Враг коленопреклоненный-2

Очень редко полночь оказывалась спокойной во дворце на самом верху Башни. Чаще всего к полуночи только начиналось веселье. Взять любое мероприятие: официальная часть сменялась чуть менее торжественным ужином, за которым могло следовать сразу несколько вечеринок. Авеника использовала любой предлог, Эмиран старался не уступить ей ни капли веселья, а изредка и Теодора Ревадион решала напомнить о себе. Константу, пожалуй, в голову не приходило составлять им конкуренцию: он-то являлся самым главным действующим лицом в первой и второй частях любого дворцового действа. По крайней мере, скорее считался таковым, пусть и обладал формальной, символической функцией, пусть ему предоставлялось совсем мало возможностей пообщаться с кем-то не из ближайшего окружения, обменяться парой полуискренних слов или почти не пошлых шуток и тем самым компенсировать вынужденное напряжение этих церемониальных действ. По правде говоря, что Авеника, что Эмиран развлекали себя еще одной частью любого из этих мероприятий, очень надежно скрытой от любопытных глаз. В частных комнатах, в кругу близких друзей или хороших приятелей, заслуживших доверие, они обсуждали все то, что вынуждены были сносить с самой удовлетворенной физиономией, и многое помимо этого. В личной библиотеке Вальдоров, беспрепятственным доступом в которую обладало всего ничего людей (и ни Авеника, ни Теодора к ним не относились) и которая занимала едва ли не больше пространства, чем младшая ступень какой-нибудь провинциальной школы, Эмиран полулежал на кушетке, вытянув одну ногу, свесив вторую, сняв галстук, расстегнув верхнюю пуговицу. Фрея Дездар наигрывала что-то легкомысленное на небольшой арфе; Нина Вальдори, одетая в брючный костюм пастельного зеленого цвета, стояла у закрытого шкафа, в котором хранились фотоальбомы первых Вальдоров. Ей доводилось листать их, не без этого, и она искренне восторгалась историей рода, в котором имела честь родиться, но сейчас она просто изучала обложки, не испытывая ни малейшего желания брать в руки любой из них. Ее пальцы неторопливо перебирали бусины четок, Нина кивала головой в такт мелодии, которую обыгрывала Фрея, и Нина была почти спокойна. Четыре приятеля Эмирана, с которыми он рос, учился, служил, проводил свободное время и сейчас охотно использовал в своих целях в обмен на разного рода привилегии, тоже были приглашены. Трудно было не догадаться, о чем рано или поздно пойдет речь на этой вечеринке для избранных из избранных, и каждый из них четверых если не желал поделиться чем-то, высказаться, то, по крайней мере, послушать. Лионель Адельхард сидел на кресле рядом с Эмираном, обхватив бокал с коньяком обеими руками, и наблюдал за Дездар. Только что они с Эмираном обсуждали последние выдающиеся свершения в финансовой сфере, которые можно относительно точно соотнести если не с танигийской правящей семьей, так, по крайней мере, с банками, в которых совершенно точно есть их управляющий капитал. Навскидку можно было установить немного, нигде не был замечен посол Терайо, либо его интересы скрыты настолько хорошо, что о них не были в курсе и самые пронырливые осведомители. – Моя драгоценная сестрица имела удовольствие буквально пару часов назад общаться с танигийским отпрыском, – совсем тихо говорил Адельхард. – Из младших, малозаметных, едва ли вы вспомните, как он выглядит, хотя наверняка заучивали наизусть его имя. Он привлекателен, в меру харизматичен, крайне неглуп. Служил в армии, тоже относительно успешно. Мог бы оказаться в каком-нибудь внушительном фонде на представительской должности, но решил заняться карьерой. По непроверенным слухам, не без причины, потому что казна Таниго далеко не так увесиста, как это хочет преподнести ваш августейший родственник из приобретенных. Сестрица же поведала мне, что причиной такого интереса являлось горячее вожделение, обращенное на некое лицо из не очень родовитых, но весьма и весьма состоятельных. Это лицо смотрело на княжескую корону на гербе отца сего отпрыска с легким пренебрежением, потому что корона хороша, но позолота на гербе немного пообтерлась. Эмиран неторопливо повернулся к Адельхарду и согласно ухмыльнулся. – Несложно понять такую позицию, – подтвердил он, снова переводя взгляд на Дездар. – Тем более семейству из родства с гербами, на которых эта позолота в два пальца толщиной, никак не получается обратить в приличный капитал. Адельхард многозначительно молчал. Эмиран вопросительно посмотрел на него. – Если речь идет о сведениях, находящихся в открытом доступе, так эта княжеская семья с лютого севера действительно поиздержалась за десятилетия сомнительных финансовых предприятий. Рисанна, кстати, категорически отказывается называть это стратегией, мол, дальше трех шагов там никто ничего не продумывал. – Адельхард помолчал немного, откинулся на спинку и протянул ноги. – В Вальдарио у Триго получается не так чтобы очень хорошо найти возможность получать прибыль, но если отсюда сунуть нос в какой-нибудь банк в Ингорсе, то просто за возможность демонстрировать такого славного родственника они с готовностью отвалят неплохие суммы. В другую сторону света тоже можно смотреть с любопытством, сиятельный принц. Там тоже знают, что Триго и Реади не так чтобы сильно богаты, но считают, что это политика такая. Мол, общество ждет от своих предводителей именно такого поведения в нынешнее непростое время, это вызывает уважение, и под шумок отстегиваются внушительные суммы на дела, которыми занимается кто-нибудь из… хм. – Неужели младший отпрыск развлекался подобным образом? – Не совсем. Ему перепала внушительная честь следить за тем, чтобы средства, полученные из таких дел, дальше использовались исключительно праведным образом. – Так и о чем твоя сестра говорила с этим отпрыском? Кстати, я подозреваю, что знаю его имя. – Эмиран тихо засмеялся. – Но хоть убей, не вспомню, как выглядит. Он вообще когда-нибудь был в Вальдоране? Адельхард безразлично пожал плечами, мол, ничего удивительного, меня это вообще не интересует, и это отношение едва ли изменится. – Сестрица говорила с ним все о том же лице, которое устроило премилый спектакль и до сих пор наслаждается вниманием. О мэтре Терайо. Неизвестно, был ли этот разговор попыткой старших членов через окольные пути донести до вас все то же, в чем никто из нас не сомневается, или виной тому невероятное раздражение, которое все чаще испытывают в Таниго из-за его выходок. Нина Вальдори села на поручень кресла, облюбованного Лионелем. Фрея Дездар продолжала играть на арфе — если это можно назвать игрой. Ее пальцы перебирали струны, но сама Фрея прислушивалась к их разговору. – Смею заметить, что эта семейка обладает совершенно уникальной кармой, принц. Если позволите, – криво усмехнувшись, заметил Сильван Тиэм. – Где-нибудь далеко на юге, в стране, с которой Вальдоран хорошо если лет пятнадцать установил дипломатические отношения, можно познакомиться с парой чиновников, несколькими предпринимателями, и ты непременно наткнешься на человека, сотрудничающего с доверенными лицами венценосных особ Таниго. – Это никак не объясняет слова Терайо, – заметил Эмиран и потребовал вина. Через полминуты к кушетке подкатил автолакей с несколькими бокалами. Эмиран взял один, поднес к носу, понюхал, удовлетворенно кивнул. – Это может объяснить пополнения на его счетах где-нибудь в Кельрим, – предположила Нина. – Проверить это едва ли получится, Нина, – поморщившись, заметил Эмиран. Она подняла брови. Но что-то этакое звучало в голосе Эмирана, заставившее ее придержать возражения. Она-то была привычна, что по желанию старшего Вальдора из сети могли быть извлечены самые невероятные сведения, а Эмиран совершенно однозначно был старшим еще при Ариане и вовсю пользовался своим статусом. Она очень поверхностно знакомилась с отчетами безопасности — ровно в той мере, в которой их излагали Авенике, но даже из них выходило, что с сетевой безопасностью дело обстоит относительно неплохо (то есть преступлений совершается не больше, если не меньше, чем до, например, последней инициации, которой подвергли Константа), а с другой стороны, свобода передвижения в ней под общедоступными слоями по самым разным и не всегда убедительно объясняемым причинам ограничивается спонтанно возникающими и не менее внезапно исчезающими правилами. При таких условиях очень легко было понять скепсис Эмирана. Кажется, не ей одной: Фрея на пару мгновений затихла — затем, правда, закатила глаза, понимающе поморщилась и продолжила перебирать струны. Сильван Тиэм потер переносицу, обреченно кривясь. Адельхард шумно вздохнул. – Даже его предполагаемые связи с Кельрим не обосновывают такой самоуверенности, принц, – заметил Сиггерд. – Кроме банальных личных интересов, послом даже в банальных бытовых ситуациях должны двигать государственные, иначе грош ему цена. Если, разумеется, изначально из Таниго до него не доходят слухи о некоторой нестабильности их нынешних внешнеполитических связей. Нина одарила его косым и очень внимательным взглядом. Затем она обменялась куда более многозначительным взглядом с Фреей Дездар — та даже сменила тональность на мажорную и пробежалась по струнам легкомысленными арпеджио, в которых можно было различить такты последней из модных песенок о вечной любви. Эмиран тоже следил за ними. Не то чтобы Сиггерд не был красноречив — еще как был. Особенно когда требовалось произнести зажигательную речь на собрании фонда, пленарном заседании или еще где-нибудь. Он мог увлечься и начать убеждать собеседников в самых глупых мнениях просто из любви к искусству, хотя сам не верил в то, в чем убеждал, и вообще делал это больше чтобы подразнить других. Вообще Лансельм очень хорошо разбирался во внешней политике и отказывался от места в министерстве иностранных дел или сравнимой должности, потому что не желал, по собственному громогласному заявлению, связывать себя. На самом деле причиной для его нежелания оказываться на ответственных должностях было кое-что другое, и Нина Вальдори была как бы не лучшим образом осведомлена о ней — не раз и не два приходилось покрывать Авенику, когда та решала развлечь себя небольшим приключением с Сиггердом все в той же башне, в своем крыле. Нина никогда не говорила об этом ни с кем посторонним. Вот только невозможно было оказаться где-нибудь в крыле Авеники ли, Эмирана ли, Константа без того, чтобы об этом не знала дворцовая гвардия или тем более Нина Вальдори, входившая в ближайший круг Авеники. И если бдительность гвардии можно усыпить, внимание внутренней сети дворца как-то обойти, то Нина могла круглосуточно наблюдать за Авеникой, а даже если отлучалась куда-то, то по тысяче признаков могла сделать вполне правдоподобные выводы. Ими она могла делиться с Эмираном — или уворачиваться от этой обременительной обязанности, но на вопросы отвечала всегда: не могла не подчиниться воле старшего в роде. Так что Эмиран имел очень неплохое представление о том, как часто Авеника позволяла себе развлекаться с Лансельмом Сиггердом. В то, что в этих странных, почти противозаконных отношениях доминировал он, Эмиран не верил: слишком хорошо знал Лансельма и очень неплохо Авенику. Он не спешил делать далеко идущие выводы из слов Лансельма о Таниго, потому что можно по двум дюжинам незначительных признаков сделать вывод о том, как жарко полыхает пожар страсти между Авеникой и Лансельмом, но полагаться на то, что она вкладывает ему в уши все, о чем знает сама — о как легко Эмиран заподозрил бы в этом попытку диверсии! Более того, он был совершенно уверен, особенно после кое-каких двусмысленных и неопределенных заявлений Нины, что сама Авеника пребывала в некоей растерянности и пока не могла определиться со следующими шагами. И словно в пику всем рассуждениям Эмирана, Сильван Тиэм заметил: – Некоторая нестабильность — это эвфемизм для «правая рука не знает, что творит левая»? Изо всех слухов, которые доходили до меня, дражайший друже, выходит, что Таниго вполне старательно сбивает коалицию на востоке от Вальдорана. – Из каких таких слухов, Сильван? – спросил Эмиран. Он подобрался, подался вперед, прищурился, напрягся. – Вполне возможно, кстати, светлейший принц, что Авеника пребывает в блаженном неведении о такой неприятной констелляции. – Тиэм развел руками с самым невинным видом. – Таниго — сравнительно крупная страна, и его географическое положение располагает к тому, чтобы учиться лавировать, выживать, обеспечивать себе будущее на голых скалах за счет кого угодно, вплоть до союзников. Очень суровый в нем климат, мэтры, исключительно. Мое сочувствие мореходам, работающим в тех краях. – Какие слухи, Сильван? – повторил Эмиран, отказываясь отвлекаться. – Едва ли слухи так уж напрямую говорят об активной роли одной-двух ветвей танигийского княжеского дома в этом предприятии, ваше высочество, – примиряюще произнесла Дездар. – Моя тетушка говорила об этом с моим папенькой куда чаще, чем следовало бы, чтобы признать обычными сплетнями, основывающимися на невнятных фактах. Она сопровождала свои слова легким перебором струн, глядела при этом на Нину Вальдори, сдерживавшую ухмылку. Нина, кстати, неторопливо вращала пальцами обеих рук бусины на четках, глядела на них, а до этого поглядывала в сторону Сиггерда — тот следил за разговором с бесхитростным, искренне заинтересованным видом, и по этой причине обе они — Нина и Фрея — вели очень выразительную, пусть бессловесную беседу. О страсти, которую Сиггерд испытывал к Авенике, знали многие, он носил свои чувства на груди как самую почетную награду, осыпая Авенику живописными комплиментами, восхваляя все ее качества, а время от времени охотно рассуждая о бессердечии красивых женщин и демонстративно не называя при этом имен или как-то иначе указывая на конкретные примеры. В этой связи и за Авеникой следили, старательно выискивая в ее словах, взглядах или движениях намеки на минимальную взаимность. Но Нина Вальдори и Фрея Дездар были старшими фрейлинами Авеники — должность совершенно ненужная, но возрожденная по настоянию Эмирана в первые дни после смерти Ариана со вполне корыстными целями и преподнесенная таким образом, чтобы у Авеники не было возможности отказаться; они проводили с ней куда больше времени, чем остальные, и на их глаза попадались улики, шептавшие о многом. Сиггерд вполне мог слышать от Авеники рассуждения о том же послé Терайо, которые она держала при себе в любых других обстоятельствах. Точно так же он не мог говорить об этом напрямую, потому что для убеждения слушателей в правдоподобности своих слов он не мог не указывать на то, откуда до него дошли эти сведения, а это значило указывать на интимные беседы с Авеникой, чего он позволить не мог. К его облегчению, Тиэм поддержал предположение, а затем и Дездар — из влиятельного клана политиков и дипломатов — согласилась с ним. Сам Эмиран получал на руки информацию о том, что в танигийской княжеской семье упрямо повторялись попытки передела власти, уже не первый год, и пока это никак не отражалось на внешней политике страны. Но когда вдруг с самых разных сторон доносятся почти одинаковые голоса, следует хотя бы насторожиться. С другой стороны, складывалась интересная ситуация. Авеника поддерживала близкие отношения не только с князем и княгиней Триго, ее кузеном и его женой, но и с другими подкланами, так же, как и с другими влиятельными людьми Таниго — позиция вполне объяснимая, особенно если учитывать длину границ Таниго и Вальдорана, их постоянное соперничество в других северных странах и намерение утвердить влияние на других направлениях — в тех же Миллийских баронатах, причем со вполне определенным намерением не позволять им сплотиться слишком сильно под эгидой эмирата, в Ингорсе, и так далее. Таниго заметно укрепилось, когда Авеника обручилась с Арианом, и не без ее поддержки получило куда больше влияния на внешнем рынке. Некоторые наиболее оптимистичные эксперты даже начали говорить о возможности законодательно зафиксировать союзнические отношения, мол, связи между этими двумя странами уже прочны и надежны, как-никак на престолах обеих стран сидят родственники. И тут оказывается, что в Таниго где-то вдали от общественного внимания, в таких темных коридорах, что даже до Авеники не доходило ничего, вполне себе оформилась и укрепилась совершенно иная сила, вводящая в недоумение и ее саму. Значило это очень многое. Например, что Терайо полагается на ту незнакомую силу куда больше, чем на официальные власти, что внешнюю политику следует пересматривать очень тщательно хотя бы потому, что участившиеся нападения на восточные и южные границы Вальдорана, что экспансия иностранного капитала в западных провинциях — все это вместе может быть не отдельными и независимыми событиями, а частью единой картины. Тремя часами позже Эмиран стоял в ванной, в глубокой задумчивости вытирая тело жестким льняным полотенцем. Вальтгис Тиами держал халат, готовый по первому знаку набросить его на плечи Эмирана. Тот, впрочем, повернулся к нему, бросил полотенце на пол и спросил: – Скажи-ка, коварный разведчик, насколько участились случаи внешнего воздействия на сеть? Тиами подошел ближе к нему. – Неужели ваше высочество считает, что я сообщу ему нечто более точное, чем профильные разделы служб внешней безопасности? – с легкой усмешкой уточнил он. – Наверняка в отчетах, поставляемых вашему высочеству, содержатся на этот счет вполне убедительные мнения, основанные на надежной материальной базе, подкрепленные внушительным инструментарием, а я всего лишь могу погадать на кофейной гуще. Эмиран нахмурился, соглашаясь с его словами. – Тогда другой вопрос. Заметил ли ты разницу в том, как кодируется коммуникация между посольством Таниго и… э-э… непосредственно Таниго? – Эмиран помолчал немного и добавил: – И с кем они еще заигрывают. Тиами погрузился в глубокую задумчивость. Такие периоды могли длиться очень долго. Эмиран осторожно высвободил халат, который Тиами все так же держал в руках, уронил его на пол, прикрыл глаза и осторожно вдохнул запах Тиами, положил руку ему на затылок и начал легонько массировать кожу под волосами. Тиами рефлекторно задрожал: волосы у него были тяжелые, кожа уставала, и этот массаж, особенно после затянувшегося дня, вызывал болезненное наслаждение, легко трансформировавшееся в нечто, очень близкое возбуждению. – Прошу прощения, ваше высочество, это проверка моей наблюдательности, или вами движут иные мотивы? Потому что если первое, то я безнадежно провалил ее. Приношу мои глубочайшие извинения, что разочаровал вас. Тиами повинно склонил голову. Эмиран приподнял его за подбородок и легонько поцеловал в губы. – Если это утешит тебя, мой совестливый Вальтгис, – прошептал он, не отрывая губ, – я сам задумался об этом только этой ночью и только после случайно сказанных слов. Он по-хозяйски забрался в брюки Тиами и легонько сжал ему ягодицы. Тиами издал непроизвольный смешок. – В знак моего раскаяния я тщательно изучу, подтверждаются ли случайно сказанные вашему высочеству слова. Потому что, как известно, случайное замечание, сделанное сторонним наблюдателем, часто содержит в себе эвристический момент, незаметный самому наблюдателю, но ценное для его свидетеля, – старательно изображая печаль во взгляде, заверил его Тиами. Эмиран поднял брови. – Если ты пытался этими ужасными словами отвратить меня от себя и таким образом избежать тяжкой участи ублажения, ты ошибся, о стеснительный Вальтгис. – Он ближе привлек к себе Тиами и чмокнул в нос. – Я закален бесконечными совещаниями не только с членами Совета, но и с экспертами, которых они мне подсовывают. Ты рядом с ними жалкий дилетант. – Значит ли это, что вы поняли все то, что я сказал вам, ваше высочество? – учтиво уточнил Тиами, скептически глядя на него. – Нет. Но я понял твое намерение, что куда важнее. Эмиран схватил его за руку и потащил в спальню, но через пару метров остановился и оглянулся. – Так ты думаешь, что в этом наблюдении есть смысл? – Теперь, когда вы обратили мое внимание, я… – Тиами подошел поближе. – Я должен проверить. Он смотрел куда-то мимо Эмирана. – Привычными инструментами ничего не добьешься, их нужно перенастраивать. Сейчас все работает непредсказуемо, – продолжал Тиами, не заботясь о том, слушает ли его Эмиран. – Еще и неизвестная составляющая: если они адаптировали свои алгоритмы под местную сеть, то что из этого получается сейчас, когда все меняется каждый отрезок времени в самую непонятную сторону. – Я уверен, ты справишься, – только и сказал Эмиран и потянул его за собой. Это могло значить, что угодно: что Эмиран верил в способности Тиами и таким образом выказывал поддержку, что он рассчитывал на ответ — и в таком случае это могло быть чем угодно на шкале от дружеской просьбы до категорического приказа. В любом случае, Тиами был твердо намерен заняться изучением этих самых особенностей, тем более его самого заинтересовало, кажутся ли ему все эти едва уловимые отличия, или на самом деле что-то такое имело место. Но все это следовало отложить до другого времени. Пока же Эмиран требовал его безраздельного внимания, и Тиами был счастлив подчиниться этому требованию. Около полудня полковник Брангон и два звена гвардейцев стояли у дверей в крыло Константа. После долгих обсуждений, колебаний и попыток отказаться, сталкивавшихся с непоколебимой настойчивостью Миры Хильденот, Храм согласился с пожеланием Константа поближе познакомится с теми структурами, которые обеспечивают функционирование сети. По большому счету, все знали, что она даже в ближайшем приближении представляла собой крайне сложный конструкт. Некоторые ее уровни были отданы гражданским и военным структурам, узлы разного подчинения находились под контролем соответствующих учреждений с относительно внятно определенным кругом полномочий. В принципе уже этой схемы было достаточно, чтобы представлять, как работает сеть. Правда, при более глубоком анализе без чрезмерных усилий устанавливались источники, внешние оболочки алгоритмов или отражения магистралей, которые простыми техническими средствами объяснить не удавалось. Большинство исследователей сдавалось сразу, как только сталкивалось с этими артефактами, многозначительно говорило: «Храм!» – и отходило в сторону. Единицы пытались копать глубже, чтобы оказаться в центре крайне неприятного расследования, получить очень крупный штраф или обрести запись в реестре благонадежности. Впрочем, легенды и о таких анекдотических случаях бродили в сети, ее неофициальные исследователи, не включенные в жесткие рамки какой-нибудь организации, могли навскидку привести несколько примеров и подкрепить их собственным опытом непроизвольного контакта с Храмом и на таком основании сделать самые невероятные предположения о том, что за значение присвоило себе это чудовище со многими щупальцами. Храм позволял им существовать: то ли такие авантюристы хорошо прятали следы своей деятельности, то ли они заявляли такие глупости, ничего общего с действительностью не имевшие, что это играло ему на руку. Впрочем, были еще отдельные избранные, знавшие чуть больше о тех уровнях сети, которыми занимался Храм: поставщики — сырья, отдельных деталей, да просто компании, участвовавшие в ремонтных работах помещений. К оборудованию Храм не подпускал никого, кроме избранных компаний, за которыми велось очень пристальное наблюдение; ремонтники тоже подписывали кучу документов о неразглашении со звериными санкциями в случае нарушения, и все же находились люди, позволявшие себе совсем коротенькие замечания. Они скорее работали на убежденность подавляющего большинства обывателей в том, что Храм пытается приписать себе больше значения, хотя на самом деле это просто почти ни для чего не годящаяся, при этом очень дорогая и громоздкая традиция. И это точно так же в той или иной мере устраивало Храм. Заставить простого человека молчать не составляло для храмовых служек труда: немного санкций, чуть-чуть изоляции в сети, самая малость ботов, внедренных в его рабочее окружение, – и после краткого сопротивления несчастный предпочитает покаяться и исправиться. А если внимание на эти структуры обратил Констант? Мира отослала в Храм письмо с просьбой Константа поближе познакомить его с техническими возможностями: он де нашел в записях своих венценосных предков записи об их знакомстве, случавшемся в начале их императорской жизни и в ее дальнейшем течении постоянно поддерживавшиеся, и решил возобновить традицию, несмотря на то, что его отец пренебрег ею, а Храм никак не отреагировал — то ли по милости, то ли из пренебрежения. На это некая Третьесвященная ответила, что праздное любопытство объяснимо у молодого, ищущего свое место в жизни человека, но будни императора наверняка наполнены делами государственной важности, чтобы у него находились силы еще и на такое неважное занятие. Мира заметила на это, что император не только находится в той вдохновляющей каждого молодого человека, но и полной разочарованиями стадии жизни, в которой собираются самые разные сведения, и тем более важно обеспечить человека (особенно помещенного Небесами на самую вершину) достоверными сведениями. Она схитрила и использовала для ответа на это возражение шапку с большим гербом Константа — с его разрешения; Констант даже поддержал это разрешение собственной сигнатурой, которую Храм не сможет не заметить, открывая письмо. Это все равно не подействовало: Мире ответила Второсвященная, пытавшаяся убедить ее в ненужности тратить время Константа на экскурсию, в которой он все равно ничего не поймет. «А я-то смел думать, что мне и только мне следует решать, на что именно следует тратить мое время, чтобы в будущем это принесло плоды для моей страны», – заметил Констант, нисколько не задетый упрямством Храма в отличие от ощутимо разозленной Миры. В один из ночных посещений Храма (они продолжались, Констант не понимал и сотой части видений, открывавшихся ему, но они все равно казались связной историей, пусть и рассказываемой на незнакомом языке) он подошел к Второсвященной. Она была плотно сбитой женщиной среднего роста, так что Константу было совсем несложно смотреть на нее свысока. На его лбу бурели пятна крови, от ран, нанесенных шипами венца не осталось и следа, и глаза Константа были подсвечены странным голубым огнем, пусть и не горели так ярко, как несколько минут назад у алтаря. – Надеюсь, вы не оскорблены моим присутствием здесь, любезная Второсвященная сестра? – мягким голосом спросил у нее Констант. – Это ведь не несет для меня никаких просвещающих функций и только отнимает время от служения государству. Кстати, как проходит служба? Легко ли вам было вести ее? Второсвященная отвела глаза и поклонилась ему. Констант уже шел к лифтам, а она все стояла, склонившись в поклоне. Потому что она переживала странные, ни на что не похожие, совершенно определенно незнакомые ощущения, когда Констант стоял в изножии алтаря с этим дурацким, неказистым, блеклым венцом на голове, который то светился, то по его шипам пробегали искры, то он снова темнел, становясь почти незаметным на темных волосах Константа. Не только ее наполняли страхом эти ночные бодрствования, но и прочих ее братьев и сестер — исключений просто не было. Даже случайно зашедшие в алтарный зал священники с двумя-тремя рогами на мантиях признавались потом, что им казалось, словно они ступают по воздуху, словно под их ногами не существовало больше пола, алтарь то становился прозрачным, то, казалось, состоял из странных символов, наверняка входивших в неизвестный никому алфавит, что песни звенят во всем теле, приобретают сверхъестественные объем и силу, и многое, многое другое. После такого трудно было упорствовать. Второсвященная сообщила обо всем Первосвященной, и та долго молчала. – Насколько тяжело было сопротивляться юнцу, дорогая сестра? – спросила она после очень тяжелой паузы. – Если вы имеете в виду наш диалог рядом с алтарным залом, очень непросто. Если имеете в виду сам алтарный зал, почти невозможно, – ответила Второсвященная с легким поклоном. Она добавила, едва заметно улыбнувшись: – Как вам неплохо известно из собственного опыта. Первосвященная усмехнулась. – Любая служба, на которой присутствует этот самонадеянный юнец, становится непохожа ни на что привычное. Или похожа на нечто иное. Я пытаюсь найти в записях моих предшественников упоминания о изначальных отношениях с Вальдорами, но они были скупы на объяснение таких отношений. Все больше храм, инквизиция, сеть. Не знаю, зависит ли это от близости этого юнца к алтарному камню или к коронационным артефактам. Думаете, на технических уровнях будет иначе? Второсвященная долго смотрела на нее. Поначалу она пыталась ответить хоть что-то, но не могла подобрать слов. Наконец она ответила вопросом: – Так ли считает моя великая сестра? Первосвященная поморщилась. – К сожалению, я знаю не намного больше вашего. Небеса немного щедрее со мной, иногда даже позволяют мне думать, что я смотрю в будущее, или вглубь событий, или в тайны отношений, но это могут быть и козни врага, желающего удержать Храм от преуспевания. Подозреваю, что у нас остается мало возможностей противостоять юнцу. Я распоряжусь о том, чтобы техники подготовились как следует к коронованному гостю. И вы подготовьтесь как следует. Второсвященная не могла не быть благодарной высшей священнице уже за то, что та добровольно взяла на себя существенную часть обязанностей по подготовке этой вылазки Константа. Но как бы она была благодарна Первосвященной, если бы та еще и взялась знакомить Константа с техническим уровнем! Собственно, когда Мира Хильденот отправила письмо полковнику Брангон о том, что грядет на ее бедную голову, та долго стояла в глубокой растерянности. Она перечитала служебную записку три раза, чтобы убедиться, что глаза не подводят ее. Не подводят — буквально через три минуты ей пришло письмо от Второсвященной — одной из шестирогих священников, крепко обосновавшейся на второй ступени храмовой иерархии, а с Брангон общавшейся только по крайнему принуждению. В последнее время это случалось слишком часто — в том числе, с точки зрения Брангон, находившей всю эту храмовую компанию неоправданно напыщенной, приписывающей себе достижения, которых не было. В любом случае, Эмиран прознал о желании Константа поближе познакомиться с храмовыми структурами сетевой поддержки, не пожелал скрыть от Брангон скепсиса, и она была с ним согласна. И — письмо от Второсвященной с предложениями по обеспечению безопасности визита и даже слабая попытка заручиться сотрудничеством. Вечером Хильденот ухмылялась в чашку (чай с небольшим количеством гарвидского бальзама), потому что, по ее собственным словам, удивилась не меньше тому, как изменился тон Храма в считанные дни. – Что у него за оружие? – спросила Брангон. В никуда она задала свой вопрос, и, кажется, в ответе не нуждалась, потому что изначально понимала, что едва ли они, ничтожные бактерии в сложнейшем организме Башни, будут облагодетельствованы ответом. Хильденот поняла это именно так, тем более она сама задавалась этим вопросом все чаще. Ей, по правде, хотелось бы, чтобы Констант начал обращать это тайное оружие против других лиц — дяди, например, слишком привыкшего распоряжаться Советом при императоре, Советом провинций, министерствами, армией и инквизицией по собственному усмотрению. Но для этого требовалась не только формальная власть, но и уверенность, и особая алчность, направленная на подчинение себе как можно большего числа структур. В чашке Брангон чая, кстати, было меньше, чем бальзама. Более того, вернувшись домой, Брангон намеревалась продолжить лечение душевных травм еще более внушительным количеством спиртного. Она даже о пенсии задумывалась все серьезнее. И это — спустя жалкие три с небольшим года после коронации Константа. А ему и двадцати четырех не было. Констант вышел к гвардейцам ровно в двенадцать. Он был одет в простой гвардейский мундир, но на его груди были приколоты значки, напоминавшие об орденах — как имперских, так и храмовых: Первосвященные охотно напоминали почетными орденами, что император является высочайшим покровителем Храма и должен нести определенное (в том числе и становившееся все более внушительным материальное) бремя, или благодарили за щедрые пожертвования, к которым принуждали его. Сам ли Констант додумался до такой хитрости, или ему подсказали более опытные подданные, но Брангон внезапно захотела посмотреть, как именно он обратит внимание Двурогой или ее подчиненных на какой-нибудь из них. Он поздоровался с Брангон, кивком приветствовал остальных гвардейцев. Показалось ей, или он и правда задержал взгляд на капитане Бруно? Впрочем, это могло быть и желание получше присмотреться к человеку, из-за которого он на несколько часов лишился личного экрана, решила Брангон, – ей бы такое самоуправство не понравилось категорически. Их встречала Двурогая. Констант сложил руки за спиной, ухватился правой за локоть левой, и со смиренной улыбкой начал слушать вступительную речь Двурогой. Она закончила приветствие неожиданно скоро. У Брангон сложилось впечатление, что из-за этой самой смиренной улыбки Константа Второсвященная предпочла закруглиться как можно быстрее — очень просто казалось почувствовать себя неловко под взглядом этих подчеркнуто наивных светло-синих глаз. Самой Брангон только и оставалось, что изобразить самое почтенное внимание, чтобы, не допусти Небеса, не заухмыляться от такой предосудительной мысли. Затем они задержались в огромной гостиной. Им прислуживали люди в храмовых куртках, старавшиеся казаться незаметными. Констант не обращал на них никакого внимания, а Брангон казалось, что, помимо этих серых одежд, они применяют что-то странное, чтобы не задерживаться в памяти гостей — то ли ментальное воздействие, то ли какие-то ароматы: ей нужно было сильно концентрироваться, чтобы вспомнить их лица, а ведь Брангон никогда не жаловалась на память, да и тренировала ее регулярно. После небольшого перерыва Второсвященная попыталась избавиться ото всей охраны. Брангон почти смирилась с тем, что ей не доведется побывать в тех тайных помещениях, в существовании которых она убедилась не так давно. А хотелось бы — что за аппаратуру они используют, как вообще работают: чуть пристальнее посмотреть на них, возможно, улучить момент и изучить, что за схемы и как они выводят на экраны, с какими вообще экранами работают. Но Констант все с той же мягкой, немного растерянной улыбкой сказал: – Моя гвардия не может оставить меня без охраны. Это — такой же закон, светлейшая Второсвященная, как мое участие в государственных праздниках. – Во внутренних помещениях Храма вашему величеству нет нужды быть охраняемым, – попыталась возразить та. – Мы не во внутренних помещениях Храма. К нему относится только уровень над дворцом. Все, что вне его, Храм получает от меня в бессрочную аренду, – тут же возразил Констант. С его лица не сходила все та же виноватая улыбка. Полковнику Брангон становилось все сложнее сохранять хладнокровие, смотреть только перед собой, не открывать рот в недоумении, не следить за Константом с опасением. С Мирой он тренировался, что ли? А вообще — знала ли Мира, что именно он тут вытворяет? Второсвященная попыталась убедить его в том, что внутри технического уровня его безопасности не угрожает ничто совершенно, а Констант ссылался на соглашения с пращурами, договоры, подписанные в древние времена с первыми из храмовых жрецов, и Второсвящанной становилось все сложнее подобрать достойные аргументы. И через пять минут Брангон и еще четверо гвардейцев (Бруно в их числе) шли за Константом к небольшой черной двери, выглядевшей так, словно она может выдержать прямой удар бомбы средней мощности. Более того — на стене рядом с ней не было экрана-интерфейса, только серая стена. Брангон исподтишка следила за Второсвященной, а той с трудом удавалось сдерживать самодовольство: мол, с таким вы еще не встречались, ваше самонадеяное величество. Она объясняла ему, что с учетом важных систем, защищаемых этой дверью, к безопасности предъявляются самые высокие требования, чтобы ни случайно, ни сознательно ни у кого не получилось проникнуть внутрь. То ли Брангон показалось, то ли она и четверо ее товарищей поддались массовому гипнозу, но, по ее ощущениям, сердца у них пятерых забились синхронно. Констант внимал Второсвященной, и его правая рука все так же держалась за локоть левой за его спиной. Второсвященная приложила свой наручный экран-интерфейс к участку справа от двери, который ничем не отличался от стены, затем коснулась этого же места ладонью. Дверь чуть посветлела и начала открываться. Констант внимательно следил за ее манипуляциями, а Брангон почти сочувствовала Храму: кажется, они то ли поневоле открыли, то ли подтвердили некий секрет, о существовании которого Констант уже давно подозревал, и ничего хорошего из этого не выйдет. И если бы Брангон оказалась права, ее радости не было бы предела. Констант, впрочем, вел себя пристойно. Когда они прошли дверь, затем контрольный пост, на котором их еще раз обследовали, чтобы убедиться в отсутствии оружия или подозрительных предметов, заставили сдать личные экраны и выдали бляшки, которые (как предполагала Брангон) должны были нейтрализовать любые возможные устройства наблюдения. Это относилось и к Константу, хотя если понаблюдать за ним, он вообще не обращался к экрану; более того, гвардейцы могли многократно убедиться, что внутренней сетью дворца он вполне мог управлять и без экрана и даже без контактной верификации, иногда даже без слов. Констант, казалось, мог управлять всеми объектами внутренней дворцовой инфраструктуры то ли силой мысли, то ли взглядом. Как бы там ни было, от экрана он избавился безропотно, позволил обыскать себя и не пытался воспрепятствовать обыску гвардейцев. Его занимало все: Констант изучал стены, экраны на них, потолок, странные сканеры, которыми были вооружены храмовники; его взгляд возвращался к двери, через которую они вошли, и через другую на противоположной стороне, через которую они предположительно должны были войти непосредственно в технический уровень. Храмовые служки поклонились Второсвященной, отступили, и она подошла к другой двери. Констант молча следил за тем, как она верифицировала себя, как медленно открывалась дверь. Это походило на священнодействие — движения Второсвященной были подчеркнуто плавны, выражение ее лица — торжественно, и с подчеркнутым почтением следили за ней другие священники. Констант покосился на Брангон, словно в поисках поддержки. Или ей показалось? После долгих манипуляций, уведомлений о необходимости соблюдать в тайне все, что они увидят, напоминаний о наказании за неумение держать язык за зубами Констант, Брангон и гвардейцы наконец прошли и эту дверь. Что-то такое и представляла Брангон: огромное светлое помещение, практически лишенное стен — они угадывались где-то очень далеко, почти на границе поля зрения. Едва ли в них были окна: дорого (на такой-то высоте), опасно (едва ли изобрели лучшее средство от подглядывания, чем стены толщиной в пару метров) и отвлекает (с высоты в два километра без малого открывался превосходный вид на Вальдери, несмотря на тучи, который мог препятствовать продуктивной работе). С другой стороны, в помещениях, отведенных для высших жрецов, окна все же были — собственно, окна вместо стен, и Константу предстояло провести время в них немного позже. Пока же — бесконечные ряды машин; изредка рядом с одной из них стояли жрецы все в тех же невыразительных серых храмовых куртках с двумя-тремя, редко четырьмя рогами на воротнике. Второсвященная подвела Константа к одной из машин — конструкту высотой в полтора человеческих роста, длиной в добрый десяток метров, шириной в три метра. Под ее взглядом священники, ответственные за ее обслуживание, отошли подальше. Экран подчинялся ее манипуляциям, Второсвященная вызывала на него схемы, которыми интересовался Констант, поясняла, как работает система слежения за безопасностью сети, отвечала расплывчатыми фразами, когда он интересовался чем-то конкретным. Она не обращала внимания на Брангон и гвардейцев, и при этом младшие священники, словно повинуясь ее безмолвным распоряжениям, очень ловко теснили их пятерых подальше от экранов к другим машинам, чьи экраны оставались черными. У дальней стены стоял священник, ничем не отличавшийся от других, разве что ростом. Более того, он не очень выделялся и на фоне стены: он был одет все в ту же темно-серую куртку, что и другие; его воротник украшали два рога, волосы казались невзрачно-серыми, потому что священник удачно выбрал место в полутени. Дедрик Таринн и Нора был, вопреки обыкновению, тщательно выбрит; более того, вечером перед этим знаменательным событием он даже нашел время постричься, потому что его начальник недвусмысленно приказал привести себя в порядок. Он следил за передвижением Константа Вальдора, развлекался, наблюдая за выражениями, сменявшимися на лице Второсвященной — время от времени обычная для нее самоуверенность сменялась отчетивой растерянностью, даже страхом. Помимо этого Дедрик Таринн и Нора следил и за информацией об активности сети, которая выводилась на экраны рядом с ним. Шанс, что Констант и его крохотная свита не обратят на него внимания, был очень велик: их разделяли добрых полторы дюжины рядов машин, между ними стояли жрецы, и каждый из них был готов объяснять императору бесконечно, как именно функционирует вверенная ему машина, таким образом, чтобы тот в итоге не понял ничего. При этом Дедрика удивляло, пугало даже, что Констант казался заинтересованным словами Второсвященной — а она была хороша, очень здорово разбиралась в технике, а на этом уровне вообще чувствовала себя свободнее, чем в собственной спальне, могла объяснить самую сложную задачу простейшими словами. Дедрик учился у нее, и, Небеса, обожал ее семинары, потому что удовольствие ему доставляло даже не то, как она наставляет их, а скорее, как именно она ставит задачи: простейшая казалась трудновыполнимой, а для самой сложной решение внезапно находилось близко к поверхности. И вот она пытается запутать Константа, сбить с толку гвардейцев. С последним она, а по ее предварительному распоряжению другие, ловкие и натасканные на охрану священники разбирались очень ловко: очевидно, без своих экранов, к которым в любой момент можно обратиться за подсказкой, они чувствовали себя куда менее уверенно. А Констант развлекался — Дедрик не мог охарактеризовать это иначе. Поздней ночью Дедрик Таринн и Нора сидел на кухне Талуина Уно и рассказывал: – … великая Второсвященная вела его по тропам, которые он знал куда лучше ее. Она думала, что путает его, а на самом деле он развеивал ее чары еще до того, как она пыталась их наложить. – Чары, Дедрик? – усмехался Уно. Дедрик вздохнул, взмахнул рукой у себя перед лицом, сделал какой-то неловкий жест пальцами. Уно успел его заметить, попытался представить, что совершает его же, и у него неприятно заныли пальцы, больно неловок, неудобен, болезнен был этот жест. И тут же Уно затряс головой, пытаясь стряхнуть пелену, образовавшуюся перед глазами. Он не видел Дедрика, и даже знание, память о его присутствии внезапно растворялись этой же пеленой. Он расслышал щелчок пальцев и снова оказался в состоянии видеть Дедрика. Тот усмехнулся в ответ на его ошарашенную мину: – Совершенно невинные шалости из наших семинарских будней. Не забывай, если внимательно присмотреться, то первые первосвященные и даже первые Вальдоры охотно говорили о чарах. Это, конечно, предрассудки и пережитки тех странных времен, когда человек еще не был оснащен такими великими достижениями инженерии, как сейчас, но для упражнений в концентрации и воле они просто замечательно подходят. Уно скрестил руки на груди и откинулся назад, всем видом выражая глубокое, искреннее, непримиримое недоверие. Дедрик вздохнул и развел руками, словно говоря, что совершенно не желает распространяться на эту тему дальше. Он продолжил уничтожать пасту, которую им полчаса назад приготовил Нито, привычно сопровождая простейшее задание кучей охов, стонов и причитаний. – После этого, возлюбленный мой Дедрик, я начинаю сомневаться все больше, что Храм всего лишь обеспечивает некую загадочную глубинную инфраструктуру и поддерживает связь простых людей и непостижимых Семи Небес, – заметил Уно. Дедрик поднял брови и вежливо улыбнулся. После паузы длиной в пару ударов сердца он вернулся к пасте. Уно посидел немного, хмурясь, затем встал и зашагал по кухне. Он выглянул из нее, прислушался: из комнаты Нито не доносилось ни звука, и это могло значить, что старик спит, или что он усердно подслушивает. Уно склонялся ко второму. Впрочем, он был уверен: реши кто-то допросить Нито, и даже под пытками, под воздействием психотропных веществ тот запутает допрашивающих так, что они собственные вопросы не вспомнят. После небольшого раздумья Уно решил поправить себя: он был уверен в этом до загадочного замечания Дедрика и его демонстрации не менее загадочных способностей. Если за Нито примется Храм, то едва ли прогнозы Уно осуществятся. – Так все же. Констант, – вернувшись к столу, произнес Уно. Он уселся, вытянул ноги: его щиколотки касались голеней Дедрика. Тот не возражал, более того, обхватил его ноги своими. А его ноги были хороши — длинны, мускулисты, готовы подчиняться самым невероятным пожеланиям не только хозяина, но и его сердечного друга, и Уно собирался проверить это на практике, по возможности несколько раз. – Констант? – вежливо переспросил Дедрик. – Если следовать твоим наблюдениям, то Констант пользуется той же магией, что и вы в ваши юные студенческие годы? Дедрик прожевал пасту, проглотил и запил водой. – Не той же, Талуин, – поправил он. Уно смотрел на него. – Ладно. – Дедрик тяжело вздохнул и отодвинул тарелку. – Те чары, которые мы усвоили в процессе полуофициального обучения, ограничиваются очень небольшим радиусом действия. У них вполне определенный принцип воздействия, фокусирующийся на человеке или нескольких людях. То есть я вижу тебя, Нито, твоих напарников, я ориентируюсь на них. Это требует определенных усилий, но я служу в Храме, я знаком со всемогуществом Семи Небес, и для меня эти растраты в принципе незначительны. Тут следует быть осторожным. Если хочешь, назови это осмосом, я каждый раз рискую отдать больше, чем взять, или что угодно в этом роде. Иными словами, это на самом деле отличное упражнение для концентрации, для укрепления волевых движений. Понимаешь? Уно кивнул, хотя понимал очень смутно. – Я и считал это развлечением. Помогает иногда, когда ты категорически не желаешь привлекать внимание к твоей униформе. – Подожди, это связано с вашим посвящением, или для этого требуется особый дар? – перебил его Уно. Дедрик усмехнулся, хитро прищурился. – То есть приобретенная ли это возможность или дарованная Небесами еще при рождении? Думаю, если ты Вальдор, то второе. И он, донельзя удовлетворенный, вернулся к пасте. – Хорошо. – Растерев лицо обеими ладонями, потряся головой, Уно сказал: – Итак. Второсвященная вела его тропами, которые он знал лучше ее. – Угу. – Дедрик отпил воды. – Я, надеюсь, не слишком задену твои нежные чувства, если скажу, что возможности низшего из нас куда больше в сети, чем твои. Уно развел руками, соглашаясь. – Я позволю себе не говорить о глубинной архитектуре сети вообще. Пойми меня правильно и не вздумай оскорбляться, но ты не поймешь. Я сам понимаю всего ничего в ней, потому что нужно заиметь хотя бы четыре рога на вороте, чтобы обрести достаточный для такой картины доступ. Но дело не в этом. Я следил за отчетами о ее быстродействии, скорости общения узлов, о возникновении новых связей все то время, которое он провел на уровне. – Дедрик не спешил продолжать, неторопливо доедал пасту. Уно встал, выбрал бутылку вина, взял бокалы, вернулся к столу. Сев на стул, он заглянул в лицо Дедрику, молча спрашивая согласия. Тот кивнул. Они сидели молча несколько минут. Дедрик приканчивал пасту, Уно потягивал вино и отправлял в рот сырные шарики. – Тебя удивит, – внезапно продолжил Дедрик, – если я скажу, что те графы сети, которые мы используем для наблюдения за ней, вдруг скакнули в бесконечность? – М-м, – протянул Уно. – Коронованный Вальдор оказался неожиданно близко к контрольным структурам сети? – Можно сказать и так, – ответил Дедрик. То ли соглашался, то ли пытался возразить. Уно отодвинул бокал и сцепил руки за затылком. – Позволь уточнить. Я не знаю, прав ли я, верно ли понимаю тебя, – продолжил он. – Мы работаем с контрольными узлами сети. К примеру, в районах Вальдери: мы имеем доступ к их данным, можем извлекать метаданные, наши полномочия распространяются еще дальше, но над ними вы только смеетесь. Дедрик хмыкнул и кивнул головой. – О как прекрасно, что я заручился твоей дружбой! – патетично воскликнул Уно. Дедрик ухмыльнулся и показал ему средний палец — неприличный жест, которого никак не ожидаешь от храмового служки. Впрочем, от него не ожидаешь, и что он будет рассказывать о сокровенных структурах сети, и что он охотно воспользуется гостеприимством служащего инквизиции и его телесными ласками. – Итак, Констант Вальдор, – продолжил Уно. – Констант Вальдор, – подхватил Дедрик. – Ты — опытный следопыт. Приучен наблюдать за человеческими реакциями, наверняка следишь за последними достижениями психологии, социологии и прочих логий. Уно согласно кивнул: с этим было глупо спорить. Приходилось, и куда больше. – Я не могу гарантировать этого же. Но мне правда бросилось в глаза, что Вальдор знал, где именно находился. Понимаешь? Он ориентировался в этих бесконечных рядах. Он смотрел на экраны, на которые ему указывала Второсвященная, но при этом смотрел и на другие. Смотрел, при этом, словно знал, что именно увидит на них. То есть представь: тебя останавливает патруль движения из-за превышения скорости, и ты знаешь, что они правы, потому что за пару секунд до этого смотрел на табло, чтобы узнать, насколько быстро летишь, но все же пытаешься сделать вид, что не понимаешь, что именно они от тебя хотят. Вот примерно это ощущение у меня сложилось. Вальдор знал, что могут показать экраны, но делал вид, что интересуется пояснениями Второсвященной. – А она? Дедрик криво усмехнулся. – Она поясняла. Уно прикрыл глаза. – Скажи-ка, мой наблюдательный возлюбленный, – сказал он. – Если я задам тебе совершенно дурацкий вопрос, ты ответишь на него искренне, с учетом твоих знаний и предположений? После долгой паузы Дедрик кивнул. Уно удовлетворенно прикрыл глаза. – Вальдор. Тот Вальдор, который добился от Храма возможности посмотреть на эти машины. Он может воздействовать на них? Или воздействовать через них на операторов? Дедрик прижал ко рту ладони. Он кивнул. Подумав, кивнул еще раз. Уно долго смотрел на него. Затем он покачал головой и потянулся к бутылке, чтобы налить еще вина.