше посол Таниго плодотворно пообщался с чиновниками из провинций, яростно сражающихся за свою независимость (и Эмиран отлично представлял, о каких идет речь), затем согласился на интервью со слишком вольно мыслящим изданием и в нем, подогреваемый не только желанием насолить имперским чиновникам, но и достигнутыми в предшествующем общении успехами, не успел — или не захотел прикусить язык и выболтал куда больше, чем пристало профессионалу. Министр Керниан обратился к верным союзникам в Совете, и те доложили ему, кто собирался провести вечер в компании танигийцев, кто хотел, но не попал, и кто имел удовольствие поболтать с Терайо на темы, далеко выходящие за рамки их привычной компетенции. Это не значило, разумеется, что Таниго знало и о том, кто именно устроил взрывы в миллийских областях; скорее всего, министерство внутренних дел мотивировало желание дать пресс-конференцию желанием предостеречь тех, кто колебался между пассивным сочувствием бунтовщикам на адальорской границе и активной поддержкой, но не обладало достаточным доказательным материалом, чтобы начать аресты — а вот для каких-нибудь разведслужб это могло оказаться отличным предлогом для пары-тройки операций. Значило ли это, что как-то под радаром близких Эмирану людей прошли договоренности о том, чтобы начать торговые перевозки в обход северных портов Вальдорана и соответственно в пользу какой-нибудь Ревадии, подчиняющейся Таниго с нескрываемой охотной, следовало задуматься. Эмирану предстояло и потребовать очень детальной аналитики, чтобы разобраться, кто в Совете провинций возжелал получить кусок от пирога, который предлагал господин Терайо во вверенном ему посольстве и немного пощекотать нервы центральным властям, а в кругу очень близких друзей обсудить детально и без обиняков, какую роль во всем этом могла играть Авеника. С одной стороны, едва ли ей были удобны неловкости, которые Терайо причинил властям Вальдорана. И подтверждением этому служил тот факт, что никто из ее родственников в в это время не находился в посольстве и вообще Вальдери. Вот только Эмиран не сомневался, что беспокойства, вызванные агрессией миллийских князей, могут прийтись Авенике по вкусу: цены на сырье поднимутся, чтобы радикально упасть, если военные выступления в приграничных областях будут подавлены вальдоранской армией, стоимость переработки заколеблется, и можно будет здорово порадовать себя прибылью за счет колебания курсов. С третьей стороны, Эмиран был уверен, что Авеника не горит желанием вмешиваться и во внутренние политические игры Вальдорана. Он не мог навскидку назвать ни одного человека из того же Совета провинций, который попал бы туда, потому что яростно отстаивал права провинции на самоопределение и именно поэтому привлек и удержал внимание Авеники — напротив, ее всегда интересовали совершенно иные причины для таких игр. В Совете при Константе, например, хорошо если четыре человека готовы были громогласно заявить, что служат Авенике; в большинстве своем ее сторонники обходились льготами в устройстве предприятий. Ее сторонники в Совете провинций точно так же предпочитали входить в правление крупных предприятий, а политикой занимались ровно в той мере, которая требовалась для успешного предпринимательства. Если начистоту, то Авеника не сразу проявила мудрость и самоустранилась из некоторых областей; она до сих пор не оставила попытки перетянуть на свою сторону влиятельных людей в прокуратуре, полиции и армии, последнее — малоуспешно, потому что у Эмирана в руках был увесистый козырь: присяга, которую служащие приносили, включала и условие о личной верности, поэтому подчиняться ему было куда проще, чем Авенике. Она могла хоть триста раз повторить, что приходится Ариану, прежнему императору, женой, а Константу, нынешнему, матерью, но этого было откровенно мало, чтобы как-нибудь отвоевать себе право утверждать, что присяга и о ней тоже. Это не значило, что Авеника не пыталась; ее настойчивость, в свою очередь, обеспечила Эмирану немало неприятных дней. К его счастью, ее отношения с Арианом были скорее прохладными, он предпочитал не вмешиваться в ее и Эмирана поединки, старался вообще избегать необходимости принимать решения, попадать в ситуации, которые в принципе вынуждали бы его выступать судьей, пытаться примирить брата и жену или что-то подобное. При дворе это растолковали по-своему и сочли необходимым поддерживать Эмирана. Авенике немало времени пришлось завоевывать сторонников, но до сих пор их лояльность не распространялась на внутреннюю политику, хотя во внешнеполитических связях у нее было побольше влияния: Таниго было породнено со всем континентом, даже в родовом древе Вальдоров оказывалось не единожды, и хотя бы поэтому — через родственные связи, через прозрачные намеки на поддержку северной коалиции или дружелюбие чиновников внутри страны, буде кто-то соберется открывать в Таниго представительство — Авеника могла предложить кое-что помимо денежной выгоды. Внутри Вальдорана — она была скорее беспомощна. Так что Эмиран отмел версию об участии Авеники в этой дурацкой ситуации как малосостоятельную, велел уточнить, с кем еще, помимо беспокойных голов из Адальора и купцов из Миллии встречался Терайо, и распорядился подготовить во второй половине дня встречу с парой человек из Совета провинций. Министр Керниан жаждал поговорить с ним, и Эмиран согласился, что это, пожалуй, не может быть отложено. Он проверил входящие сообщения, увидел одно от Брангон, прочитал и недоуменно нахмурился, а затем обратился к Линде: – У тебя случалось, что твой наручный экран выходил из строя? Линда уже стояла у двери. – В смысле выходил из строя? – недоуменно переспросила она. Зажав под мышкой планшет, она согнула в локте руку, чтобы поближе рассмотреть свой, и подозрительно посмотрела на Эмирана, словно ждала подвоха. Он снял экран со своей руки, расправил его и положил перед собой на стол. – Чисто гипотетически, Линда. Он терпит механические повреждения. Я теряю экран, но не теряю данные. – Эмиран скрестил руки на груди, правую поверх левой, и начал гладить предплечье, словно оно внезапно заныло. Неприятное, как оказывается, ощущение — лишиться связи со внешним миром, пусть это звучит несколько напыщенно. Он поднял взгляд на Линду и продолжил: – Допустим, я занимаюсь неким видом спорта, сверхэкстремальным. Опустим условности, но представь. Предположим, это воздушные гонки верхом на реактивном седле. Я попадаю в электрическое поле — грозовой фронт, ударила молния. Допустим даже, я одет в некий костюм, который защищает меня от совершенно всех неприятностей надежнее маминых объятий… как там в песне поется? Ну вот так. И с седлом не случается ничего. Только экран выходит из строя. Реанимировать его в принципе невозможно. Или как? Линда подняла брови, всем видом говоря: кто-то сходит с ума. Эмиран был согласен с ней: начни кто-то при нем выстраивать такие логические цепочки, совершать допущения, которые только что пришли в голову ему, подумал бы то же, правда, в выражениях был бы куда менее сдержан; вот только он лично был свидетелем: Брангон утверждала, что после пары часов в алтарном зале, чему свидетелями весь храм плюс рота гвардейцев, экран Константа просто оказался нефункциональным, чему свидетелями рота гвардейцев, Брангон, ее эксперты и он сам. От листа бумаги было больше пользы, чем от экрана, в чем они убедились. И вдруг Брангон докладывает, что Констант может пользоваться экраном в полном объеме. – Ваше высочество, насколько я знаю, экраны крайне надежны. В том числе против механических повреждений, иначе они бы не утвердились в своей функции, – ответила Линда. Она склонила голову, глядя на Эмирана со смесью издевки и чего-то, подозрительно напоминающего сочувствие. – Я пару раз падала с велосипеда, как раз защищаясь левой рукой, и экран остался цел. Справедливости ради, я не уверена, что если поместить его в электрическое поле, от него останется хотя бы что-то, но данные наверняка можно будет восстановить. – Из сетевых хранилищ, не забывай. Эмиран сурово посмотрел на нее и уставился на экран. Он поднял ладонь над ним, словно собирался хлопнуть ладонью изо всех сил, чтобы проверить, насколько экран устойчив против таких повреждений. Не случилось: Эмиран медленно приладил экран на место, разгладил его и махнул Линде, мол, проваливай. Она, впрочем, вернулась с чашкой и кофейником, поставила их на стол перед Эмираном и застыла за его правым плечом. На главном экране министр Керниан, за чьим плечом точно так же застыл личный помощник, объяснял Эмирану, что именно беспокоит его в ситуации. Авеника Вальдор и Триго, в свое время согласившаяся на то, чтобы брачное имя стояло перед родовым в обмен на относительную независимость и в надежде на куда более внушительное влияние в обществе, думала о том же: о танигийском посольстве, снова мутящем воду в совершенно неподходящий момент, о после, все чаще показывающем свою недостаточную аккуратность — его бы убрать, но он состоит в куда более крепких родственных узах с кузеном по материнской линии, чем удобно, и убрать его сложнее, чем было бы выгодно Авенике и родственникам по отцовской. О том, что столкновения на юго-восточной границе случились в очень неудобное время: она как раз обсудила план перепрофилирования одной компании, в которой через пять рук оказались и ее средства, и нестабильность любого вида была ей крайне неудобна. Она все утро провела, изучая новости, прикидывая, что и как может сделать, чтобы спасти положение, но в голову не приходило ничего, кроме, разве что, самых очевидных решений: потребовать от Эмирана нажать на Совет провинций и скорректировать режим в областях, подвергшихся нападению, в сторону чрезвычайного положения, или заставить Константа выступить с призывом к мирному разрешению любых противостояний. Первое было невозможно: Эмиран засмеялся бы ей в лицо и предложил самой дергать за ниточки, требовать и просить, тем более это нужно в первую очередь ей. Обращаться к Константу — она не сомневалась, что он мог бы произнести что-то в духе «мы все братья и сестры, живем в одной стране и должны делать все для ее процветания», при условии что эту речь ему напишут. Это ни в коем случае не представляло проблему, но если выдвинуть Константа сейчас, когда конфликты случаются один за одним, но все еще не приобрели размаха стихийного бедствия, это привлекло бы куда больше внимания, чем следовало, и предсказать последствия было бы крайне затруднительно, едва ли справилась бы самая лучшая аналитическая группа, с которой работали помощники Авеники. Нина Вальдори окликнула ее, сначала негромко. Авеника ощутила спиной чье-то присутствие, но решила, что ей мерещится. А перед окнами раскинулся сад, обходившийся общему бюджету дворца в немалую сумму, хотя именно Авеника распоряжалась тем, как благоустроить его и какие средства отдать на это. В нем сейчас работало немало людей, и сад был залит светом, хотя, если верить снимкам Вальдери, город был привычно накрыт пеленой облаков и наполнен туманом, хотя и пытался упрямо рассеять эту проклятую пасмурную погоду ослепительными огнями и обычным городским гулом. В том, чтобы жить в Башне, были и свои прелести, хотя для того, чтобы побаловать себя чем-нибудь вроде побережья или морской прогулки, приходилось обращаться к симуляциям разной степени достоверности. Нина Вальдори произнесла куда более строго: – Ваше императорское величество, князь Ингосф просит позволения встретиться с вами. Авеника неторопливо оглянулась и удостоила ее снисходительным взглядом. Следить за розовым садом — куда более приятное занятие, чем пытаться убедить еще одного человека с недостаточно гибкой моралью поддержать ее. Нину Вальдори навязали ей в то давнее время, когда Авеника только прибыла в Вальдоран и попала в руки людей, готовивших ее к браку с Арианом. Нина была из младших Вальдоров — незначительная ветвь, слишком слабая, чтобы рассчитывать на успех при дворе или синекуру в какой-нибудь преуспевающей компании, слишком близкая по степени родства к старшим Вальдорам, чтобы можно было так просто пренебречь ею и задвинуть в какую-нибудь ни за что не отвечающую службу подальше от Вальдарио. Вальдори поклонилась — не очень низко, мэтр Балори недовольно поморщилась бы, а затем не преминула улучить момент и объяснить ей, какие поклоны предусматривает этикет и какой подошел бы в конкретной ситуации в присутствии человека, входящего в ближайшее окружение императора, но на чью голову и в чьи руки никогда не ляжет священная реликвия, но который оказывается в состоянии иными способами доказать свою пользу империи. Не то чтобы Балори уважала Авенику: очень сложно было определить ее отношение, особенно когда она не желала его открывать. Дело было в профессиональной гордости в том числе, потому что Балори долго зарабатывала репутацию нейтрального, объективного, беспристрастного лица, а заработав, категорически не желала расставаться; или в том, что место, на которое она забралась, регулярно шаталось под ногами человека, на него забравшегося: дворец было полон течений, движений, направлений, фавориты могли сменяться с умопомрачительной скоростью, тот же Ариан мог за одну неделю расположиться к двум злейшим врагам и счесть достойными внимания противоположные точки зрения. Так что куда проще делать вид, что ты служишь не человеку, а делу, что для тебя все равны и что ради стабильности собственного положения ты пожертвуешь дружбой и личными отношениями. При этом мэтр Балори все же имела собственное мнение, и немало людей имело удовольствие с ним ознакомиться. Нина Вальдори в силу горячего нрава, угловатого характера — куда чаще, чем ей было бы удобно. Впрочем, она находила своеобразную прелесть в этом: Тамала Балори наставляла ее очень часто, и почти каждый раз в словах, взывающих к благоразумию Нины, распознавалось многое другое. Например, ненужные, избыточные для оценки простейшей стычки пояснения: «она никогда не осмелится прикоснуться к венцу» говорило Вальдору очень многое. Балори не считала Авенику трусом, не очень сомневалась в ее преданности любому из Вальдоров — мужу ли, сыну, и при этом настаивала: та никогда не захочет стать полностью своей. Благодаря таким оговоркам и наставления Балори ощущались не так болезненно. Тем более Нина Вальдори не скрывала: она и дальше будет кланяться недостаточно низко и глядеть дерзко, прямо в глаза северянке. В конце концов, Авеника — далеко не перворожденная в неоднородной семье очень среднего государства. Она же, Нина Вальдори, входила в алтарный зал, проходила все инициации и в любой момент может обратиться за помощью к кому угодно из Вальдоров. Они были примерно одного роста — светловолосая, светлокожая Авеника Вальдор и Триго и черноволосая, смуглая Нина Вальдори. Авеника любила высокие шпильки, Нина предпочитала устойчивые каблуки средней высоты; Авеника была непривычно тонкокостной — для Вальдорана, следует понимать, Нина была широкоплечей, широкобедрой женщиной с крупными кистями. Нина смотрела на нее свысока — самую малость, стараясь, чтобы это не слишком бросалось в глаза, и все же Авеника казалась выше ее. Еще и в ее взгляде угадывались насмешливые искры, словно она могла прочесть все мысли Нины Вальдори, находила их забавными и нисколько не обижалась, в конце концов по правую руку от императора сидела она, а Нине, будь она хоть триста раз из Вальдоров, приходилось толпиться на значительном отдалении в толпе многого числа других фрейлин. – Подумать только. В очередной раз, – криво усмехнувшись, ответила Авеника. Она неторопливо повернулась, глядя прямо в глаза Нине. Та ждала, подняв брови: Авеника могла выпустить ядовитую стрелу по Ингосфу, умудрявшемуся запускать пальцы в несколько пирогов одновременно, одно время пребывавшему в уверенности, что с ним вот-вот начнут переговоры о том, чтобы его дочь вышла замуж за Константа, очень оскорблявшемуся, когда Авеника после блестяще разыгранной партии представила всем Теодору Ревадион, но меньше месяца спустя снова правдами и неправдами добывавшего себе приглашение на званый вечер, которые регулярно устраивала Авеника. На них кого ни присутствовало: не только и не столько дипломаты, но и деловые люди со всего Вальдорана и из-за его пределов. Их бывало немного, само собой разумеется, потому что Эмиран предпринял кое-какие действия, по которым на Авенику, точнее на функцию, которую она выполняла, было наложено немало ограничений. Мэтр Балори охотно соглашалась, в приватных беседах с якобы независимыми экспертами позволяла себе комментарии, вроде не имевшие отношения к делу, но для желавшего услышать человека значившие очень много. Эти эксперты потом отправлялись в архивы и находили документы, по которым выходило, что вдова императора может делать то и то, Совет ограничил ее в том и том, ограничения не были сняты — пусть и два века назад это случилось, но все же его решение не было отменено, а попутно в сети начинались дискуссии о том, как относиться к тому, что высокопоставленные лица с иноземным происхождением не относятся с должным уважением к традициям Вальдорана. Авенике поневоле приходилось прислушиваться к таким источникам, что бы она ни думала. Нина хотела бы знать мысли Авеники по этому и многим другим поводам, вот только та держала самые сокровенные из них при себе. Или Авеника могла запустить ядовитой стрелой — или приложить шипастой булавой Нину. Увернуться не удалось бы: Авеника умела наносить удары, особенно если у нее была аудитория хотя бы в три человека — в таком случае она готова была действовать с элегантной, артистической жестокостью, что задевало куда сильнее, потому что Нину, как бы ни изощрена она была в дворцовых играх, все же отличала далеко не утонченность. Ее сила заключалась в прямолинейности, в самоприсвоенном праве быть откровенной. Кроме того, вспыльчивый нрав Нины не раз становился причиной неловких ситуаций, натянутых, а то и разорванных отношений, а иногда и открытой вражды. Кажется, впрочем, собственные мысли увлекали Авенику до такой степени, что желания развлечь себя стычкой с Ниной не возникло. Ингосф был полезен: если не он, так близкие ему люди занимали высокие посты в пригоршне корпораций разных размеров; Ингосф знал кого-то, кто знал кого-то, кто знал кого-то и за границей — в нужном министерстве или предприятии, с которым жаждали контакта. Одновременно он был ненадежен: если поддержка кого-то из союзников Эмирана принесет ему больше выгоды, Ингосф не задумываясь выступит на его стороне. При этом он без заминки принесет подарок Авенике и обратится к ней за помощью в тот же день, потому что — а почему бы нет. В любом случае, Авенику очень сильно занимало его желание видеть ее так рано, а куда сильнее — что именно пригнало его. Ингосф мог бы без особых проблем обратиться к любому из членов Совета, наверное, и Эмиран едва ли отказался бы поддержать его все по той же причине, пусть и недолюбливал: связи Ингосфа время от времени пригождались очень сильно. Так что Авеника подошла ближе к Нине Вальдори: – Чем же именно так взволнован князь Ингосф, что несется ко мне еще до того, как я успела напиться кофе? Ее голос звучал ласково, Авеника даже позволила себе улыбку — оттренированную, точнейшим образом отмеренную, требовавшую минимального движения мимических мышц. Эта улыбка намекала на многое, не говорила ничего и тем более ни с чем не соглашалась или отрицала. Она просто показывала расположение человеку изначально недоверчивому, но готовому принять его, потому что выгодно оно было обеим сторонам — в равной степени Нине и Авенике. Собственно, чем больше Авеника думала, тем яснее ей становилось, отчего Ингосф понесся к ней — сам, минуя все виртуальные возможности связаться. Отправить сообщение, воспользоваться видеозвонком — слишком много посторонних глаз и ушей. А к Авенике он прибежал, уже готовый расщедриться на внушительный подарок, чтобы убедить ее не сердиться сверх меры и не обращаться к родственникам с требованием основательно наказать чрезмерно самостоятельного посла. Кровным родственникам, предполагается: мастер Терайо был полезен им не только на государственном уровне, но и обеспечивал информацией о многих предприятиях, заслуживающих интереса. Иногда он же выступал посредником кое в каких отношениях с другими государствами, не Вальдораном — как для ее братьев и кузенов, так и для самой Авеники. Разумеется, Ингосф не мог не обращаться за услугами к нему, проворному и наблюдательному, охотно запускающему пальцы во все дела подряд, связанные напрямую, опосредованно или не связанные совсем со сферой его полномочий. По своей ли инициативе он решил обратиться к Авенике, или его умолял кто-то из князей Триго, или сам Терайо проснулся, протрезвел и перепугался, наверняка ей донесут потом. Нина склонила голову к плечу в ответ на ее улыбку. Она пошевелила кистью левой руки, и с запястья сползли спрятавшиеся в рукаве четки — Нина не расставалась с ними, перебирала, чтобы успокоиться, чтобы удержать в узде темперамент. Злые языки поговаривали, что она за год стирала далеко не один их набор; казалось бы: сделанные из какого-нибудь особенного материала — камня, дерева или какой-нибудь новой разработки полимерной лаборатории, они могли бы стать ей отличным подарком, вот только Нина приходила в ярость, как только кто-то посягал на ее право лично выбирать их. Она вообще ненавидела страстно и упоенно любые попытки расспросить о них, вообще обратить внимание на их существование. Сейчас она сжала четки со всей силы, и скоси Авеника глаза вниз, на ее руку, вообще сделай хотя бы намек на ее движение, и Нина вспыхнула бы, в сердцах наговорила немало неприятного. Но Авенике меньше всего нужно было провоцировать скандал, когда ситуация становилась запутаннее с каждой минутой. Она полагала, что с ней уже жаждут связаться из Таниго, возможно, и в посольстве в Вальдери многие пребывают в нездоровом оживлении, и она бы крайне сильно удивилась, будь это не так. На этом фоне провоцировать конфликт с одной из Вальдоров было чревато самыми разными последствиями, от обычного скандала — Авеника охотно принимала любое из оскорблений, чем оно изощреннее, тем выше поднималось ее настроение, особенно если это была Нина Вальдори, легко разбрасывавшаяся оскорблениями, но очень редко позволявшая себе подобное за спиной оскорбляемого, до тайных, тщательно скрываемых от Авеники и верных ей людей действий в попытке устранить ее ставленников из каких-нибудь предприятий, учреждений, инстанций. Для последнего у любого из Вальдоров было немало возможностей: обратись к кому-нибудь Нина с прямой просьбой о содействии или просто с целью пожаловаться, и что-то да свершится. Это было ясно Авенике, в этом была категорически уверена Нина. Правда, это знание влекло за собой и проблемы: как далеко может простираться ее готовность помочь. – Вам открыто куда больше источников, ваше величество, – ответила Нина и криво усмехнулась. Авеника услышала едва заметное клац-клац. Очень медленное, и сама Нина выглядела невозмутимой, ее глаза поблескивали заинтересованно, она вообще выглядела внезапно успокоившейся. И только четки клацали. – Не будем соревноваться в количестве источников, добрейшая Нина. Иногда количество не перерастает в качество. Нина не выглядела польщенной. Совершенно. Авенике даже показалось, что эти слова задели ее. Впрочем, при самом грубом анализе Авеника допускала, что ситуация беспокоила ее — не пошла бы иначе Нина докладывать о желании Ингосфа поговорить с ней, для этого в штате Авеники состояло немало слуг. На самом деле: Нина поморщилась и на пару мгновений опустила глаза. – Удивит ли светлейшую Авенику замечание о том, что младшая из дочерей Ингосфа… не та, которую князь жаждал видеть рядом с Константом, чаще допустимого бывала приглашена на приемы в посольство Таниго? – произнесла она. – Я слышала о каком-то молодом и рьяном помощнике консула, красивом этой вашей северной красотой, от которой сердца многих из нас, вальдоранцев, бьются сильнее. Не только гражданских, но и военных. Нина ухмыльнулась чуть отчетливей. Авеника не моргнула, не вздрогнула. Она и дальше изображала заинтересованность. Да и — офицеры? Флирт с ними приятен в том случае, когда амбициозность укрощена происхождением и воспитанием; даже если быть уверенной в том, что любые встречи могут пройти без свидетелей (в том же розовом саду было обустроено немало укромных уголков, и та же Нина охотно пользовалась ими для встречи с теми же гвардейцами). С другой стороны, Нина не предполагала — она была уверена. Что это могло значить, к каким последствиям вести, Авеника охотно обдумала бы, но позже, когда уляжется суета вокруг одной из самых больных для нее сейчас проблем. О Небеса — Нина, кажется, увидела на ее лице нечто, удовлетворившее ее. Словно Авеника приоткрыла тайну, которую та жаждала знать, а взамен Нина готова была пооткровенничать, тем более определенная выгода светила и ей. – Эта же дщерь Ингосфова мечтает о месте в Имперском банке, – на этих словах Нина заулыбалась широко и злорадно. – По слухам, она отправляла пакет с резюме и заслугами с личным курьером отца. Сам князь был бы не против видеть рядом с той же Рисанной Адельгаст, и ему почти удалось уговорить его императорское высочество замолвить словечко за амбициозную даму. Но кто знает, что думает мастер Керниан о коллеге из вашего посольства, ваше величество. – На последних словах ее голос зазвучал особенно довольно.– Не случится ли, что мастер Адельгаст не пожелает видеть рядом с собой или своими советниками человека, готового склонить голову на одну подушку с… северянином. Авеника кивнула и пошла к бару. Подумав, она налила себе в бокал чуть-чуть вина, добавила льда и содовой, взяла напиток и подошла к окну. – Скажи-ка, добрая Нина, – не оборачиваясь, произнесла Авеника, – занята ли Фрея Дездар какими-нибудь малозначительными делами? После паузы, которую Авеника с готовностью оценила как чрезмерно затянувшуюся, Нина ответила: – Малозначительными, ваше величество. Рядом с вами находится пророческий куб? – В таком случае пусть она составит компанию тебе. Князь Ингосф будет безмерно счастлив, если кофе ему подаст она. – Безмерно, ваше величество, – задумчиво произнесла Нина. – Но счастлив? Так ли следует оценивать его чувства? Я и Фрея там, где он рассчитывал только на себя и вас. Авеника сделала большой глоток. – Я позволю себе сказать князю Ингосфу, что вы готовы принять его, – сказала Нина за ее спиной. Ее голос звучал почти довольным. – Позволь себе, – не сдержавшись, процедила Авеника. Нина была почти у двери, когда Авеника окликнула ее: – И еще. Нина развернулась. Авеника подошла к ней. – Насколько не хочет говорить со мной Эмиран? Она вслушивалась в звук четок: после очень долгого молчания раздалось задумчивое «клац… клац». – Если мне будет позволено делать предположения, ваше величество… И Нина замолчала. Авеника скупо улыбнулась и кивнула. – Категорически не хочет. Многим из, хм, приближенных к нему понятно, что мастер Терайо не пожелал взнуздать язык по множеству разных причин, и едва ли общение с вашим величеством находится даже в первой дюжине. Но он — посол страны, из которой вы родом, которой правит ваша семья, и это несколько раздражает. Кроме этого, легкомыслие мастера Терайо стало или станет причиной событий, которые его высочество предпочел бы не видеть свершившимися. Иными словами, он несколько занят. Авеника кивнула и подняла бокал в шутливом тосте. Ее улыбка была красноречиво кривой. Она добавила: – Не спешите приглашать его. Нина облизала нижнюю губу. Неторопливо, не отрывая при этом взгляда от Авеники. Той было не привыкать к чрезмерному влиянию, а иногда оно даже льстило ей. Как сейчас: очевидно, Нина ждала чего-то другого, например, что Авеника поспешит воспользоваться желанием Ингосфа повлиять на то, как развивается ситуация, исправить ее — чтобы, как выясняется, предотвратить некоторых препятствий на карьерном пути дочери. В любом случае, Нина кивнула, понимающе улыбнулась и, судя по шороху, спрятала четки в рукав. Она поклонилась Авенике — по-прежнему не очень глубоко, но ее поклон продлился чуть дольше ожидаемого. И Авеника вернулась к окну, чтобы в тишине допить вино и обдумать, что и как обсуждать с Ингосфом, особенно с учетом двух лишних пар ушей, на которые вынужденно будет обращать внимание и он. Во всем дворце, впрочем, немало людей были совершенно не озабочены происходившим. Стычки на востоке — уже через два дня начнутся эти бесконечные панельные дискуссии, на которых якобы разные мнения будут, однако, говорить примерно об одном: эти проклятые враги за границей, но можно развлечься практически забесплатно, глядя, как солидные мужья и жены полыхают гневом и негодованием, взывают к небесам, требуют кар на проклятых предателей, и многое другое; их пособники внутри страны ведут себя совершенно разнузданно по самым разным причинам (в зависимости от самодостаточности СМИ имя Авеники могло озвучиваться без купюр, либо на нее намекали очень прозрачно). Такая публика занимала низшие ступени в пирамиде, которой являлся дворец — обслуживающий персонал, охранники, поставщики, техники и прочие. Но к ним же можно было отнести, как ни странно, Константа. Ему сообщили, что именно произошло за ночь: там легкие недопонимания в финансовой сфере, там небольшое напряжение на границе, чуть ближе, в Вальдери, некоторое недопонимание в области, которая прежде характеризовалась миром и взаимным благодушием и оставалась таковой по большому счету, за исключением, разве, отдельных личностей, жаждущих нести сумятицу — без особого успеха, разумеется. Константу только и оставалось, что выслушать отчет с торжественным видом и спросить о том, что за дела ждут его сегодня. Это можно было сделать, просто обратившись к экрану — Мира Хильденот наверняка предусмотрительно отправила Константу всю информацию о предстоящих мероприятиях. Кое-где присутствие Константа было важным, где-то — желаемым, но и простого обращения (в устном или письменном виде) хватило бы, чтобы привести присутствующих в восторг. Он поблагодарил Миру и после колебания, которое ощущалось физически, произнес: – Я желал бы узнать, насколько велико нежелание Храма познакомить его с техническим оснащением, важным для благоденствия нашей страны. Мира долго молчала, обдумывая, как следует толковать его слова. В голову не лезло ничего, только слабый голосок вопил, что такие вещи следует обсудить с Эмираном (который наверняка не придет в восторг, а Констант, прознав про его реакцию, останется недоволен ею, Мирой) или, по крайней мере, с полковником Брангон — она-то, по крайней мере, может понимать, чего именно Констант требует. Ее молчание произвело на Константа совершенно иное впечатление: он решил, что Мира, старший и куда более опытный товарищ, осуждает его неуместное любопытство. Поэтому он попытался оправдаться: – После моего полного совершеннолетия мне оказались доступны некоторые сведения, и я в силу моего любопытства, возможно, связанного с возрастом и свойственной ему горячностью, обратился к ним. Эти сведения оказались очень занимательными, но теперь я желаю поближе познакомиться с мощнейшим вкладом Храма в информационную безопасность моей страны. Мира поклонилась и застыла в крайне неудобной позе, проклиная Константа, его любопытство (с возрастом ли оно связано?), его внезапно воспламенившуюся горячность и прочие прелести службы у человека, чью реакцию внезапно оказалось невозможно предугадать. Она выпрямилась и преданно посмотрела ему в глаза: – Я немедленно свяжусь с Храмом, чтобы сообщить о вашем желании. Констант кивнул ей. Мира с готовностью растолковала это как приказ убираться и заниматься желанием императора, и сбежала. Она очень смутно представляла, как именно формулировать запрос Храму: насколько она знала, ничего из доступных Константу сведений не содержало сведений о технических уровнях. Сама Мира слышала о них из очень недостоверных источников — якобы существуют между этажами Башни вспомогательные пространства, используемые, чтобы подслушивать, записывать и анализировать всё. Эти рассказы поступали к ней из крайне сомнительных источников: там второй помощник заместителя секретаря чьего-то советника рассказывал с упоением о том, как видел открывающиеся двери, а за ними тайные коридоры, которых не было в официальном макете Башни; тут человек, приближенный к члену Совета, потирал лоб и жаловался, что журналисты, служащие во второсортном издании, что-то узнали о системе тайных коммуникаций и теперь охотно развивают тему. Как с этими крайне ненадежными основаниями обращаться в Храм, она не представляла. Само собой разумеется, у нее за все время службы — сначала Валериану, дяде императора, затем Ариану, теперь Константу — установилось немало связей. Мира вообще снисходительно относилась к публичным действиям, которыми развлекался Эмиран или любой другой член рода Вальдоров, сочувствовала по этому поводу Линде Тельмар, вынужденной в кратчайшие сроки обеспечивать всю потаенную структуру. В этом отношении Ариан, а теперь Констант были крайне удобны: они тщательно исполняли все распоряжения той же мэтра Балори, прислушивались к просьбам самой Миры о том, как следует вести себя в той или иной ситуации и относились с недоверием к любой попытке вовлечь их в закулисные игры. Кажется, время ее благоденствия закончилось; сначала Констант с каким-то необъяснимым, не поддерживаемым никакими регламентами, искренним и пламенным увлечением стремится в Храм, а теперь ему и этого мало. Как она и ожидала, на самом верху Башни к желанию Константа отнеслись с неодобрением. Осуждением. Да что там — не скрывали нежелания исполнять его требование. Четырехрогая, или занимавшая четвертую ступень сверху (четырехсвященный — что может быть более дурацким!) священница ответила Мире почти сразу на ее запрос: «Представления его величества о том, что возможно и что допустимо, не совсем соотносятся с усилиями, прилагаемыми Храмом по обеспечению безопасности дворца его величества, города, провинции и страны, подчиняющихся ему охотно и в полной мере». Мира с удвоенным удовольствием отправила в ответ: «Представления его величества о том, что возможно и допустимо для обеспечения безопасности его дворца, города, провинции и страны, могут оцениваться, как возможные и допустимые, исключительно его величеством», – и повторила требования. После этого последовала долгая пауза. Мира отправилась пить кофе к своим помощникам, пребывая в полной уверенности, что получит куда более скупой и недвусмысленный отказ. Через два часа ей пришло подтверждение и предложение нескольких временных окон, в которые профильные специалисты могли ознакомить Константа с техническими уровнями. Мира долго сидела, растирая лицо ладонями: Храм добровольно и почти без борьбы согласился с требованиями императора. Более того, вздумай Констант настоять на другом времени, более удобном ему, Храм вполне может согласиться. Нечто сверхъестественное ощущалось во всем этом, и Мира не удержалась, обратилась в компанию пенсионного страхования, чтобы узнать, какая пенсия ей положена, если она выйдет на нее завтра. Сумма выглядела привлекательной, но нужно было подождать жалких пять месяцев, и к ней добавляются впечатляющие пятнадцать процентов и бонусы в медицинском страховании. Так что Мира начала оформлять предложение Храма в худо-бедно приемлемый вид. Констант не сомневался, что Мире Хильденот удастся осуществить его пожелание — он вообще считал, что она обладает сверхъестественными способностями. Еще бы: она всегда оставалась спокойной и добродушной, у нее на все находился ответ или совет, если же она затруднялась, то знала, к кому обратиться. И всё осуществлялось без затруднений — так, по крайней мере, представлял Констант. Нечто сверхъестественное в покладистости Храма все же ощущалось, но мысли Константа занимало другое. Он решил заглянуть к Теодоре, законной супруге и, если верить мифам вокруг их союза, преданной сверстнице. Несмотря на относительно позднее время — перевалило за полдень, – Теодора нежилась на террасе, примыкающей к ее комнатам, одетая в легкую, полупрозрачную, обильную ночную одежду. Она возлежала на шезлонге, щурилась, подставляя лицо искусственному солнцу; ее развлекали подвижными мелодиями два скрипача и альтист, две из ее фрейлин были заняты чем-то поодаль, рядом с беседкой, а на скамье рядом со ступенями сидела Зельда Леанон с привычным планшетом и занимала себя скетчами. Причем Константу показалось, что она рисовала Теодору, но как только появился он, Леанон нахмурилась и повернулась к террасе спиной, что бы это ни значило и для кого бы не предназначалось. Констант поставил стул рядом с шезлонгом Теодоры и уселся на него. Теодора поначалу сделала движение, словно желала встать и поклониться ему, но, поняв, что Констант твердо намерен превратить это неожиданное посещение в милую семейную встречу, осталась лежать, только пристально следила за ним. Она не считала его опасным, за три года знакомства не обнаружив ничего, свидетельствовавшего об умении быть настойчивым, твердости характера или целеустремленности. Констант мог казаться приятным, обладал замечательным свойством — у него отлично получалось изображать внимание, а немного тренировки способствовало тому, что он и слова собеседника мог воспроизвести очень точно. Это устраивало Теодору поначалу, даже льстило ей. Но время шло, Констант, как ей казалось, не менялся, и внимание, с которым он слушал ее, раздражало. Констант привычно спросил ее о здоровье. Теодора привычно ответила, что чувствует себя замечательно. – Но немного времени рядом с морем или на берегу большого озера было бы просто замечательно, – добавила она с легкой ноткой сожаления. Констант огляделся. Сад, начинавшийся у террасы и раскинувшийся на многие сотни метров во все стороны, был ухоженным, соответствовал требованиям, предъявленным самым взыскательным критиком; журналисты, однажды побывавшие в нем, продолжали восхищаться им и восхвалять людей, задумавших его, несколько лет спустя. А все это — море, озеро — представлялось Константу чем-то романтическим, несбыточным. – Это было бы на самом деле чудесно, – согласился он. – Наверняка вы провели немало замечательных мгновений на ревадийских побережьях. Он смотрел на сад — Теодора убедилась в этом, покосившись на него. Она, впрочем, не была уверена, что до этого он не смотрел на Зельду Леанон, увлеченно рисовавшую огромное количество раз, в том числе и на побережье. Сейчас она сидела, повернувшись к ним спиной, и яростно черкала что-то на бумаге, то ли на Теодору сердилась, то ли на себя за невозможность выразить что-то. – Сегодня вечером будут давать премьеру в «Треске и шорохе», – продолжил Констант. Он повернулся к Теодоре, но не поднимал головы, смотрел на что-то на своем экране. – Люди, обладающие доступом ко внутренней жизни театра, считают, что спектаклю обеспечен успех. Вы собираетесь посетить его? – Разумеется, – процедила Теодора. Подумав, добавила: – Ваше величество. – Я хотел бы составить вам компанию. Теодора прикрыла глаза. Немного подумав, она ответила: – Это несколько, м, концептуальный проект. Он едва ли окажется вам интересным. Если вы желаете побывать на премьере, я могу посоветовать вам «Третий классический», у них завтра и послезавтра имеет место чудесный, уже проверенный временем и критиками спектакль. И для вашей охраны будет время подготовиться. Теодора покосилась на него. Констант проверял сообщения на своем наручном экране. Это был далеко не тот ответ, на который он рассчитывал, но и настаивать было ниже его достоинства. – Благодарю вас за совет, дорогая Теодора, – поднимаясь, произнес он, наклонился и поцеловал ее в щеку. От простейшего жеста, кратчайшего прикосновения ее пронзило током, словно в наказание. – Я обязательно им воспользуюсь. Желаю хорошо провести день. Он ушел. Зельда Леанон, заметно встревоженная, подбежала к Теодоре. – Принеси воды, – приказала та на ревадийском наречии, вытирая испарину. Кажется, желание не обременять себя компанией Константа обернулось против нее, а отправлять сообщение, предлагая все же провести вечер с ним, пусть даже представление не было рассчитано на приятное времяпровождение, было совсем уж глупо.