Враг коленопреклоненный-2

Дедрик Таринн и Нора, двурогий жрец, служащий в таком месте, о котором Уно не так давно и не подозревал вовсе, а сейчас, после его откровений, обстоятельных, временами неожиданно, пугающе откровенных пояснений и вялых попыток увернуться от становившихся слишком дотошными расспросов изменил, сам не подозревая, ход расследования, не дававшего Талуину Уно, старшему прокурору, руководителю группы по чрезвычайным расследованиям, спать. Это не было преувеличением, фигурой речи или попыткой представить Уно человеком с нежной психикой и тонкой душевной организацией, напротив: ему довелось видеть многое, кое в каких случаях он входил в состав группы, чьи расследования становились хрестоматийными, легендарными просто образцами, а преступления — о них снимали фильмы, писали книги, и обыватели не раз заламывали руки, восклицая: какая жестокость! Но то обычные случаи — в том смысле, что их удавалось объяснить, понять обычной логикой и изучить с помощью стандартных приемов. Тут же — чем больше Уно занимался расследованием, тем меньше понимал, с чем имеет дело. Он был благодарен Дедрику Таринн за участие, но начинал и побаиваться этой заинтересованности: ничего хорошего от слишком близкого контакта с храмовыми служками Уно не ждал и очень надеялся, что возможности Храма несколько преувеличиваются, в том числе и самим Дедриком, и ни за кем из них не следят с помощью все тех же инструментов, за которыми Дедрик присматривает на таинственных технических уровнях где-то в Башне или спускается ради этого в нижний город. С другой стороны, если Небеса желали помочь ему, отчего не сделать это через одного из своих слуг, рассуждал Уно, тем более эта помощь сопровождалась и несколькими часами очень приятного времяпровождения. И все же: Уно на самом деле лишался сна. Дедрик уходил, чтобы вернуться в общежитие загодя до начала его смены, а Уно лежал с открытыми глазами, снова и снова проворачивая в голове отдельные эпизоды разговора. В этот раз, например, Дедрик попытался объяснить нечто, поразившее его — никакого отношения не имевшее, на первый взгляд, к загадочным смертям, которые рассказывал Уно, а ведь это странным образом очень хорошо укладывалось в общую картину. И по срокам совпадало куда лучше, чем хотел бы Уно. Все попытки убедить себя, что это обычные совпадения, которые наверняка удастся объяснить какими-то посторонними причинами, осыпались прахом, чем больше он об этом думал. Снова и снова мысли возвращались на ту же колею: события связаны с Константом (пусть даже всего лишь прикрываются его именем), скачкообразное развитие внутренних сетевых структур — самым непредсказуемым образом причем — случалось в недвусмысленной близости с некими знаковыми событиями в его жизни, которые якобы имели исключительно символический характер, которые, однако, включали в себя ритуалы, проводимые Храмом. Письма, несущие либо его подпись, либо воззвание к нему. Никак пока не удавалось установить, как именно в картину этих странных совпадений вписываются жертвы. Что именно выделяло их из нескольких сотен миллионов подданных Вальдорана, что именно на них было оказано смертоносное воздействие, и — чье именно? Каким именно образом? Есть ли хоть какая возможность предсказать, куда именно будет нанесен следующий удар? Уно не был уверен, что они обладают сведениями обо всех случаях, которые имеют отношение к их расследованию. Возможно, даже в самом городе им сообщают не о всех: единственным, что могло бы связать загадочные, непонятные, беспричинные смерти, оставались письма, а они имели обыкновение исчезать. И даже на этот счет не удавалось хотя бы приблизиться к более-менее верибельной гипотезе — ее просто не существовало. Северина Эль пришла за полчаса до официального начала рабочего дня. Не то чтобы на такую преданность делу начальство смотрело с одобрением — предпочитало не замечать. Не то чтобы это сколько-нибудь помогало — скорее наоборот. Просто иногда куда сложнее было оставаться дома вдали от техники, материалов, коллег, когда мысли все равно стремились к ним, как ни старайся укротить их. Она нисколько не удивилась, увидев на экране, что Уно уже в общем кабинете, заглянула в свой, бросила сумку, повесила куртку в шкаф, активировала рабочий экран. Через пять минут она поставила кофейник на стол и уселась рядом с Уно — тот протянул Эль руку для приветствия, кивнул в знак благодарности и снова уставился на экран. Почти сразу же дверь распахнул Гиберт Альде, воскликнул радостно: «А, вот вы где», – и исчез у себя в кабинете. И вскоре он сидел позади Уно с кружкой. По кабинету распространялся запах хорошего, домашнего кофе, а не закупаемого огульно для всей прокуратуры порошка, а тишина в кабинете нарушалась редкими отчетами компьютеров: «Завершаю операцию по структурированию движения данных», «Завершаю анализ обмена информацией между релевантными узлами», «Начинаю анализ окружения». – И конечно же мы получим все тот же ответ. Релевантные узлы не показывают обмена информацией сверх порога, условно указывающего на отсутствие релевантных контактов, – Эль передразнила голос, которым озвучивались системные сообщения, и поморщилась. – И это все не сопровождается релевантными сообщениями в центры контроля, – добавил Альде. Уно закрыл глаза и помассировал переносицу. – Кстати, почему центры контроля не реагируют никаким образом на изменения в… в чем угодно? – спросил он. – Изменение параметров жизнедеятельности, коммуникативного поведения, информационной активности, все прочее. Никаких изменений в регистрации параметров. – Кстати, каждый раз оповещение происходило по косвенным причинам, иногда совершенно странным. Хотя, по идее, в сети постоянно ведется контроль за уровнем преступности. – Альде неторопливо положил правую ногу поверх левой и сделал основательный глоток кофе. – Что-то мне такое помнится изо всех этих инструкций, собеседований, допросов разной степени детальности, что в ней ведется непрерывное отслеживание аномального поведения. Если верить полиции, разумеется. И администрации каждого из районов. Нас ли не заверяли, что эти функции в сети действуют безупречно и по ним только что часы сверять нельзя. – Служащие императорской обсерватории очень сильно удивились бы заявлениям какой-то окружной администрации по поводу хронометража, – флегматично заметила Эль. Помолчав немного, пролистав сообщения на наручном экране, она покосилась в сторону Уно, по-прежнему сидевшего с прикрытыми глазами. – Локальные органы управления что только не заявляют, а при более детальном изучении баз данных выясняется, что эту функцию они отключили, эту ограничили, в этой ветке операторов кастрировали по самые гланды, а тут энергетический портрет расходится с номинальным потреблением процентов на триста. Приношу мои глубочайшие извинения за многословие, мэтр Уно, но я провела не один день, общаясь с этими чурбанами, и не уверена, что моя медицинская страховка покроет ущерб, нанесенный моему психическому здоровью этими контактами. – Я подготовлю ходатайство, если что, дражайшая Северина. – Уно драматично вздохнул и переплел пальцы рук. – К моему глубочайшему сожалению, я знаю из собственного опыта, что за страдания они способны причинить. – Благодарю вас, советник Уно, но все же не могли бы вы немного более детально пояснить нам нечто, радикально отличающееся от событий, приносящих глубокий ущерб нашей психике? – с несколько высокомерным видом произнес Альде. Уно поднял брови. Хотел бы он без раздумий, без промедления объяснить им, что именно пытался установить, задавая компьютеру условия, исходя из которых, он бы составил новый массив данных, но не на шутку опасался. Он не сомневался, что Эль и Альде, давно служившие под его началом и до этого не скрывавшие внимания к его методам и приемам расследования, выслушают его. Совсем небольшой, но существовал и шанс, что они согласятся принять всерьез и даже применить к уже имеющихся данным его рассуждения. Вот только Уно всерьез опасался, что самая крепкая преданность превратится в ничто в считанные мгновения, если он попытается объяснить, что преступления — те, о которых они знали, о которых еще не знали или не узнают вообще, и о которых им только предстоит узнать — совершены кем-то, напрямую связанным с Константом Вальдором. Предположить, что это – «что-то», Уно не осмеливался даже в мыслях, хотя и об этом думал. Сетевые алгоритмы работали добрых два часа — совсем небольшой отрезок времени, чтобы обработать запрос в том виде, в котором его задал Талуин Уно. Ночная беседа с Дедриком Таринн и Нора не спровоцировала его на это; впрочем, спроси кто Уно, а тем более: спроси его кто-то, близкий к Дедрику Таринн (разумеется, еще лучше он сам), и Уно ответил бы без раздумий, что разумеется, откровения Дедрика подтолкнули его именно к тропинке, которая наверняка приведет его к ответу, который и объяснит все странности. На самом деле Уно не мог отрицать очевидного давным-давно: невозможно разрешить эту задачу, пытаясь оставить за скобками Константа Вальдора. Ни в коем случае нельзя пытаться найти ответ, избегая установления связей с ним. Причем никакой другой Вальдор не влиял на это решение: ничего из разрозненных отрывков информации не указывало на это. В письмах, которые якобы находили люди, обнаруживавшие трупы, содержалась некая информация, указывавшая либо на грядущие перевороты, либо открытое требование восстановить некий давний порядок, от которого давно отказался Вальдор — не кто-то отдельный, а весь род как целое (или от которого его заставили отказаться). В них же указывалось на некие тайные события, препятствующие восстановлению исторической справедливости, что бы это ни значило. Это могло быть красивой деталью, предназначенной увести внимание от истинных мотивов, но могло и на самом деле заявлять об истинном мотиве — громогласно причем. Уно отказывался думать о куда более сложной комбинации, в которой и такой расклад предназначался исключительно для того, чтобы спрятать глубже какой-то невнятный тайный мотив, глупый ровно настолько, насколько невероятный для подавляющего большинства людей и жизненно важный для ничтожно малой, но исключительно влиятельной группы людей: это значило бы для него многократное усиление головной боли и попытку усложнить алгоритмы, которые он уже признал относительно убедительными, действенными и попытался применить, но каковые, чтобы исполнить все задачи, уже представлялись чрезмерно громоздкими и ресурсоемкими. Далее. Если исходить из обстоятельств, уже предоставленных в распоряжение, подтвержденных с разной степенью убедительности, объясненных в большей или меньшей степени (не совсем убедительно, но, по крайней мере, внутренне непротиворечиво), сеть играла ключевую роль как в преступлениях, так и в распространении сведений о преступнике. Намеков, подсказок, чего угодно — но все же. Причем после нескольких бесед с Дедриком, его откровений, вызванных не в последнюю очередь страхом Уно и на сеть стал смотреть иначе. Во-первых, он в который раз убедился, что очень слабо разбирается в ней, не то чтобы он когда-либо сомневался в ином. Во-вторых, он получил подтверждение и тому, что Храм понимает в ней не намного больше, причем сравнить допуски его и любого из младших священников, даже не Дедрика, потому что тот в принципе обладал куда более значительными полномочиями просто потому, что участвовал в сетевых разработках на том уровне, который был доступен избранным из Храма, и уже оказывалось, что Уно был слеп, глух и очень, очень глуп во всем, что касалось сети; для большинства его целей даже таких знаний хватало с избытком, а в случае необходимости можно было обратиться к энному количеству экспертов, готовых помочь, если же не хватало их знаний, то и Храм не слишком категорично отказывался от экспертиз. В-третьих, помимо его воли, помимо попыток подтолкнуть Дедрика в разговоре, совершенно неожиданно для самого Уно речь зашла о неких таинственных способностях, способных преобразовывать слабые ментальные усилия в совершенно невероятные воплощения, читай колдовство. Дедрик отмахивался от этого, называл легкомыслием, баловством, нужным больше для совершенствования куда более понятных способностей, вот только Уно не верил в совершенную искренность этой позы. Возможно, Дедрик кокетничал; Уно допускал даже, что он мог скрывать куда более универсальное применение способностей — то, что они значительно разнообразнее, чем Дедрик сообщал ему, а сами храмовые служки пользовались ими куда активнее, чем пытались убедить посторонних людей и даже себя. Это было логично: Уно нисколько не сомневался, что при всех их сложных, давних и, в общем-то, прочных отношениях, первоочередная преданность Дедрика — это Храм. Уно не имел ничего против такого расклада, потому что сам не скрывал, что все, происходящее с ним сейчас, подчинял одной цели — расследованию и любую информацию от Дедрика встраивал в него. Собственно, не поэтому ли и участились их встречи, что Дедрика именно это удовлетворяло? В-четвертых. Который по счету источник снова и снова возвращает его к одному имени. Констант Вальдор, коронованный, облаченный всей полнотой власти, если верить присяге, которую три с небольшим года приносил Уно в числе многих тысяч служащих, сознательно принимающий ее ограничения, если верить близким ко дворцу СМИ, потому что такова была традиция, установленная несколько поколений назад и с тех пор в той или иной степени поддерживаемая потомками. Полностью лишенный даже не власти, а влияния: связей, обязательств, наложенных подарками, услугами или чем-то еще, поддержки друзей, существующий где-то далеко, огражденный от любых контактов со внешним миром, если верить шепоткам близких ко дворцу людей. По словам Дедрика выходило, что этот-то человек, пусть получающий отличное образование — как-никак в его распоряжении находились лучшие наставники страны, – по представлениям Храма никак не мог знать ничего о его власти, полномочиях дарованных и приобретенных и о той сокровенной тайне, которой пользовались священники и сам он. И тем не менее Констант использовал нечто, подобное тайному мастерству Храма и одновременно в корне от него отличающееся. Откуда только узнал? Или — знание существует само по себе? Самостоятельно, выбирает носителя или просто приходит к нему помимо воли и сознания в результате обрядов? Последнее приходило в голову Уно слишком часто, выглядело относительно убедительным, а что на самом деле происходило, мог знать только Констант. Ничего из этих соображений и кое-каких других мыслей Уно не собирался вываливать на головы своих несчастных соратников. Они могли принять его за сумасшедшего, а затем доложили бы подходящим чиновникам, и пришлось бы ему распрощаться с местом, всеми прилагающимися к нему бонусами, а еще уважением коллег и определенным общественным авторитетом. Но ладно это, а ведь и с расследованием пришлось бы попрощаться, а этого Уно допустить не мог, потому что был убежден: они найдут причину, смогут предотвратить не одну смерть, а попутно укрепят безопасность сети, что тоже окажется далеко не худшим результатом. Алгоритмы как раз прекратили обработку информации, и Эль просматривала итоговые матрицы. – О как прекрасно в очередной раз и благодаря еще более изощренным заданиям убедиться, что связь есть только между обнаруживаемыми в одном помещении трупами, – протянула она. – Интересно, что в таком случае мы можем отсеять из наших версий. По-моему, ничего уже и не осталось. – Альде посмотрел на хмурого Уно. Тот чувствовал взгляд, но не собирался давать ему знать, что собирается реагировать на наживку. – Угу. Никаких полулегальных и прямо противозаконных действий, связанных с оскорблением чести правящей семьи или что-нибудь такое. – В случае с гвардейцами это было бы крайне проблематично, но у них и в этом плане до скрипа чистая репутация и безупречные характеристики. Мэтр Уно? – И никакой связи ни с кем из Вальдоров. Даже младшие рядом не пробегали, – согласно кивнул тот. – Разве что Улард через пять углов был лично и, если верить сплетням, очень неплохо знаком с Ниной Вальдори, через пять углов приходящейся родственницей императору. Несложно, по большому счету, потому что она и еще двое из младших Вальдоров покровительствуют гвардии. – Опять же ничего подозрительного и даже скорее почетные и незначительные мелочи – поддержка семей, ветеранов и так далее. Почетная, необременительная обязанность, никаким образом не влияющая на иерархию в самой гвардии и силовое поле вокруг нее. Подозреваю, да что там, уверен, что если бы Вальдоры не делали этого, им бы это за здорово живешь вменили в вину. В конце концов, это можно преподнести как неуважение к людям, служащим верой и правдой, рискующим жизнями, жертвующим семьями и личными отношениями. А так сама гвардия имеет куда более мощное и прямое покровительство что Эмирана, что Константа Вальдоров. К первому они, кстати, относятся с превеликим уважением. – А ко второму? – вкрадчиво спросил Уно. Эль и Альде переглянулись. – Гвардейцы приносят клятву правящему Вальдору лично, магистр Уно, позволю себе напомнить, – с подозрением глядя на него, ответила Эль. – Как они могут к нему относиться, если клялись верой и правдой служить ему, защищать, исполнять и прочее? – Вообще из допросов выходит, что гвардейцы к этой клятве относятся с благоговейным почтением. Разумеется, они исполняют ее, – подхватил Альде. – Можно быть верным вышестоящему, но считать его, м-м, неустойчивым. Хм, слабовольным. Несколько, например, склонным к колебаниям и обладающим не самыми твердыми моральными принципами. Но быть верным вышестоящему и даже готовым принести клятву, если что, – охотно пояснил Уно. Альде зажмурился и покачал головой. Эль хмыкнула и после долгой паузы заговорила медленно, словно не без труда подбирала слова: – В таком случае мы не можем не сделать вывод, что в Вальдоране действительно имеется некая очень тайная, очень подпольная, прошу прощения, организация, ставящая целью свержение власти. Или, если верить тем же письмам, восстановление империи первых Вальдоров, когда они и только они распоряжались всей властью. – Тогда это — дело государственной безопасности, приоритетное причем — государственный переворот, если, к примеру, подтвердятся мотивы, – тут же возразил Альде. – А расследование ведем до сих пор мы и никто из тайной полиции, из военной разведки или какой угодно еще структуры на него не покушается. – Мы бы вели расследование и в таком случае, просто решения выносили бы другие инстанции, – отмахнулся Уно. Альде и Эль понимающе кивнули. Едва ли тайная полиция или любая другая занимающаяся государственной безопасностью структура допустила бы дело до суда, но результатами расследования воспользовалась бы охотно. Возможно, им грозит именно это; с другой стороны, Уно не выглядел человеком, боящимся лишиться расследования. Значит, дело в другом? Эль растерла лицо, посидела немного с опущенной головой. – Так, – наконец сказала она. – И как именно относились к Константу гвардейцы? Уно пожал плечами и развел руками. – В их личных вещах никаких указаний на это не обнаруживается. В личных чатах тоже. – И они, разумеется, никаким образом не были связаны с другими жертвами. Уно закивал головой с самым радостным видом. – Ты только что изучила результаты сканирования. Проводить еще более глубокое смысла нет, потому что в таком случае какие-то связи да найдутся, но они не будут иметь никакого отношения ни к расследованию, ни к возможному мотиву преступления. Альде подобрался: – Мы уже можем говорить о возможном мотиве преступления? Эль развернулась к Уно. Тот — пожал плечами с отсутствующим видом и встал, чтобы налить кофе. Альде поскреб щеку. – Никакой государственной измены, так? – произнес он наконец. С основного экрана исчезли матрицы; Уно вывел сводку происшествий за прошедшие сутки. – Никакой, – подтвердил он из-за спины Альде. Эль покачала головой: – Это не личный мотив. Не может быть. Слишком… безликое убийство. Никакой связи с жертвой, никакой попытки показать себя. – Личный, – возразил Уно. – Ровно в той мере, в какой всё, что имеет отношение к Константу, воспринимается как нечто, имеющее отношение к преступнику. Альде и Эль почти одновременно повернулись к нему. – Преступни-ку? Ты хочешь сказать, что все это совершило одно лицо?! – воскликнула Эль. Уно только отмахнулся. – Или преступникам. Пока следует говорить о единой сущности, обладающей относительно единой волей и, возможно, целеполаганием. – То есть их всех связывает только то, что они знали кого-то, кто, возможно, входит в некую организацию с туманными целями, якобы обращенными на защиту чести и достоинства Константа? Это существенно меняет дело. Последняя фраза Эль была пропитана ядом. Невозможно было не распознать сарказм: эти полчаса забавных умозаключений были, по сути, обычным сотрясанием воздуха, никуда не ведущим. И какой в них смысл? – Едва ли, – в очередной раз не согласился Уно. – Тогда что? Уно взял стул и сел напротив них, спиной к экрану. Сводки не интересовали его, потому что едва ли за последний час появилось что-то, способное заинтересовать его группу. Появится — компьютер известит их. – Давайте посмотрим на это сквозь пару фильтров. – Он недовольно посмотрел в кружку, отпил немного кофе и отставил ее на стол. – Фильтр первый. Мы ищем человека или людей, которые могут оказаться подозреваемыми, в кругах общения жертв и пытаемся установить совпадения. В сети и вне ее. А если попробовать искать конструкт? Альде громко, не скрывая неверия, воскликнул: «Ха!» Эль задумалась. – Отсеиваем людей, оставляем боты? Уно пожал плечами. – Можно попробовать, – пробормотала она. – Но они могут создаваться таким образом, чтобы существовать малое количество времени для достижения определенных целей. Следов не оставляют, если только не сталкиваются с маячками. Но их же можно настроить таким образом, чтобы они следили и за этим и избегали контактов. – Все это замечательно, Северина, но ты говоришь о сети в ее нынешнем состоянии или о об идеальной структуре, от которой мы так и не отвыкли? – вмешался Альде. Уно усмехнулся и кивнул. – Вот именно. Сеть, с которой мы по привычке пытаемся работать, очень удобна для моделей. Сеть, с которой мы вынуждены работать сейчас, тоже удобна, но для совершенно иных целей. Она, если позволите, вполне может обладать некими до сих пор неизвестными свойствами, от которых мы еще не раз за головы возьмемся. – И в ней чего только не существует, – сдавленным голосом добавил Альде. – Оно, конечно, службы клянутся и заверяют, что делают все возможное, чтобы не возникали чрезмерно упорядоченные структуры, но именно это сейчас никто не в состоянии установить со стопроцентной надежностью. – И все это началось после коронации Константа, – тихо продолжила Эль. – Ключевая точка, после которой, с одной стороны, начинаются странные, непредсказуемые и необъяснимые изменения в сети, которыми невозможно управлять, а с другой, возникает эта дуальность. Констант Вальдор — бесспорный глава государства, но фактических прав у него всего ничего. – Угу. И еще эти странные изменения в сети мешают надежно отслеживать все новообразования с зачатками самостоятельности. Но тогда это значит, магистр, что некое относительно автономное образование устанавливает некие речи, которые могут нести, а могут не нести угрозы в адрес главы государства. – О Небеса, – судорожно вздохнула Эль и встала. – Ладно, я поиграю с расчетами. Мэтр Уно? Тот кивнул и повернулся к Альде. – Я попробую развлечься допросами, – сказал тот. – Проверю еще раз личные логи, хотя, если исходить из уже установленного, как раз в них ничего не будет совершаться. Уно молчал, не комментируя его слова ничем, ни взглядом, ни жестом, ни движением мышцы на лице. Альде покосился на Эль. У той даже рот приоткрылся. – Ни разу поодиночке, м? – продолжил Альде. – В закрытом помещении, со включенными экранами, с изолированной локальной структурой. Говорили они там, что ли. Его последняя фраза не была вопросом. Она не была задумана, как вопрос. Альде и ответа на нее не ждал, потому что скорее сам ответил этой фразой на вопрос. Уно начал проверять сообщения на личном экране подчеркнуто неторопливо. История Вальдери едва ли изобиловала днями, в течение которых не случалось ничего экстраординарного. По крайней мере, если судить по информационным платформам, так чуть ли не каждый час происходило нечто, достойное быть обозванным «чрезвычайным происшествием». Не всегда из-за таких событий прерывались какие-нибудь шоу, но заголовки на информационных порталах мало того что сменялись с головокружительной скоростью, так еще и каждый новый был больше, ярче, заметнее предыдущего. Но это информационные порталы, следующие определенной политике, ориентированные на свою публику, зарабатывающие деньги на том, чтобы развлекать новыми и одновременно узнаваемыми событиями. Иногда случалось нечто, не находившее места ни на одной платформе, но влиявшее на жизнь Вальдорана до такой степени, что мало кто брался предсказать развитие событий. Около полуночи на новостных платформах появилось сообщение о гибели Идаруны Триго и Левалион в авиакатастрофе. Она была четвертой в очереди наследования на престоле Таниго, но помимо этого обладала значительным весом в финансовой политике, причем не только в Таниго, но и на всем континенте. Проще было сказать, с членами совета директоров каких национальных банков она не приятельствовала. Более того, Идаруна Триго и к Левалии имела не последнее отношение — уже по ее личному имени заметно, а Левалия, как известно, негласно, но не очень скрываясь поддерживала свое влияние в Ревадии, откуда родом была Теодора, жена Константа. В Таниго авиакатастрофа тут же заняла центральное место на всех информационных платформах, в Вальдери это заметили, редакторы отправили задание составить статью о ней неплохим, но не лучшим журналистам — фигура значительная, бесспорно, но интересна скорее профильным ресурсам: либо специализирующихся на финансах, либо на внешней политике. Людям, следившим за сплетнями о княжеских семьях, Идаруна Триго была малоинтересна: она была известна очень сдержанным, почти безликим стилем в одежде, в юности участвовала в международных спортивных соревнованиях, но никогда не добиралась даже до первой десятки, ее личная жизнь тоже протекала без потрясений — два юношеских романа и постоянный союз с женщиной из очень простой семьи в течение восемнадцати лет. Журналистам, занимающимся международными финансами, она была более известна, но и они связались со знакомыми помощниками нескольких ведущих чиновников, чтобы узнать о реакции, согласно кивнули, получив в ответ: «какой шок, наша отрасль потеряла молодого и перспективного сотрудника, остальное завтра», – и отправились досыпать. Нина Вальдори вошла к Авенике. Та смотрела новости из Таниго. – Мои глубокие соболезнования, – поклонившись, произнесла Нина безразличным голосом и поставила на столик чайник с цветочным чаем. – Она была редкой сукой, удивительно, что все-таки нашлась готовая терпеть ее дура, – ответила Авеника, не удосуживаясь изображать хотя бы намек на какие-то чувства. Нина склонила голову к плечу. Она наловчилась понимать танигийское наречие, будучи приставленной к Авенике — та с огромным удовольствием действовала Нине на нервы танигийскими новостями, да еще выбирала что-нибудь не из государственных каналов: на коммерческих ведущие по каким-то странным причинам говорили очень быстро что в Вальдоране, что в Таниго, частили так, что иногда кружилась голова. Так что Нине пришлось взять несколько уроков танигийского, а остальное доделала практика, к которой ее вынуждала Авеника. – Неужели смерть четвертого человека в череде престолонаследования способна привести ко всеобщему сумасшествию СМИ? – спросила Нина. Авеника неторопливо повернула к ней голову и одарила угрожающим взглядом. Нина самодовольно ухмыльнулась и добавила: – Ваше величество. – Неужели СМИ в Вальдоране повели бы себя иначе, если бы погиб Теспиан Вальдор? – с ледяной вежливостью осведомилась она. – Единственная смерть, которая ему угрожает — от разлития собственной желчи, – кротко улыбнулась в ответ Нина. – А это легко установить очень рано и отправить его в медцентр, где его, к сожалению, спасут. – Как любопытно, на меня он производит впечатление очень добродушного тюфяка. – Авеника снова повернулась к экрану. – Он ненавидит вас до такой степени, что старается встречаться не чаще раза в год. Не то чтобы я его не понимала, – пожав плечами, добавила Нина. – И не дольше пяти минут кряду, на это даже его выдержки хватает. – Подумать только, – пробормотала Авеника, криво усмехнувшись. – Так все же, ваше величество. Отчего это сумасшествие? Отчего вы симулируете бессонницу? Не боитесь посереть кожей к утру? А ведь в одиннадцать вы стоите справа от его императорского величества на вручении. Три месяца добивались этого, и так легкомысленно отнестись к собственному виду… Нина осуждающе поцокала языком. Авеника бросила на нее через плечо недовольный взгляд и молча указала пальцем на чайник. Нина поклонилась и налила немного чая в чашку, протянула ее Авенике. Та втянула аромат напитка и замерла на пару мгновений. – Когда я подписывала брачный договор, еще в Таниго, в тот же день часом раньше мать подписала другое постановление об изменении порядка наследования. Меня из него вычеркивали, второе место занял мой кузен, а Идаруна стала четвертой. Была шестой, но буквально за месяц до моего обручения случились кое-какие другие события, представь, как она обрадовалась. – Авеника неторопливо отпила чая. Нина знала эту историю очень неплохо, потому что разбираться в таких вещах входило в круг ее обязанностей. – У ее партнерши есть двое детей. Идаруна удочерила их, но они не входят в порядок наследования, – продолжила Авеника. – После ее смерти четвертым номером становится некий Нестан Тригес, это совершенно маловлиятельная семья с северо-запада. Он бездетен, его брат умер в раннем детстве. А пятым становится небезызвестный тебе Констант Вальдор. Мать вычеркнула меня из очереди, но ни слова не было сказано о моих детях. По возрасту, по кровной близости к трону Констант имеет право претендовать на престол. – Для этого ему нужно отправиться в Таниго, – предположила Нина. – Для этого ему достаточно отправить письмо, в котором высказывает соболезнование моей матери, своей бабке, и подписывается Константом Вальдор и Триго. Он имеет право. – И Левалия смотрит на это спокойно и безмятежно? Идаруна была дочерью танигийской княгини и левалийского князя. – Это не дает Левалии никаких прав на престол, – отмахнулась Авеника. – Но если Констант сделает это, Левалионы воспротивятся очень решительно. Хм, бедняжка Теодора, ей в таком случае придется вляпаться в политику, как бы она ни сопротивлялась. – Если княгиня Ульрика получит письмо от Константа, она сделает его публичным? – Зависит от того, как именно его передадут ей. Но ты должна понимать. Письмо должно быть написано Константом собственноручно и нести его подпись. Запечатано в соответствии с обычаями. Не знаю, что может решить по этому поводу мэтр Балори, но, скорее всего, она постановит назначить курьером кого-нибудь из младших Вальдоров. В таком случае даже если княгиня Ульрика сделает все возможное, чтобы курьер доставил письмо Константа предельно незаметно, если она будет вскрывать письмо в присутствии полудюжины свидетелей, то само появление курьера не останется незамеченным. Я не знаю ни одного способа избежать внимания в аэропорту или в дворцовом квартале. – Его императорское величество может написать и обычное письмо и подписаться только родовым именем Вальдоров, – заметила Нина. – Может. И тогда ему не будет нужды отправлять это письмо с курьером. И это тоже будет заметно. Авеника допила чай и протянула чашку Нине. Та молча взяла ее и отступила к столику. Авеника скрестила руки на груди и сосредоточилась на экране — там кадры с Идаруной Триго сменяли друг друга: спортивные соревнования, выступления на конференциях, семейные праздники, какие-то торжества. Нина не без сарказма думала, что выражение лица у нее не менялось совершенно, сидела ли она в президиуме, стояла ли рядом с партнершей или сопровождала Ульрику куда-то. – Насколько письмо Константа изменит отношения с Таниго, ваше величество? – спросила Нина. Авеника провела по экрану пальцем, вызвала меню — экран сменил каналы, и теперь их развлекало какое-то музыкальное представление на площади Старого квартала Вальдери. После этого она неторопливо повернулась к Нине и холодно улыбнулась. – Какое Таниго ты имеешь в виду? То, которое считает Ульрику неплохим правителем, но никудышным внешним политиком? Или то, которое считает, что она дерьмовый правитель, а все ее успехи с Вальдораном не стоят и гроша? Или ты имеешь в виду ту славную ветвь Тераго, чьи представители принимали самое активное участие в обсуждении моего брачного контракта и добились от Вальдорана требования исключить меня из очереди наследников, чтобы этот косоротый Тераго стал вторым, а его сестрица третьей? Нина нахмурилась. – И посол Терайо имеет к ним какое-то отношение? Авеника улыбнулась чуть приветливее. – Именно. Имеет. – Собираетесь ли вы говорить с Константом, как именно составлять письмо? – У меня есть немного времени, чтобы дать коже отдохнуть, – надменно ответила Авеника. – Надеюсь не оскорбить его императорское величество землистым цветом лица. Нина отступила и поклонилась. Она застыла у двери. В ее голове роилась уйма вопросов: как эта странная ситуация отразится не только на Левалии, но и на крошечной Ревадии — Теодору выбрали не в последнюю очередь с таким расчетом, чтобы не допускать во дворце никого из левалийских князьев, но в зависимости от семейных решений в Таниго многое может измениться и в этих двух княжествах. Следует ли установить более пристальное наблюдение за Теодорой, постараться как-то оградить ее общение с Константом — с другой стороны, они и так не производят впечатление близких людей, а окружение Теодоры и без того просеивается Авеникой очень тщательно. После того, как его одобрил Эмиран, разумеется. Стоит ли поговорить и с мэтрессой Балори, потому что на глазах у этой старой карги сменился не один венценосец, наверняка и связанных с этим историй она знает не один десяток, возможно даже, что во многих из них принимала участие. Желает ли Авеника узнать, что именно Балори думает об этой истории, или может сама обратиться за справкой, пусть и не любила ее очень сильно. Хочет ли Авеника обратиться к Эмирану за помощью, или придержит такую возможность на более поздние сроки. Последнее решила за нее Авеника. Она негромко, почти дружелюбно произнесла: – Вальдоран уже сейчас огромен до такой степени, что ворочается с большим трудом. Натянутые отношения на севере не нужны ему совершенно, потому что юг и юго-восток не дают Вальдери спать спокойно. Таниго отличается от Вальдери очень сильно, Нина. Если к венцу Константа добавится еще и этот, ни Эмирану, ни мне не получится утвердить власть там. Разумеется, княгиня Ульрика тоже пребывает в напряжении. Потому что и у нее остается возможность выбора. – Ваше величество, я не самый опытный придворный, а в политике разбираюсь и того меньше. Но я очень люблю истории, связанные с расследованием преступлений. Нина замолчала, колеблясь, продолжать или нет. Авеника подняла брови и едва заметно кивнула, разрешая ей, поощряя. – Даже и в истории моего рода случалось немало приключений. Это сейчас все радуются, что находится голова, на которую ляжет коронационный венец Вальдоров, а ведь бывали времена, когда за него сражались. Авеника понимающе усмехнулась. Она не интересовалась историей Вальдоров, находя куда больше удовольствия в современной жизни, благо развлечений в ней хватало — одни финансовые реформы чего стоили. Но в Таниго ей пришлось заниматься историей очень усердно, и не обнаруживайся в ней рассказов о предательствах, изменах, соперничествах и, чего там, убийствах, Авеника померла бы со скуки. – Я поэтому позволю себе предположить, что вас не оскорбит мой вопрос. Велика ли вероятность того, что Идаруна Триго и Левалион погибла не случайно? Если Тераго приобретают очень много, пусть и подвергаются значительному риску, то не могли ли они как-то, если позволите, повлиять на это событие? – Так грубо? – Авеника поморщилась. – Посол Терайо не так давно вел себя немного самоуверенно. Если он действительно имеет доступ к каким-то планам, то уверенность в успехе могла побудить его к опрометчивым замечаниям. – А, с этой точки зрения. Возможно. Сомневаюсь. Но Тераго наверняка воспользуются ситуацией. – Если его величество ограничится обычным сочувствием, приличествующим дальнему, не очень хорошо знакомому с семьей родственнику, получат ли Тераго какие-то выгоды? – Разумеется. В очереди на трон их прибудет. Окольными путями, правда, потому что еще один Тераго очень ловко заключил брак с седьмой наследницей. – И мы снова возвращаемся к Терайо. Авеника кивнула и повернулась к ней спиной. На экране снова появился танигийский государственный новостной канал. – Пошла прочь, – бросила она Нине. Та поклонилась, пусть и сомневалась, что Авеника следила за ней, и вышла. Эмиран был очень заинтересован в том, как прошел разговор, что именно Нина узнала, как Авеника, дочь Ульрики Триго, видит ситуацию на бывшей родине. Сама Авеника не сомневалась в том, что ее слова дойдут до Эмирана. Она и от матери получила сообщение: та пока не могла говорить с ней, потому что ее внимания требовали родственники, подданные, самые разные службы, нотариусы и кто угодно еще. Но и Ульрика хотела очень серьезно обсудить с ней, что делать, следует ли убеждать Константа (скорее, Эмирана) отправлять письмо и как именно составлять его. И еще одно Ульрика хотела обсудить с Авеникой — еще одну возможность, не всплывшую в разговоре с Ниной: стоит ли Ульрике принимать письмо Константа. Она ведь могла и отказаться, не принять курьера, не допустить вручения или порвать письмо, приняв его и прочитав. При кое-каких условиях эта возможность была куда более выгодной Ульрике и Авенике вместе с ней. Она никак не отражалась на Константе, и Вальдоран не терял ничего от такой возможности. Более того, дети Константа могли восстановить свои права на наследование престола Таниго без особых формальных затруднений, разве что им пришлось бы ломать сопротивление танигийских родственников. Авеника, впрочем, была уверена, что у ее внуков найдется немало сторонников, если что. Человек, ставший объектом очень пристального внимания Авеники, Нины, а через последнюю и Эмирана — Констант Вальдор, сын Авеники Вальдор и Триго, поэтому имеющий право пользоваться и ее родовым именем, но не делающий этого по множеству причин, одна из которых — неосведомленность, полулежал на кровати. Новости Таниго не интересовали его совершенно; возможно, утром Мира Хильденот сообщит ему о трагической гибели дальней родственницы где-нибудь между прочим, в ряду других незначительных новостей, а до тех пор Констант не знал ничего и не задумывался о том, чего не знает; экран транслировал что-то малосодержательное, но с красивой картинкой и приятным звуком, и в спальне царила умиротворяющая, убаюкивающая тишина. Констант хотел бы поддаться ей, закрыть глаза и раствориться во сне, избавиться от напряжения, владевшего им столько времени. Причем если несколько недель назад ему приходилось контролировать каждое слово, движение, взгляд, чтобы не вызвать чьего угодно неодобрения: Эмиран не скрывал того, что не ставил его практически ни во что, Авеника откровенно тяготилась каждой минутой, которую бывала вынуждена проводить с ним, Теодора — о ней говорить не стоило, она терпеливо сносила вынужденную близость с ним, но, кажется, радовалась, когда он уходил, а еще больше — что эта близость снова не закончилась отяготительной необходимостью носить его ребенка, – то в последнее время Констант почти не замечал этого. Куда сложнее оказывалось удерживать себя в этой реальности, следить за тем, что происходило вокруг, как-то участвовать, взаимодействовать с окружением и не отвлекаться на то, что казалось куда более реальным. Например, время, которое Констант проводил в Храме, становилось для него благодатью и ядом одновременно. Он ощущал себя почти всемогущим, мог заглянуть за пределы привычного бытия, вспомнить туманные слова из храмовых преданий, когда смотрел на странные картины — то ли бездна под ногами, то ли звездное небо, совершенно непривычное причем, и сам Констант не изучал его, задрав голову, а стоял где-то в центре, так что оно окружало его со всех сторон. Иногда перед ним проступали видения чужих, чуждых миров; они были туманны до такой степени, что Констант сомневался, видел ли он на самом деле иное бытие или просто не до конца заснул, а его перевозбужденный мозг решил поиздеваться над ним и подсунуть какие-то расплывчатые изображения, и Констант, страстно желая рассмотреть что-то необычное, с готовностью шел на поводу у своего воображения. Изредка он видел людей, внешне в точности походивших на тех, кого он знал очень хорошо. Эмиран, например. Время от времени Констант видел его же, но чуть моложе, легкомысленнее, что ли, горячо спорившего с друзьями или шептавшего что-то совершенно незнакомому человеку — высокому, костлявому, с необычными длинными волосами; тот Эмиран и одет-то бывал непривычно — в мундир, что дядя делал очень редко, когда требования протокола невозможно было обойти, а сами мундиры разительно отличались от привычной одежды. И еще одно отличие этих картин от привычных Константу по многочисленным фильмам, фотографиям, трансляциям из самых разных мест и стран: небо. Оно — было. То есть Констант мог собственными глазами убедиться, что поэтические строки о «глазах, синих, как небо» имели под собой основание. Что воспоминания каких-нибудь исторических личностей, которые Констант читал, потому что учителя требовали, и по собственной охоте, иногда увлекаемый чужими жизнями, полными событий, людей, взаимодействий, так невероятно отличавшимися от его блеклого существования, не лгали, не выдумывали, описывая солнечные дни или уютные летние вечера, во время которых можно было любоваться розовым закатом. Вальдоран когда-то не был покрыт плотной пеленой туч, из которых без перерыва сыпались осадки в разных агрегатных состояниях — когда изморось, когда мокрый снег, а представлял собой сочетание разных климатов, радовал природой, позволял любоваться звездами. И Констант мог оказаться под какими-то незнакомыми небесами, Семь ли их или больше, оглядеться, увидеть деревья, росшие не в саду и не по прихоти садовника и в соответствии с чьими-то детальными требованиями, а в лесу, сами по себе. Или что-нибудь в этом духе, и это превосходно соотносилось с древними рассказами, но никак не соответствовало современному Вальдорану, который он знал. Впрочем, Констант все же пытался убедить себя, что эти картины являются всего лишь его воображением: необычная ситуация, странные ощущения, гипнотическое воздействие песнопений священников, пугающее поведение алтарного камня — только Констант его видел, что ли?, этот дурацкий венец, имевший, казалось, сверхъестественную власть над ним, обладавший собственным поведением, способный требовать и подчинять; желание изменений в собственной жизни, полнейшая неудовлетворенность происходящим — и эти красочные, жаждущие воплощения образы. Отчего бы им не обрести собственную жизнь, пусть для него одного? Куда сложнее было справиться с другим: то ли после второй инициации, то ли по каким-то другим, странным, не сообщенным ему причинам Констант ощущал сеть. Не только экран на его предплечье воспринимался Константом то как окно в иной мир, возможность выглянуть из тюремной камеры на волю, то как кандалы, но и любой настенный. Причем до сих пор очень сложно было определить, какие именно действия вынуждали экраны подчиняться Константу: иногда достаточно было захотеть, просто подумать, что здорово было бы увидеть то и то, и желаемое тут же отображалось на экране. Иногда приходилось составлять внятные приказы, чаще всего про себя, но бывали случаи, когда приказы исполнялись, только если произнести их вслух — Констант чувствовал себя тогда полным идиотом: что может быть глупее твоего голоса, дребезжащего то ли от пустоты комнаты, то ли от собственной неуверенности? Даже на десятый раз он не мог избавиться от страха: а если не выйдет, если я и правда такой дурак, как думаю о себе? Но только этими развлечениями дело не ограничивалось: Констант начал мучиться новыми ощущениями. Ему казалось иногда, что кровеносные сосуды в его теле соответствуют магистральным каналам сети — иногда только в городе, иногда в Вальдарио, а прошедшей ночью Констант едва не умер от ужаса, потому что ему показалось, что его тело — это не что иное, как карта всего Вальдорана. Он ощущал прилив на западе, раздраженное гудение Вальдери над правым легким, его левая рука ныла, потому что в порту на севере велись работы по углублению бассейна, а правую ногу осыпали мелкие уколы — границы Барраса и Ригонна снова нарушали миллийские банды. С огромным трудом Констант стряхнул с себя это наваждение, но правая нога долго еще побаливала и было тяжело дышать. Словно чтобы доказать себе, что это всего лишь дурацкие фантазии, Констант потребовал от Миры Хильденот справку о происшествиях на границе. Она посмотрела на него очень странно, словно сомневалась, Констант ли перед ней или в его тело вселился слуга извечного врага, но через час он знакомился с информацией генштаба, с благоговением отыскивая на карте совершенно незнакомые названия крошечных поселений. На самом деле, Баррас и Ригонн подверглись нападению вооруженных формирований, и по типу оружия и способу ведения боя удалось установить связь между этой группой и постоянными отрядами одного из баронатов Миллии. Констант поблагодарил Миру и начал было: – Это очень… – и замялся. Говорить «интересные сведения» наверняка значило оскорбить людей, собиравших их или непосредственно участвовавших в событиях. Он вздохнул и опустил голову. – Важная для понимания геополитической ситуации информация? – подсказала Мира. Констант смущенно кивнул. – Если ваше величество позволит мне маленькое наблюдение, – Мира дождалась, когда он посмотрит на нее и кивком разрешит. – Сотрудники коммуникационной службы были удивлены моему обращению, но убедившись в искренности вашего интереса, обрадованы и даже горды. Пока они выслали выдержку из событий, но я получила впечатление, что по вашему пожеланию любой из экспертов штаба будет счастлив предоставить в ваше распоряжение и более детальный анализ. – Мне всегда казалось, что дядя держит это под своим контролем. – Разумеется, ваше величество. Но в случае определенных событий приказы о начале координированных действий будете отдавать вы, а не он, и я могу понять нежелание служащих генштаба подвергать вас чисто ритуальным действиям без понимания их важности для страны. – Дяде может не понравиться, – мрачно заметил Констант, вставая. Мира поклонилась. – Я имею некоторое представление о том, с кем из офицеров штаба предпочитает общаться его высочество. Она не стала договаривать, надеясь, что Констант сможет докончить «и обращаться к другим». Он застыл, стал до отвращения похож на свой парадный портрет — тот же тусклый взгляд, те же плотно сжатые губы. – А монна Авеника? – спросил он. Мира помолчала немного. – Ее величество едва ли может с уверенностью заявлять, что обладает союзниками в генштабе. Констант нахмурился. – Мне всегда казалось, что мама умело располагает к себе офицеров. У нее много приятелей среди военных, – заметил он. – Не все они служат в генштабе. И, если позволите, ваше величество, она Вальдор только по милости обручения, а не по праву крови. Констант чувствовал невероятное, непривычное вдохновение после этой беседы с Мирой (как бы между прочим, как бы вскользь, как бы ни о чем) и эксперимента с генштабом. Оно закончилось внезапно, иссякло в считанные мгновения, когда экран на руке превратился в тяжелые оковы и на Константа нахлынуло это дурацкое ощущение, что он есть Вальдери, а Вальдери — это он. Констант должен был идти на фотосессию, а каждый шаг удавался с трудом: как будто ступни враз прилипали к полу и тут же из них вырастали сотни, если не тысячи тончайших корней, тут же соединявших его с сетью. Голоса людей звучали глухо, словно доносились до него из изолированной комнаты, и слова получалось распознавать далеко не с первого раза. И время от времени по коже пробегали электрические разряды, причем они не прекращались, а через поры на коже ныряли внутрь и продолжали щипать сердце, легкие, желудок. Самыми отвратительными были даже не эти видения: они развлекали Константа, позволяли ему чувствовать себя особенным, уникальным даже, – а их неожиданность. Иногда — их устрашающая реальность, мощность, которой не удавалось противостоять. И, разумеется, необходимость постоянно быть начеку: попробуй-ка ослабь защиту, поддайся порыву, расскажи кому угодно, что именно ты видишь, и наверняка Совет примет самые быстрые и решительные меры по изоляции, потому что слабовольный и безынициативный Констант удобен всем, а сошедший с ума? Вообще не было ли все это симптомом прогрессирующей болезни? Констант и об этом думал, утешая себя только тем, что будь это на самом деле психическое расстройство, он никогда не смог бы признать это, а считал, что такое состояние — нормально. Он надеялся, что это наваждение пройдет — или что он научится с ним справляться. Только как? Констант все же отважился, закрыл глаза, задремал. И тут же ощутил, как ухнул в сеть. На него шквалом нахлынула какофония звуков, изображений, расчетов, какие-то дрожащие цифры, разноцветные графики. Время от времени какое-нибудь из изображений вспыхивало особенно ярко, выделяясь на фоне этой мешанины, и Констант на мгновение получал полное, абсолютное знание о человеке, здании или конструкции, чтобы на следующее забыть о нем полностью, потому что за этой вспышкой следовала другая. Иногда этот гул распадался на отдельные потоки информации, и Констант пытался следовать за ними. Он терялся, переставал ориентироваться, и им в который раз уже овладевал ужас — хуже, наверное, только стоять у алтарного камня и смотреть вниз, на пол, которого больше не существовало, в бездну, простиравшуюся на миллионы световых лет. Он начал забывать и свое имя, потому что ему приходилось помнить имена всех своих подданных. Он, казалось, растворялся в сети. К счастью, она сменилась пустотой — совершенной, похожей на тьму алтарного камня, и отличной. До утра Констант спал более-менее спокойно. В семь часов утра Оллерик разбудил его, чтобы сообщить, что с ним желает говорить Эмиран. Констант недоуменно посмотрел на него, свесил ноги с кровати, потряс головой и пошел в малую гостиную. Эмиран повернулся к нему, кивнул вместо поклона и собрался было говорить, но Констант опередил его: – Вы ведь не считаете, что нам следует соглашаться с требованиями Ингорса? Эмиран собирался говорить с ним о том, как именно следует составлять письмо с соболезнованиями Ульрике Триго, но вопрос Константа лишил его речи. Какие требования?