Враг коленопреклоненный-2

Талуин Уно самую малость радовался грядущей встрече, хотя с той поры, когда другая сторона предложила ее, он успел заключить с собой четыре пари и по здравом размышлении решить, что проиграл их все. Он просто не представлял причины, по которой с ним возжелали встретиться. Жажда новой информации? Ни малейшего намека не было на то, что ее будут пытаться вытянуть ее из Уно. Желание поделиться ею? Это могло оказаться любопытным, но вызывало подозрения, потому что такая бескорыстность исходила от человека, которого служба обязывала категорически избегать широких жестов. Намерение поделиться тяготами службы? Уно мог посочувствовать и даже готов был сделать это, чтобы в следующем же предложении отправить к профильному терапевту — у него самого хватало собственных приключений, чтобы интересоваться чужими. Попытка присмотреться к его методам, чтобы потом использовать где-то в собственной службе? Но это предположение не выдерживало критики совершенно, потому что Уно был уверен, у его будущего собеседника есть в запасе несколько приемов, которые пригодились бы ему. Правда, Уно почти не сомневался в том, что речь пойдет о вполне определенной теме, напрямую затрагивающей этого человека и его самого: чем больше он погружался в расследование, тем больше становилось очевидно, что установить преступника не получится без того, чтобы прибегнуть к самым туманным, эзотерическим объяснениям, и все они так или иначе требовали вовлечения в аргументацию одной личности — Константа Вальдора. Никак не удавалось обступить его: письма были составлены в его имя или подписаны рукой, которая могла принадлежать ему; помимо этого, в мотиве смертей кое-что указывало на непосредственную связь с ним; если допускать, что возможности сети не ограничиваются предельно быстрым обменом информацией между двумя агентами, то и тут следует задаваться вопросом насколько они выходят за пределы знаний Уно и его коллег и как далеко простираются в неведомые дали, из чего следует и еще один вопрос — кто обладает максимальным доступом. Наверняка должны возникнуть еще какие-то вопросы, которые не приходили Уно в голову. Но вечер был почти приятным: Уно подставил совсем редкой измороси голову, огляделся с усмешкой, отмечая, что людей на улицу вышло куда больше привычного, поискал на каком-нибудь здании часы, убедился, что у него есть пара минут, и вздохнул. Затем он вошел в здание, старательно заставляя себя не выискивать места, в которых могли быть расставлены камеры. В конце концов, он всего лишь собирался провести вечер в приятной компании, обсудить насущные дела и самую малость посплетничать с коллегой общего по духу, пусть и совершенно независимого от прокуратуры ведомства. Ресторан, в котором ему предложили встретиться, был заполнен где-то на три четверти. Судя по всему, в нем работали настоящие, живые официанты; это свидетельствовало о классе только косвенно, потому что и в какой-нибудь забегаловке в глуши Вальдарио могли похвастаться именно такой организацией. Но во втором случае это значило скорее, что на приличные автолакеи денег не хватало, а в первом — что ресторан мог себе позволить хороших официантов. Один тут же подошел к нему, поприветствовал, предложил выпить. – Меня ждут, – сказал Уно и представился сухо, коротко, негромко, только для него. Официант склонил голову, поинтересовался именем ждущего, понятливо улыбнулся и попросил следовать за ним. Было любопытно следить за залами, через которые официант вел его: все как один небольшие, не разделенные основательно, стенами с дверями, но все же обособленные и самую малость отличающиеся; при этом ненавязчивое разделение позволяло убедить себя в допустимости насладиться уютом, расслабиться, даже обменяться словами повольнее, открыть чуть больше тайн, чем хотел изначально. Наверное, персона, возжелавшая общения с Уно, рассчитывала именно на это. Ценник в ресторане впечатлял, но Уно бывал и в местах с куда более бесчеловечными ценами; а вообще, если судить по тому, что посетители не только наслаждались оживленной беседой, но и смаковали еду, можно было рассчитывать на пару приятных часов — если вычесть из уравнения тему, которую собирались навязать Уно. В гражданском полковник Хельма Брангон отличалась от полковника Брангон, с которым Уно приходилось взаимодействовать куда чаще, чем он желал бы. Не потому, что был не самого приятного мнения о ней — напротив, очень уважал, высоко ценил ее мнение и находил приятным общение с ней. Беда заключалась в том, что общаться приходилось на крайне неприятные темы. То Уно оказывался в группе, расследовавшей саботаж на очень высоком уровне, и Брангон либо добивалась возможности наблюдать за расследованием, либо сама его инициировала. То одна сторона выступала для другой консультантом. То Уно допрашивал подчиненных Брангон в связи со случаями, в которых сам понимал ненамного больше, а она следила за тем, чтобы он не задал больше вопросов, чем допустимо, а ее подчиненные не дали на них ответов полнее, чем устроило бы. Брангон кивнула Уно, посмотрела на официанта — тот поклонился ей и протянул Уно меню. Брангон взяла бокал с вином и с мечтательным видом уставилась на бутоньерку, стоявшую в середине стола — мелкие цветы, три розовых бутона, какая-то непонятная зелень, две ленты, белая и нежно-голубая. Возможно, она успела изучить каждый лепесток, может, только сейчас решила приняться за это. Уно согласился довольствоваться вином, которое уже заказала Брангон, и начал изучать меню. – Удивительное место, мэтр Брангон, – заметил он. – Я слышал о нем, но никогда не удосуживался провести в нем вечер. Невероятно приятная атмосфера. Брангон кивнула и посмотрела по сторонам. Они сидели в укромном уголке, наблюдать за ними было бессмысленно, но и ощущения полной изолированности не создавалось. Зная Брангон, небессмысленно было предполагать, что она постаралась изолировать их, чтобы и никто не смог подслушивать. Сам Уно, по крайней мере, постарался на этот счет. – Очень неплохое, – согласилась Брангон. – Двумя уровнями выше есть место куда внушительней, но туда даже мне ход заказан. Разве что попросить об одолжении у очень высокопоставленных лиц… Она многозначительно замолчала и благочестиво подняла глаза к потолку. Уно поднял брови и сконцентрировался на вине. Он допускал, что Брангон и правда могла бы попросить кого-нибудь очень высокопоставленного о чем-то таком, Эмирана Вальдора, например, и в два счета получить возможность поужинать в одном из ресторанов куда выше. И точно так же был уверен, что она, скорее всего, в последнюю очередь согласилась бы на это: за эту просьбу Эмиран Вальдор наверняка потребовал бы от нее чего-нибудь, мало соотносившегося с совестью. – Стоят ли того эти места, – Уно задумчиво посмотрел вверх, – чтобы просить очень высокопоставленных лиц об одолжениях. Очень приятное вино, мэтр Брангон, располагающее к укромному вечеру. – Что-то новое, симпатичное, но не более, – безразлично отозвалась она. – Следующее должно оказаться интереснее. Уно наклонил голову в знак благодарности. Она подняла бокал и криво усмехнулась. За этим последовала легкомысленная, почти бессмысленная болтовня. Брангон туманно намекала на неких лиц где-то там рядом с Советом при императоре, которые считают, что гвардия пользуется непомерно раздутым бюджетом; Уно в ответ обтекаемо жаловался на начальство, которое знакомо с членами Совета (может, теми же самыми), а в ответ на его просьбы с помощью очень похожих формулировок отказывает в дополнительных средствах. Немного о светской жизни: кто из известных политиков треплется с кем из куда менее известных финансистов о предпочтениях неких выдающихся благотворителей, удовлетворение которым те получают именно благодаря фондам. Или просто: последний спектакль, шоу, песня. Уно неожиданно для себя похвастался, что буквально три дня назад насладился роскошным танигийским ужином, который состряпал ему его домработник. Брангон немного фальшиво удивилась: – Танигийским? – Кровное родство его величества обязывает. – Немного подумав, хитро прищурившись, Уно добавил: – И неожиданный интерес к тайнам семей оттуда родом. – Не намекаете ли вы на то, что ваш домработник развлекается в свободное время тем, что является вашей специальностью? Расследование преступлений? Брангон не изменилась в лице, не переменила позы, разве что в глазах зажегся особый огонек и чуть изменилась интонация. Легкомысленная болтовня закончилась, не без сожаления подумал Уно и даже посочувствовал себе: ужин был очень неплох, и провести еще полчаса, перемывая кости, он бы согласился с огромной охотой. С другой стороны, он соглашался поужинать с полковником Брангон, не сомневаясь, что значительная честь этого времени будет посвящена той единственной на это время общей для них обоих теме. – Нет, отнюдь нет, хотя он жутко гордится собой. Уверен, что в любом моем успешном расследовании значительная доля успеха принадлежит ему. – Уно беспечно пожал плечами, всем видом говоря: в любом окружении найдется тип, считающий, что с самого начала знал, чем закончится дело, пусть и говорил в самом начале противоположные вещи. – Его куда больше занимает информация о внутренних силовых течениях в очень высокопоставленных семьях. Как по мне, так отличная замена этим дурацким сериалам. Попутно обращает внимание на такие приятные мелочи, как традиционные танигийские блюда, к примеру. – Пришлось вам по вкусу, советник? Уно лениво покачал головой, отпил вина, ухмыльнулся. – Я не уверен, что оказавшееся передо мной на столе блюдо было таким уж аутентичным. У моего домработника, хм, удивительная склонность к фривольности. Немного усовершенствования, типично триарнские приправы, чуть измененная технология, и получается очень вкусное, но далеко не танигийское блюдо. – Как это… – Брангон тяжело вздохнула. – По-человечески. Понятно. Очевидные вещи могут оказаться далеко не такими узнаваемыми, если присмотреться повнимательнее. – Для этого нужно знать, куда смотришь, мэтр Брангон. – Уно постарался звучать так, словно подтверждал нечто, буквально пару минут назад сообщенное ею. – К сожалению, я никогда не имел удовольствия вкушать истинно танигийские блюда, сделанные по аутентичным рецептам и из типичных для Таниго продуктов. В Вальдери есть, разумеется, профильные рестораны, но все же что-то мне подсказывает, что сомнения в их подлинности небезосновательны. Брангон хмыкнула и кивнула. Она подняла бокал в тосте, и Уно поднял свой. Он поинтересовался о настроениях во дворце в связи с гибелью дальней родственницы ее величества, и Брангон с огромным наслаждением сообщила ему, что Авеника ее не очень жаловала. «Хотя отношения поддерживала, ее очень удобно иметь в приближенных. Было», – добавила она. – И что изменится в отношениях Вальдорана и Таниго, мэтр Брангон? – Уно уточнил, хитро прищурившись: – Я спрашиваю это больше для того, чтобы развлечь моего домработника в надежде на еще один замечательный ужин. Брангон тихо посмеялась и пожала плечами. – Как водится везде и всегда, есть два лагеря. Один считает, что это отличная возможность укрепить влияние Вальдорана на севере, другой уверен, что еще и это влияние Вальдорану не нужно ни геополитически, ни финансово, никак. Но как вы только что мудро заметили, верить очевидному — это наиглупейшая позиция, которую только можно допустить. Она потерла подбородок в глубокой задумчивости, внимательно глядя на Уно. Тот — вежливо улыбался под ее взглядом. – И что же, как считаете вы, может поставить крест на удобном представлении о двух лагерях? – кротко спросил он. – Уверенность в том, что именно к их лагерю примкнет ключевое лицо в их грамотно составленной и очень мудрой схеме. Брангон замолчала. Уно тоже не отвечал. Он не интересовался внутренней политикой, за исключением тех случаев, когда это оказывалось необходимым для работы, что на его вкус случалось слишком часто; но иметь дома Нито, получившего невероятный порядок в виде дележа короны в соседнем государстве, в котором, в дележе, мог поучаствовать и Констант Вальдор, а уж Авеника Вальдор так и не может не оказаться втянутой — да это же сказочное благоволение судьбы! Вдобавок к этому интриги самых разных ветвей клана, неожиданно всплывающие подробности, выяснение едва ли не с линейкой, на кого из Триго походит Констант… И два раза за вечер Нито приносил ему сведения о том, что вот сейчас совершенно точно все изменилось и Констант поддержит тех, которые за. Или нет, которые против. Чтобы не дать ей повода думать, что пауза слишком затянулась, Уно поднял брови и поморщился. Смотреть он предпочитал на стол. – Союзники... – Брангон начала говорить тише, и взгляд ее, которым она осматривала зал, стал куда более цепким. Она, впрочем, удовлетворилась осмотром и продолжила: – … его высочества, например, уверены, что… хм. – Она подняла взгляд наверх, и Уно понятливо кивнул. – Не сможет не согласиться, что именно их точка зрения не только принесет выгоду стране, но и доставит пользу ему лично. Какая — да какой-то туманный капитал, именуемый «перспектива». Примерно этими же аргументами пытается склонить его на свою сторону другая сторона, советник. Эта сторона, впрочем, малочисленнее, но обладает влиянием на кое-каких людей, очень важных этому лицу. – И что же считает это лицо? – Я думаю, что моя догадка, или ваша, или, – Брангон усмехнулась, – вашего домработника так же хороша, как и их предположения. Спроси меня кто-то месяца три назад, и я бы сказала, что это лицо послушно сделает, как распорядится дядя. Возможно, если бы вопрос пришелся на те редкие периоды, когда маменька добивалась куда большего доступа, моя уверенность не была бы безоговорочной. Сейчас же, мэтр Уно, я, пожалуй, поостереглась бы даже предполагать, что именно предпримет это лицо. – Потому что …? Брангон подалась вперед и оперлась локтями о стол. – Потому что, советник, Констант внезапно обзавелся не столько собственным мнением, сколько характером. Уно точно так же наклонился вперед. – И вы говорите мне это, потому что — что? – Потому что в Вальдоране меняется многое. Сначала неуловимо, а теперь эти перемены невозможно отрицать. И я, пожалуй, даже готова допустить, что коронация если и повлияла, то крайне незначительно. А вот другой ритуал добавил очень и очень здорово. – Перемены касались прежде всего Константа? – Я не уверена, что возможно разделять Константа и Вальдоран. Мы приносим присягу императору, а он кровью своей подтверждает принятие бремени заботы о стране. Первые Вальдоры создавали империю именно на этом основании, и пусть даже эта связь могла казаться выхолощенной, ритуал все же оставался кровавым. – Полковник, у меня категорически отсутствует доступ во дворец или храм. Не то чтобы я страдал из-за этого, – Уно ухмыльнулся немного лукаво, пожал плечами, дождался ответной реакции Брангон — она закатила глаза и хмыкнула, не то подтверждая, что понимает, не то не одобряя его неудачную шутку. Он посерьезнел и продолжил: – Я читал о ритуале, но знакомиться с его описанием и, м-м, онтологическим толкованием — это одно, а свидетельства очевидцев все же другое. Ритуалы, проводимые с Арианом и Константом, отличались? – Сценарии каждый раз составляются заново, советник, если вы это имеете в виду. Жрецы могут определять, в каком составе будут присутствовать на ритуале, и тут Вальдор может только высказывать пожелания. – А сам посвящаемый? Вы говорили о кровавом ритуале. – Венец невозможно надеть так, чтобы не пролилась кровь, – мрачно ответила Брангон. – Когда венчался Ариан, я только определялась с родом войск, так что об этом могу судить только с чужих слов. Кажется, даже в самые мирные периоды он оставался таким. Но к чему ваше любопытство? – Я, признаться, не мог не заметить, – Уно скривился и протянул последнее слово, – что изменения в сети очень здорово соотносятся именно с этим ритуалом. Со вторым, если быть точнее, но практически во всех случаях до этого ритуалы полного совершеннолетия и коронации имели несколько другой порядок. Не знаю, заключается ли еще и в этом какой-то смысл, я не священник и не имею доступа ко внутренним учениям храма. Возможно, имеет. – Отношение коронованного Вальдора и Храма — это увлекательная история, магистр. Мне иногда кажется, что любая из сторон может уничтожить другую в считанные дни, но предпочитает не делать этого. – Любая, полковник? Избавиться от верхних этажей Башни едва ли можно, не подвергнув безопасности весь город. К примеру. Брангон усмехнулась. Уно, не слишком посвященному в дворцовые интриги, но, очевидно, очень неплохо знакомому с могуществом Храма, ее слова могли показаться слишком самоуверенными. Вальдоры были очень активны в самых разных отраслях, любой, кого ни возьми, не гнушался ставить своих людей и в частные компании или привлекал к себе кого-нибудь оттуда, делая если не другом, так соратником; в друзьях у того же Эмирана Вальдора ходили родовитые люди из очень влиятельных семей. При этом могущество Храма заключалось в ином: он определял не столько политику, сколько настроения, был ненавязчив, но вездесущ. И уж неизвестно, на каком основании, но именно Храму досталось право распоряжаться сетью — самая мощная власть в обществе, проводящем в ней добрые две трети своего времени. Разумеется, Уно был верным подданным с безупречной репутацией, иначе не служил бы в прокуратуре, но именно это и объясняло его представление о взаимодействии Вальдоров и Храма: последний был представлен в ней очень основательно и навязывал мнение о собственном почти безграничном могуществе. – Попытка избавиться от уровней под Храмом тоже обречена на неудачу, не забывайте. Уно развел руками, признавая свое поражение, и виновато улыбнулся. – Кроме этого, советник, кое-что погружает меня в задумчивость, когда речь заходит о том, что сетью управляет Храм. Уно нахмурился. – В мои полномочия входит в том числе и разрешение на выдачу допусков во внутренние помещения храма. Разные степени, уровни, все остальное. Это скучно, мэтр Уно, жуткая тоска, связанная с изучением личных дел, иногда собеседований, перенастроек и прочего. К моим услугам, разумеется, целый отдел, обеспечивающий техническую сторону задания, но это не значит, что бремя на моей шее уменьшается так уж значительно. Наверняка вы понимаете меня. Уно сочувственно покивал. – Некоторые пункты, – продолжила Брангон, помолчав немного и положив в рот кусочек жареной груши, – я согласую с Храмом. Это случается, к счастью, крайне редко. Все, что касается старших Вальдоров, не относится, к моему глубочайшему облегчению, к сфере моей компетентности, хотя я и в этом случае обеспечиваю функционирование их пропусков. Она сделала непонятный жест рукой — обвела овал в воздухе, словно указывая: вот это все и многое сверх того, о чем я говорю сейчас только по моей великой щедрости, а в качестве ответной услуги потребую молчать. Возможно, что-то еще, но разговор не углубился настолько, чтобы заикаться о чем-то помимо этого, тем более Брангон наверняка собиралась рассказывать дальше. – Протоколы перемещений абсолютно стандартны, находятся исключительно в нашем ведении, вообще храмовая инфраструктура обеспечивает нечто совершенно особенное, затрагивающее куда более глубинные слои. И Небеса с ними, слава высшим силам, что я не имею никакого отношения еще и к той стороне. – Брангон цепко посмотрела на него, криво усмехнулась и, не сводя взгляда, пояснила: – За всю мою солидную карьеру в гвардии мне совсем недавно довелось побывать в месте, в котором Храм обеспечивает безопасность сети. Словно она знала, что и Уно было об этом известно, пусть и не было ни малейшего основания опасаться этого. Едва ли Брангон даже подозревала, что среди его знакомых есть кто-то из техников Храма, тем более знавший о посещении Константа. Уно нахмурился и подался вперед: – Вот как? – Забавная история, советник. Константу взбрело в голову узнать, что за сеть и как она действует. Храм совершено непонятно почему не смог ему отказать. Странно не столько то, что император проявил интерес к этой стороне дела, но и то, что Храм не смог отказать. Уно откинулся назад. После долгих раздумий он решил уточнить: – И, как вы полагаете, удивительным было далеко не тот факт, что Храм не желал пускать постороннего человека, а кому именно он не смог воспротивиться? Брангон кивнула. – Сам по себе интерес Константа не слишком удивляет, учитывая возраст, крайне ограниченный опыт и круг общения. Удивляет другое, советник. Откуда Констант узнал о этих помещениях, если в его образовательную программу, к примеру, такие детали не входят совершенно, а Храм так и вообще предпочитает молчать. Как именно Констант смог добиться этой возможности, хотя Храм даже не притворяется, что относится к его мнению с самым ничтожным уважением. Что вообще считает, что у него есть мнение. Или мне следует говорить об этом в прошлом времени. – Мы снова возвращаемся к Константу, полковник. Не к Храму. Брангон пожала плечами. – Как далеко вы продвинулись в расследовании? – спросила она. Вопрос не удивил Уно, правда, составить ответ на него, который удовлетворил бы обе стороны, оказывалось непросто. Молчать слишком долго не удалось: Брангон насмешливо прищурилась, давая понять, что и эту паузу можно расценить как ответ. Совсем не в пользу Уно, даже если сделать скидки на сложность, запутанность и прочие смягчающие обстоятельства. – Достаточно далеко, чтобы с уверенностью заявить примерно то же, на что вы намекали пару минут назад, полковник, – усмехнувшись, ответил Уно. – Какие бы гипотезы мы ни пытались выстроить, но полностью убрать из них Константа не получается. Наверное, я не прозвучу слишком самоуверенно, если скажу, что речь идет не об императоре как функции и не о Константе как личности. Речь идет о вполне конкретном человеке с этими двумя характеристиками. Вас же не интересует, каким именно образом мы пришли именно к этому выводу? Брангон откинулась назад. Она посмотрела на бокал, едва заметно поморщилась и сложила на груди руки. – Если честно, интересует, – призналась она. Уно вздохнул и покачал головой: – Полковник Брангон… Она потерла лицо обеими руками. – Хотя бы для того, чтобы мне разуверить себя в том, что я не схожу с ума. Я говорила ранее, что обращение Константа с сетью кажется мне, имеющей один из высших доступов в сети, крайне необычным. Так вот, советник. Оно невероятно. Невозможно, если честно. Такого не может быть, если честно. По большому счету, за разъяснениями следовало бы обращаться в Храм, но… – Брангон выразительно скривилась. Уно издал очень тихий смешок — понимающий, одобряющий. Она быстро взглянула на него, не без благодарности, снова скрестила руки на груди и начала рассказывать. Уно почти не удивился: Констант обращается с сетью, как он, Уно, со своим авто. Он способен, очевидно, не только открыть или запереть любую дверь так, что перекрыть это пожелание не способен никто, как бы ни старались; он может получить доступ и удаленно, способен пользоваться любыми схемами и планами по собственному усмотрению. Константу нужно, очевидно, простое усилие воли, чтобы изменить картинку, которая передается по сети. При этом, по наблюдениям Брангон, его никто не учил, едва ли кто-то удосужился даже сообщать о тех же помещениях, расположенных под дворцом и ниже где-то через каждые четыреста метров, которые, очевидно, отданы в распоряжение Храму и используются для контроля и управления сетью. Уно донельзя заинтересовался ее рассказом о разговоре Константа и Эмирана, во время которого первый очень ловко создал вокруг себя обстановку, совершенно отличную от того места, где пребывал, а второй не мог поверить, что его пытаются ввести в заблуждение, но и не верить не мог, потому что Констант уже предоставил очень много причин для этого. – Я пытаюсь дать всему происходящему какое-то объяснение, советник, но не нахожу. Навскидку, чтобы подготовить фальсификацию такого уровня, требуются огромные мощности и очень проворные операторы. Очень. С опытом, с очень детальными знаниями и о том, как убирать следы. И даже в таком случае им нужно время, которого у сопляка просто не было. Брангон шумно вздохнула и обреченно опустила голову. – Скажите, полковник, а это совмещение что из себя представляло? Его изображение встраивалось на трансляцию из кабинета, или вокруг него заново создавалось изображение кабинета? Она долго смотрела на Уно с приоткрытым ртом. После недолгих размышлений призналась: – Скорее второе. – И вопросительно уставилась в ожидании пояснений. – Очевидно, принц застал его врасплох, и он ухватился за первое, до чего смог додуматься. Активировать трансляцию из кабинета и встроить себя в нее было бы проще, возможно, экономнее, подозреваю, что и подделку определить было бы труднее. Но для этого нужно немного опыта, спокойная обстановка и немного времени. Еще наблюдательность, чтобы воссоздать и артефакты вроде теней и всего такого. – То есть… – Брангон посидела немного с прикрытыми глазами. – То есть ни я, ни мои эксперты не сходим с ума, а всего лишь сталкиваемся со сверхъестественными способностями императора. Теперь молчал Уно. Ему очень не нравилась эта формулировка: «сверхъестественные способности». Словно Констант обнаружил в себе талант к фальсификациям, внезапно проснувшийся от непонятной угрозы, огромный настолько, что объяснить его в привычными словами невозможно, поэтому – «сверхъестественные». – Позвольте задать вам еще один вопрос, полковник. – Уно потер подбородок и посмотрел на Брангон. Та кивнула. – Насколько велика в гвардии лояльность к императору? Брангон заметно посуровела: – Вы желаете обвинить нас в чем-то конкретном? Уно усмехнулся. – Ваши лейтенанты, например. Улард и Леклар. Были молоды, горячи. Уже кое-чему научились в искусстве составления рапортов, не слишком поднаторели в умении читать между строк и разбирались во внутридворцовой жизни куда меньше, чем следовало бы. Они служили чуть больше пяти лет, и на непомерные амбиции, без которых в гвардии делать нечего, накладывалась еще и самоуверенность. Так? Брангон кивнула с явной неохотой. Уно продолжил: – Им пришлось приносить присягу человеку, непримечательному ничем, кроме несчастья родиться в определенной семье. Еще и во дворце наверняка ходят самые разные суждения о Константе. Очень сложно удержаться и не добавить свое. Брангон смотрела на него с явным недоверием, затем покачала головой и потянулась за бокалом. – Что за чушь вы несете, советник, – пробормотала она, отпив внушительный глоток. – Гвардия предана императору и Вальдорану, приносила присягу, и каждый из нас готов служить ему всем существом. – Но злословить о ком-то можно, оставаясь верным слугой, полковник. По большому счету, чем дольше мы с вами остаемся верными слугами, тем больше у нас появляется оснований для злословий. – Уно усмехнулся и поднял свой бокал. – Так что там с вашими лейтенантами? Замечали вы за ними что-то в этом роде? Брангон мрачно посмотрела на него и кивнула. Уно молчал, улыбался и ждал. Она неохотно призналась в том, что сама была свидетелем и от других слышала о нескольких разговорах, в которых оба лейтенанта отзывались о Константе очень неодобрительно. – И это стало причиной их смерти? – недоуменно спросила она. – Не знаю. Подозреваю, что именно это стало поводом. Звучит глупо и совершенно неправдоподобно, но иных объяснений у меня нет. Она поморщилась. – И снова Констант. Уно поднял брови. – Снова, – охотно согласился он. – Без него не обходится ни одна гипотеза. Но прошу вас, полковник, не пытайтесь уставноить слишком четкие связи, это может ввести в заблуждение. – А листовки откуда взялись? – глухо спросила Брангон. – Совершенно чужеродный артефакт, вы тоже так считаете? – Уно посмотрел на нее, дождался кивка и беззвучно ответил: – Не знаю. – Следует ли мне понимать ваши слова таким образом, что Констант может непроизвольно совершить нечто… – Брангон развела руки. – Нечто в духе непроизвольного изменения законов, по которым существует сеть? – невинно глядя на нее, завершил Уно. – Еще как. Я уверен, что его способности простираются куда дальше того, что вы смогли заметить. – Насколько дальше, советник? Мне не улыбается сталкиваться с неожиданностями, способными поставить крест на моей возможности достойно исполнять служебные обязанности. – Небеса только знают ответ, – мягко улыбнувшись, ответил Уно. Брангон подняла было брови в насмешке, но Уно отказывался разделять ее сомнения. Она помрачнела. Еще немного они поговорили о том, как именно можно устанавливать «интеграции» вроде той, которая обеспокоила Брангон и Эмирана. Затем Уно в знак благодарности рассказал ей немного о том, что именно вынужден привлекать для расследования: как взаимодействовали Вальдоры и Храм, когда страна только начинала существовать, а от Башни даже основание не было заложено. Он упомянул о магии — просто чтобы посмотреть на ее реакцию. Брангон, к его удивлению и какому-то почти детскому удовлетворению не хмыкнула, не начала разубеждать или оспаривать. – Храм старательно избегает любых упоминаний о каких угодно мистических проявлениях воли Небес, – согласно подхватила она. – Моя бабка из-под Миллийского хребта, я пару раз была в гостях у ее сестры. На самом юге Адальрана, на высоте добрых полукилометра ее селение было. Пара дюжин домов, фермы и совсем небольшая фабрика по переработке молока. В этом селении очень любили забавные ритуалы. – В Храме тоже любят забавные ритуалы, полковник. И очень не любят показывать их посторонним, – усмехнулся Уно. Ночь почти ничем не отличалась от дня в Вальдери: город шумел, гудел, переливался миллионами огней; моросил все тот же противный дождь или сгущался-рассеивался неизменный туман. Возможно, чуть светлее становилось утром, чтобы едва уловимо потемнеть к вечеру. Кое-что менялось, впрочем: то, чем занимались люди. Днем большинство по-прежнему работало, вечером и ночью — искало развлечений, благо и для первого, и для второго Вальдери подходил лучше многих других городов. Чего только не находилось в Вальдери: театры на самый разных вкус, клубы, в которых можно было развлечься тысячами разных способов; концерты, выставки, рестораны, что угодно еще. Кварталы различались, разумеется: в той же Башне можно было отправиться как в ресторан (вроде того, в котором ужинали Хельма Брангон и Талуин Уно или еще в пару десятков других), так и в театр — их тоже насчитывалось около дюжины. Констант только вернулся с очередного государственного ужина, на котором, помимо советников и Эмирана, присутствовали послы шести стран и их помощники, «представители гражданского общества», то есть люди, обладавшие внушительным состоянием, позволявшим им выкупить место рядом с членами совета, и еще несколько людей, чьим единственным капиталом была известность. Ужин прошел почти неутомительно, тем более от Константа требовалось всего ничего: сидеть, по возможности величественно, молчать, по возможности многозначительно, и делать вид, что слушаешь; обращать внимание на происходящее не было никакой необходимости: по знаку от мэтрессы Балори можно было одобрительно кивать или поднимать бокал в знак благодарности, а в конце ужина подняться для благодарственной речи. После этого — уйти неторопливо, не без достоинства, надеясь, что никто, особенно алгоритмы, ведущие наблюдение за происходящим, не отметят чего-нибудь особенного, непонятного в его пульсе или температуре тела. Констант смог удрать с достоинством, добраться до своих комнат без особых происшествий и скрыться в спальне почти сразу: из его камердинеров никто не рискнул что-то произнести, очевидно, выражение его лица не располагало к фривольностям. Избавившись от мундира, сбросив туфли, Констант опустился в кресло. Главный экран начал трансляцию какого-то вечернего шоу: что-то о бесхитростной девочке, желавшей успеха в Вальдери — глупейший сюжет и очень приличные музыкальные номера. Девочка чем-то напоминала Теодору: была невысока, светлокожа, русоволоса, чуть полна. Она увлекалась всем подряд, была талантлива почти во всем, бесхитростна до глупости, и при этом ей улыбался успех. Констант не отказался бы от чашки чая и чего-нибудь сдобного, но для этого следовало либо обратиться к Оллерику, либо хотя бы отдать команду автолакею, а шевелиться не хотелось. Все же Оллерик дал о себе знать. Попытался связаться с ним. В правом нижнем углу главного экрана высветилось изображение: Оллерик стоял с почтительно склоненной головой. Констант подумал, что было бы так здорово, если бы дверь открылась, и закрыл глаза. Оллерик посмотрел на экран-интерфейс, увидел сигнал и открыл дверь. – Ваше величество? – робко окликнул он. Констант встрепенулся, открыл глаза, потряс головой. – Что-то случилось? – Ваша супруга желает узнать, можете ли вы уделить ей немного вашего времени, – глубоко склонившись, ответил Оллерик. – Что ей нужно? – не особо дружелюбно спросил Констант. Оллерик осуждающе уставился на него: откуда бы ему знать, зачем ему интересоваться. Более того, если ее величество нуждается во встрече, так отчего бы Константу не выяснить это непосредственно у нее. Констант махнул ему рукой: проводи, что ли. Тяжело вздохнув, он встал и всунул ноги в опостылевшие туфли. Мундир надевать не стал — Теодора уже неоднократно имела удовольствие видеть его в куда более интимном виде. Свет зажегся чуть ярче, шоу на экране продолжалось, Констант выпрямился, сцепил руки за спиной. Теодора вошла, покосилась за спину, где маячил Оллерик, дожидаясь распоряжений. – Доброй ночи, дорогая супруга, – с каменным лицом приветствовал ее Констант. Она поклонилась. – Доброй ночи, дорогой супруг. Благодарю вас за возможность увидеться с вами. Констант скупо улыбнулся. – Хорошо ли прошел ужин? – спросила Теодора, поднимая на него печальные оленьи глаза. – Он не затянулся, дорогая Теодора. Это, пожалуй, было единственным его достоинством. Как прошел ваш вечер? Теодора сцепила руки перед собой еще сильней и сделала шаг. – Дорогой Констант, вы несколько раз изъявляли желание побывать на премьере какого-нибудь спектакля. Которому я покровительствую, или в театре, чью труппу я поддерживаю. – Она посмотрела на него беспомощно и вздохнула — едва заметно, но упустить это было непросто. Ее грудь, замечательно обрамленная темно-синим бархатным жакетом, служившая превосходным основанием для изумрудного колье, соблазнительно качнулась. Констант не смог не уставиться на нее. Обнадеженная Теодора продолжила: – Сегодня состоится премьера очаровательного легкомысленного спектакля, сделанного по мотивам «Долгих ночей». Если помните, дорогой Констант, мы обсуждали ее однажды. Ваша мать затеяла литературный обед, и вы тогда сказали, что находите главных героев прекрасными в своей нелепости. Констант пожал плечами. Возможно, он говорил это, потому что на самом деле читал роман, а мог и придумать что-нибудь на месте, хотя даже не открывал его. – Я поддерживала труппу, костюмы делала совершенно чудесная художница, и музыку писали ребята из очень популярной группы. Генеральная репетиция прошла просто замечательно, – продолжала Теодора, старательно не замечая полнейшего отсутствия интереса: Констант держал губы растянутыми в ничего не значащей улыбке и смотрел куда-то в сторону, всем видом говоря, что мечтает исключительно о нескольких часах в постели. Теодора упрямо продолжила: – Это совсем не длинное представление, и я уверена, что оно понравится. Альту играет Видда Петри, кстати. Вы должны помнить ее, она очень понравилась вам в «Баррасских насмешницах». – Она входит в состав труппы? – поинтересовался Констант, направляясь к автолакею. Коль скоро Теодора не собиралась уходить, а он все равно стоял, то отчего бы не воспользоваться ситуацией. – Нет, но она согласилась заключить контракт на тридцать спектаклей. Возможно, этим дело не ограничится. – Теодора повернула голову вслед за Константом, закрыла глаза, собралась с духом и продолжила: – Она станет достойным украшением чудесного ансамбля, ваше величество, и я смею заверить вас, что спектакль замечательно сделан и прекрасно оформлен. Он несерьезен, и я уверена, что он сможет развлечь вас. Обеспечить отдых после тяжелого и утомительного дня. – Благодарю за заботу о моем отдыхе, дорогая Теодора, – ответил Констант, взял чашку, вернулся в кресло и обмяк. – Коль скоро вы так расхваливаете спектакль, я обязательно посещу его. Обещаю. Но по здравом размышлении я предпочел бы не появляться на премьере так неожиданно. Не желаю отвлекать внимание от заслужившей его куда более труппы. Тем более я уверен, они готовились далеко не к тому, чтобы делить внимание публики с кем угодно еще. Кроме, разумеется, вас, дорогая Теодора, оказавшей им всяческую поддержку. Я уверен, вам составят компанию. Теодора подошла к нему, опустилась на пол рядом и положила руки ему на колени. – Дорогой супруг, я действительно поддерживала этих восхитительных людей в их созидании и я была бы счастлива разделить их успех с вами, – проворковала она. Констант долго смотрел на нее. Его губы время от времени сжимались чуть плотнее, и невозможно было понять, то ли он злится, то ли сдерживает усмешку. – Я буду счастлив разделить с вами пару приятных часов, не тяготясь необходимостью делить их еще и с битком набитым залом. Право, дорогая Теодора, я уже настроился на тихую и скучную ночь. Но я буду только рад, если вы сможете достойно развлечься в приятном обществе. – И Констант, улыбнувшись Теодоре немного виновато, снял ее руки с колена и прижал их к ее груди. Она усмехнулась, схватила его за запястье и легко прижалась губами к нему. – Я уже жду с нетерпением этого момента, – тихо прошептала она. То ли печально, то ли с угрозой — сложно было понять. Она поднялась и поклонилась ему. – Спокойной ночи, ваше величество. – Спокойной ночи, дорогая супруга, – рассеянно отозвался Констант, сонно моргнул. Кажется, он едва удержался, чтобы не зевнуть. Теодора сделала несколько шагов назад, глядя на него, но Констант сидел с прикрытыми глазами, то ли наслаждаясь ароматом чая, то ли борясь с дремотой. Она развернулась к двери, потянулась было к экрану-интерфейсу и медленно отвела руку: на экране уже светился знак верификации. Теодора покосилась себе за спину, но повернуться не осмелилась. Она вышла, кивнула Оллерику и пошла к выходу. Зельда Леанон тихо спросила ее в лифте несколько минут спустя: – Все ли в порядке, ваше величество? Теодора была погружена в задумчивость все это время. Она вышла из комнат Константа, последовала за гвардейцами к лифту, держа голову высоко поднятой, но взгляд опущенным, и когда они спускались, тоже ограничивалась кивками или натянутыми улыбками, когда к ней обращались. Вопрос Леанон вывел ее из оцепенения — или чуть оживил; Теодора слабо улыбнулась и пожала плечами. Она ответила на ревадийском наречии, едва шевеля губами: – Я очень рассчитываю, что спектакль ждет успех. Иначе я окажусь в незавидном положении. Леанон — высокая, худая женщина, одетая в узкие черные брюки, в черную куртку со шнуровкой вместо швов, надетую поверх прозрачной белой блузы, обутая в высокие сапоги из черного бархата, коротко стриженная, ярко, вызывающе накрашенная — резко выпрямилась, глядя на Теодору со смесью гнева, ревности и испуга. Теодора не заметила, а скорее ощутила, что гвардейцы, стоявшие к ней ближе всего, покосились в ее сторону. Едва ли посторонний смог бы заметить что-то на их лицах: каменные физиономии были отличительным признаком гвардии, и Зельда Леанон очень любила злословить на эту тему. А уж как она любила черкать карикатуры на звено, приставленное охранять Теодору, когда сама Леанон находилась рядом, благо сами эти физиономии способствовали тому, чтобы упрощать черты лица до грубых линий, расположенных строго вертикально и горизонтально. Вот только Теодора очень хорошо понимала, что только слепой мог заметить, что она неожиданно для всех решила заглянуть к Константу, а вышла от него, во-первых, очень скоро, а во-вторых, с явно испортившимся настроением, что не могло не подтолкнуть мысли во вполне определенном направлении: поссорились, например; желания Теодоры внезапно начали значить так мало для Константа, что он не удосужился даже занять чуть больше времени, чтобы смягчить и объяснить отказ; что-то еще, равно невыгодное для нее. И после этого говорить на ревадийском значило добавить еще одну позицию в столбике «против». Теодора допускала также, что среди гвардейцев будет как минимум один, понимающий ее родное наречие, но вдобавок к этому их переговоры будут записаны, а потом расшифрованы, иными словами, смысла в ее с Зельдой уловках не было никакого. Она вздохнула и продолжила на вальдорском: – Констант был утомлен. День оказался… неожиданно насыщенным. – Пожав плечами, поправив наручный экран, посверлив немного грудь капитана Кральм, возглавлявшей звено (поднимать взгляд выше Теодора не рисковала — очень выразительными бывали глаза Кральм, не всегда удавалось сохранять спокойствие, когда в них мерцала издевка), Теодора продолжила: – Мне бы все же очень хотелось, чтобы он смог лично убедиться, что бой мэтра Астирна за Видду Петри стоил результата. Она посмотрела на Леанон и прищурилась. Та чуть приподняла брови, давая понять, что поняла ее нежелание говорить на ревадийском: слишком много внимания привлекало. Все же Теодора ощутила кожей, что гвардейцы, по крайней мере, половина из них, не то чтобы обменялись взглядами — нет, у них не возникло нужды; но кто-то чуть искривил губы в ухмылке, зная, что на него смотрят товарищи, другой затаил дыхание, предварительно набрав полную грудь воздуха, кто-то просто закатил глаза. – Он обещал побывать на следующем представлении. Наверное, в этом даже больше смысла, – задумчиво добавила Теодора. – Петри хороша в ночь премьеры, но в полную силу разворачивается на второй дюжине. Она прикрыла глаза и перевела дыхание. – Несколько спектаклей у вас определенно есть в запасе, ваше величество, – подтвердила Леанон и мстительно покосилась в сторону капитана Кральм. Она привалилась к стене рядом со скамьей, на которой сидела Теодора. – Возможно, божественная Видда сформирует свое мнение и по поводу костюма. До этого она была несколько обтекаема. Совершенно непривычно. Леанон украдкой коснулась плеча Теодоры. Когда та недовольно посмотрела на нее, Леанон подмигнула. Теодора не сдержалась, улыбнулась. Плотно накрывали Вальдоран тучи под Семью Небесами. Как бы ярко ни светили уличные фонари, случались ночи, в которые самые яростные их усилия не могли разогнать туман, устанавливавшийся в Вальдоране. Сырой воздух мог в считанные минуты пропитать влагой любую одежду; сырость собиралась в капли на коже, из-за нее намокали и тяжелели волосы. Счастьем было, что граждане Вальдорана, а конкретнее Вальдери проводили совсем немного времени вне стен домов. Рождались где-то на окраине, учились, начинали работать, проводя сутки за сутками в учебных центрах; кому-то везло найти работу в каком-нибудь комплексе побольше, где и квартирку можно снять, и все услуги неподалеку. В привилегированном положении оказывались люди вроде Теодоры, жившие в огромных, просторных помещениях, наслаждавшиеся лучшим обслуживанием, имевшие выбор. Ревадия, небольшая страна на севере, отличалась от Вальдорана во многом, не в последнюю очередь и архитектурой. Возможности строить такие огромные здания, являвшиеся, по сути, небольшими городами, в Ревадии не было: нет нужды, недостаточно средств, поэтому Теодора многократно сталкивалась с мерзкой погодой — в Ревадии к вечно затянутым тучами небесам, к вечным осадкам добавлялся еще и пронизывающий холод, и сильный ветер с океана. Все же находилось нечто очаровательное в том, чтобы время от времени проводить время на берегу моря, подставлять лицо ветру, заигрывать со стихией, особенно если знать, что в любое время можешь спрятаться в павильоне от хлещущего дождя, пронизывающего ветра и пробирающего до костей тумана. Теодора время от времени вздыхала, вспоминая о таких праздниках, если, разумеется, рядом с ней находился кто-то, желавший слушать. Зельда Леанон охотно рисовала картины со стихией — кто-то побеждал ее, кто-то терпел сокрушительное поражение, привычные сюжеты. Картины были неплохи, учитывая покровителя, хорошо продавались, учитывая любовь Зельды Леанон к публичным актам благотворительности, часто граничившим со скандалом, ее клиенты расставались со внушительными суммами куда легче. По большому счету, этим любовь к родине у них обеих ограничивалась. Теодора не скрывала, что роскошные розовые сады, которые создавали искуснейшие мастера по вдохновению Авеники и из казны Константа, были милы ее сердцу. Любви к ним способствовало и освещение — истинный шедевр в Башне, уже бывшей одним из величайших чудес, созданных человеком; инженеры заявляли, что освещение почти полностью воссоздает солнечный свет — нечто, подтверждавшееся длиннейшими расчетами, анализами и тестами, но едва ли доказываемое простым сравнением с самим солнцем: оно давно и надежно пряталось за плотными тучами. В любом случае, Теодору устраивала жизнь в Башне и совершенно не тянуло даже в краткосрочную вылазку в Ревадию. И, кроме того, едва ли в ее бывшей родине была возможность посещать театры — как этот, например, располагаться со всевозможными удобствами в ложе, принадлежавшей Константу, и купаться в овациях зала. – Наверное, он был прав, – пробормотала Теодора немного позже, когда свет в зале погас, когда на сцене началось действие и самую малость поднялось настроение. Зельда подалась к ней. – Он не хотел лишать труппу премьеры. Якобы. – Теодора пожала печами. – Может, и прав. Зельда утешающе погладила ее по плечу. Сдержалась. Ничего не сказала. А где-то не далеко и не близко, не в этом времени и совершенно другой вселенной, в ином мире, укрытом Семью Небесами — теми же или другими, едва ли будет открыто человеку, – Теодора Ревадион, супруга Константа Вальдора, сидела в павильоне на посадочной площадке на одном из высших уровней Седьмого круга. Ослепительно светило солнце, отчего еще более глубокой казалась небесная синева; облака едва угадывались где-то у горизонта, и даже ветер дул немного слабее привычного. Теодора куталась в тяжелый плащ; кожу легко покалывало от обилия плетений — несмотря на три года в Вальдоране, не получалось привыкнуть к легкости, с которой в нем пользовались магией. По простейшему поводу и для решения сложнейших задач применялась она; кто-то злословил, что инженеры Вальдорана ленивы настолько, что не желают совершенно придумывать новую технику, а обвешивают старую плетениями, чтобы она работала как можно дольше; кто-то, напротив, заявлял, что эти магтехники тщеславны до такой степени, что старательно достигают очевиднейшей цели самыми мудреными способами. Как бы там ни было, в распоряжении Теодоры был этот чудесный плащ, защищавший от жуткого мороза — на высоте десяти верст он жег очень мощно, способен был превратить человека в ледяную статую в считанные минуты. Ее руки согревались в замечательных перчатках, неожиданно тонких, но надежных, и эту пару Теодора носила с особой гордостью, потому что Констант лично вплетал в них магию, и их тепло казалось ей каким-то особенным — нежным, заботливым, невероятно надежным. Павильон был закрыт со всех сторон, в нем стояла жаровня, Теодору сопровождали три фрейлины и полдюжины гвардейцев; в большем количестве сопровождающих смысла не было, потому что этой площадкой в любом случае пользовались только приближенные Вальдоров, отчего ее внешняя охрана была если не совершенна, то близка к этому. Стены павильона были прозрачны, а сам он располагался близко к краю, достаточно для того, чтобы наблюдать за милыми, возможными, наверное, только в Высоком городе, ведь нигде под этими Семью Небесами не существовало строения выше, и ни одна гора не дотягивала даже до шестого круга. Эта площадка была обустроена рядом со стойлами с ящерами — Эмирановым и другими; Констант, к несказанному облегчению Теодоры, не особо стремился обучиться этому искусству, хотя кто-то однажды сказал в ее присутствии (Нина Вальдор это была?), что у кого-кого, а у Константа ящер был бы самым невероятным чудовищем, с которым ничто и никогда не сравнилось бы по скорости и мощи. Впрочем, Теодора решилась на эту вылазку не только для того, чтобы полюбоваться рассветом. И даже искусство, с которым Эмиран управлял своим ящером — огромной, сытой, лоснящейся тварью со страшной пастью и гнусным, ехидным прищуром желтых глаз — не было причиной, привлекшей ее на край круга. Зельда Леанон, ее давний, очень близкий друг, сопровождавшая Теодору уже который год, последовавшая за ней в Вальдоран, чтобы помочь обосноваться, сгладить тоску по дому и по прочим, возможно, куда более важным причинам, тоже увлеклась этим опасным искусством — полетами на ящерах. Ей шло, не могла не признать Теодора; это увлечение вдохновляло ее невероятно, и серии эскизов — ящеры, слуги, приставленные следить за ними, пилоты. Эмиран тоже был в числе героев, Зельда осторожно льстила ему, старательно не замечала оплошностей, приукрашала успехи; замечал это Эмиран или благоразумно оставался слеп к ее лести, но относился куда благосклоннее, даже рекомендовал ее работы. Более того, несколько раз Эмиран даже снизошел до советов Зельде, которыми та охотно пользовалась. Пока Зельда отправлялась в полеты только с инструктором. Пока неясно было, сможет ли она вообще совершать самостоятельные полеты: для этого все же нужна была не только способность к пилотированию, но и умение обращаться с магией. Кто-то говорил, что этому может научиться даже черствый ревадиец, кто-то сомневался, что человек, выросший в обществе, в котором магией пренебрегали, может во взрослом возрасте постичь это мастерство. Теодора избегала этих разговоров, не в последнюю очередь потому, что ненавидела эту проклятую магию. При этом ящеры тянулись к ней к огромной зависти Зельды Леанон. Как бы там ни было, Теодоре доставляло удовольствие наблюдать за тем, как резвится Зельда Леанон, развлекало, отвлекало от дурных мыслей, которых в ее голове роилось с каждым днем все больше.