Враг коленопреклоненный-2

Теодора коснулась оправы очков, и стекла потемнели: круг чуть сдвинулся, так что солнце светило прямо в лицо. В павильоне стало заметно теплее — то ли казалось, то ли и правда солнечные лучи так быстро согревали. Фрейлины возбужденно обсуждали технику полета, спорили, обращались к гвардейцам, требуя, чтобы те выступали в качестве третейских судей. Гвардейцы отвечали односложно, с подчеркнутым почтением, из-за которого только глухому удалось бы не истолковать их ответы иначе, нежели: «Оставьте меня в покое, светлейшая дама!» Теодоре с трудом удавалось не ухмыляться, когда она прислушивалась к их болтовне; но это настроение растворялось в унынии, властвовавшем над нею — в последнее время все сильнее. Она не была уверена, что за ее спиной не обсуждают то же обстоятельство, лишавшее ее радости, удручавшее и угнетавшее — скорее всего злословили, еще как. Пока, впрочем, никто не осмеливался заявлять Теодоре нечто неприятное в лицо: Констант обращался к ней с подчеркнутым почтением, требовал, чтобы она находилась рядом во время многих мероприятий, слуги шептались, что она часто проводит у него ночи, или он у нее. Любые попытки как-то проигнорировать, оттеснить в сторону Теодору как-то очень скоро становились известны Константу, и он тут же реагировал, иногда — со мстительной настойчивостью. К счастью то ли для Вальдорана, то ли для Высокого города, то ли для одной-единственной персоны Теодора не стремилась утвердиться во властных цепях, а ограничивалась приятными, необременительными мероприятиями. Их, впрочем, тоже умудрялись обставлять как нечто государственно важное: сама возможность выступить рядом с Теодорой, женой Константа, императрицей, будущей матерью наследника, многими расценивалась как великая честь, за которую и заплатить соглашались очень внушительные суммы, даже если речь шла о мелочи вроде премьеры спектакля. При этом тщательно следили, разумеется, и за отношениями Теодоры и той самой одной-единственной персоны, чьи симпатии вполне могли разрушить ее влияние при дворе — потенциально значительное, на самом деле не очень ощущаемое. Авеника все так же предпочитала свои комнаты прочим мероприятиям, очень редко покидала их — все больше для того, чтобы поддержать Теодору, наставить ее собственным примером (как заявляли приближенные Константа) или, как раз наоборот, чтобы не пропустить момент, когда Теодора осмелится стать успешной по собственному решению и в своем праве (как предполагали злословы). Наверное, последнее — многократно возросшее значение Теодоры — осуществилось бы само собой, узнай все во дворце, что она носит ребенка. Та же Авеника изначально стремилась к утверждению собственного влияния, для чего еще до обручения с Арианом начала обзаводиться знакомствами, обязывать и обязываться, следила за каждым шагом наиболее выдающихся фигур рядом с Арианом, с аптекарской дотошностью изучала, кто из куда менее заметных, но предположительно влиятельных обладает какими пристрастиями и убеждениями. Это пригождалось ей, помогало совершать удачные шаги (удача частенько принимала ее сторону), избегать неверных (а с верными получалось куда реже, чем вынужденно признавала сама Авеника, бесконечно убежденная в своем успехе), но все же ей приходилось признавать снова и снова: люди, которых она начинала считать верными союзниками, не спешили делиться с ней тайнами, посвящать в какие-то тайные игры; решения принимались далеко не так, как она предлагала, либо ее очень ловко вообще исключали из их обсуждения; даже в мелочах вроде организации ужина ее обходили очень ловко. Первые два года брака на нее все же оглядывались с опаской, словно опасались подвоха, потом — недоверие, нежелание принимать в расчет Авенику становилось все более открытым, никто и не думал скрывать, что не приемлет ее, чужестранку, жаждавшую утвердиться в Вальдоране. И только рождение Константа изменило это. Более того, оно вознесло ее на высоту, о существовании которой Авеника не догадывалась. Наверное, роди она второго ребенка, успех ее был бы бесспорен, но Небеса не стремились даровать ей еще и эту благодать. Не то чтобы она — или Ариан — так уж стремились к этому, по правде говоря; Ариан никогда не находил ее безоговорочно привлекательной, Авеника не считала его вожделеннейшим из мужчин, но оба они находили что-то приятное в совместно проводимых ночах и предохраняться не пытались — к счастью для обеих сторон, без последствий. Немного иначе складывалось отношение с Теодорой. Пусть она не желала для себя оказаться в центре воздействия самых разных сил, но на нее в любом случае обращали внимание, ее мнением интересовались, ее общества жаждали. Не из-за нее самой: в считанные месяцы Констант превратился из скованного, погруженного в себя юноши в уверенного, решительного, иногда чрезмерно предприимчивого молодого человека. Ему еще взрослеть и взрослеть, и это даже самые яростные сторонники Константа не отрицали, но одно становилось бесспорным: любое действие совершалось с оглядкой на него. За тем, на кого обращено внимание Константа, следили очень внимательно, чтобы затем обратить его симпатию на себя; разумеется, когда стало ясно, что Теодора играет очень важную роль в его жизни, усилия по обретению ее благосклонности заметно усилились. Теодоре позволялось многое, в том числе и участвовать в совершенно незначительных затеях, интересоваться вещами, никакого отношения к государственным делам не имеющими; более того, в ее предпочтениях пытались распознать настроения Константа, как бы глупо это ни казалось: если он и Теодора близки, если они правда проводят вместе немало времени, так не значит ли это, что и ее пристрастия оказываются под его влиянием? Ведь он частенько обращался к ней за поддержкой, охотно сопровождал ее на какие-нибудь малозначительные встречи, просил, просил, чтобы она находилась рядом с ним на каких-нибудь утомительных мероприятиях. Констант охотно проводил время с Теодорой, иногда — то ли по легкомыслию, то ли умышленно — допускал в речи оговорки или замечания вроде «да-да, мы говорили об этом с Теодорой»; сами по себе близкие, доверительные отношения супругов не были чем-то особенным, пусть кто-то предпочитал быть сдержанным, иные искали в браке исполнения определенных условий и не стремились выходить за очень скупо очерченные рамки. При этом отношения в любой другой семье не значили так много, не изучались с подобной внимательностью, как Теодоры и Константа — что, ощущали и они оба. Но для Константа это была всего лишь незначительная деталь. Для Теодоры же — еще одно испытание, без которого она предпочла бы обойтись. Снова и снова она подвергалась тщательному изучению, ее спину сверлили многие пары глаз; это дурацкое ощущение — ты входишь, и прекращается шепот, а ему на смену приходит мертвая, тяжелая, многозначительная тишина, так что поневоле начинаешь думать, что именно тебя только что обсуждали; это болезненное любопытство, когда ты не желаешь читать газеты, но не можешь не спрашивать приятельниц подчеркнуто безразличным тоном: «Есть ли что-то любопытное?», – когда застаешь их за чтением, и тебя интересуют далеко не демарши неких банд на границе Вальдорана и Ингорса. Ей бы заниматься чем-то легкомысленным, незначительным, помогать иногда Авенике — вот она-то жаждала действий, требовала встреч, на которых предлагала, что именно Теодоре можно или следовало делать тогда и тогда, а затем браться за какие-нибудь малозначительные и приятные для души и мыслей мероприятия. Поддерживать какой-нибудь необычный спектакль, создавать и поддерживать благотворительную организацию, помогавшую детям из бедных семей учиться в хороших школах. Да мало ли еще — Вальдоран велик, Высокий город содержит, кажется, не менее двадцати уровней жизни, пусть очевидны издалека только семь его кругов, иными словами, Теодора нашла бы себе немало занятий, которым могла отдаться полностью. Особенно когда она родит еще одну голову, на которую когда-то в будущем будет возложен тот проклятый венец, которого касалась и она. Правда, в последнее время Теодоре все сильнее казалось: речь идет не о «когда». Возможно, придется смириться с «если». Она и Констант были молоды, здоровы; оба понимали важность задачи, возложенной на них Небесами, обсуждали — поначалу с робостью, затем с выражением, которое можно назвать сдержанным достоинством, позже — с чем-то, напоминающим обреченность. В последнее время — все реже, впрочем. Наслаждались друг другом, старались доставлять друг другу удовольствие. Впрочем, все реже. Теодора не могла сказать, что дело было в ней: Констант осыпал ее комплиментами, находил ласковые слова для ее внешности, характера, для каждой совместной минуты — очень стеснителен и неловок был в начале брака, слишком ловок стал в последнее время, иногда вызывая раздражение, в конце концов, Теодора не могла не понимать, что за учителя были у него, до нее даже доносились окольными путями их имена. В последнее время — все реже, и это поначалу задевало ее, а сейчас беспокоило. Констант все чаще производил впечатление человека, чрезмерно погруженного в себя, что заставляло Теодору волноваться все сильнее. Самой неприятной в сложившейся ситуации была невозможность решиться и обратиться наконец хотя бы к кому-то за советом. Два ящера взлетели над горизонтом — огромные твари с широченными крыльями. Один взвился еще выше со сложенными крыльями и расправил их, только когда уменьшился едва ли не в полтора раза, а затем начал спускаться вниз, паря, не двигаясь, только немного шевеля хвостом. Второй делал огромный круг, словно чтобы дать возможность зрителям полюбоваться им. Теодора неплохо усвоила уже, что ящеры характерами очень непохожи; пусть они каким-то чудным образом начинают соответствовать магической силе хозяев, но норовом совершенно необязательно уподобляются им. Основная наездница первого, к примеру, была справным, сосредоточенным, надежным работником, с гордостью исполняющим свою службу, но относящимся к ней именно так — как к службе. Ящер же был норовист и горяч и словно наслаждался вниманием, обращенным на него: охотно показывал сноровку, выделывал пируэты чуть рискованней, чем было договорено. Другой — на нем, помимо основного наездника, был и пассажир, и ящер был неожиданно степенным, неторопливым, производил впечатление бесспорно мощного и выносливого, но несколько ленивого создания. И его основной наездник тоже казался спокойным, но был в состоянии вспыхнуть внезапно и дерзить кому угодно, даже Теодоре. А уж Зельде Леанон — часто и с охотой. Второй ящер приземлился на посадочную площадку, сделал несколько быстрых шагов и замер, опустился на землю, распластался, расправил крылья, позволяя наезднику и пассажиру спуститься. Незатейливое действо это вызвало оживление у фрейлин и гвардейцев одновременно — было все же что-то чарующее в этом, в послушности огромной твари хрупкому человеку, значительно обездвиженному комбинезоном и накидкой, тяжелыми сапогами и плотными перчатками, да еще со зрением, ограниченным очками, потому что без маски, шлема и очков провести больше пяти минут на открытом воздухе на этой высоте было невозможно. И Небеса, когда эта тварь приземлялась, опиралась огромными лапами с когтями, способными пробить камень, павильон, расположенный на значительном удалении от места, на которое обычно направляли ящеров для посадки, немного вибрировал — тяжелы были твари, пусть и облегчала их магия, а уж какими устрашающими когтями заканчивались пальцы на их лапах, свидетельствовали внушительные царапины на каменных плитах. Вскоре должен был прибыть еще один ящер — на его спине с наездником была Зельда. Теодора встала, с ней остальные. Она поправила маску, очки, застегнула ворот плаща, пошла к двери. Ящер уже поднялся на лапы, стоял, угрюмо поводя мордой вправо и влево, недовольно шевеля хвостом. Когда Теодора приблизилась, он припал головой к земле, подозрительно косясь на нее. Она подошла к нему — гвардейцы за ее головой дружно затаили дыхание и активировали не один амулет (Теодора не слышала, но очень хорошо ощущала то ли кожей, то ли какой-то иной частью естества, как его там: душой? тонким телом?). А ящер застыл, даже хвостом перестал шевелить. Теодора погладила его — ей для этого даже не пришлось тянуться, потому что ящер опустил голову прямо под ее руку и довольно заурчал. Он устал, но не от груза — жалкие два наездника, велика поклажа, и даже не от трех полетов за последние сутки, а от недостаточной подпитки, что ли. Так, по крайней мере, понимала это Теодора. Рядом с Константом ему было бы куда приятнее, но и она сойдет. Когда Теодора первый раз побывала в стойлах, распорядитель отнесся к ней с огромным подозрением, которое не желал скрывать. Его отношение трудно было не понять: чужеземка, впервые видящая ящеров с крыльями, с огромным трудом понимающая специальные термины, пусть и говорила бегло на вальдорском наречии (том, которое употребляли во дворце, что тоже не добавляло симпатий), следящая с напряжением за тварями, что, в свою очередь, передавалось и им. Впрочем, когда стало ясно, что Теодора не стремится перетянуть на себя все внимание, готова оказывать посильную поддержку и даже полезна — ящеры заметно восстанавливали силы рядом с нею, – с ее любопытством смирились. Сама Теодора отлично понимала, что дальше простого любопытства речи не пойдет, а когда — если? – ее ребенок заинтересуется ящерами, она первая воспротивится этому. Тот первичный ужас по-прежнему охватывал ее, но ощущался далеко не главенствующим в той буре чувств, которая охватывала ее поблизости с ящерами. Они укладывались на землю и охотно подставляли лбы под ее ладонь. Иные ощущались прохладными, какой-то — словно чуть жарче, неприятно при этом, и Теодора гладила его самую малость дольше. Распорядитель охотно рассказывал о самочувствии той или иной твари — оставался вежливым и отстраненным, но время от времени рассыпался в примечательном многословии, и обученная в разных, но в чем-то очень похожих дворцовых традиция Теодора инстинктивно вслушивалась в его слова чуть внимательнее. Где-то по пути к ней присоединилась Зельда Леанон, стала рядом, наклонилась вперед, оказываясь таким образом в поле зрения Теодоры. Она обтерла лицо от пота, волосы были влажными, щеки раскраснелись, глаза возбужденно сверкали. Под мышкой у нее был зажат блокнот, в котором наверняка появится не один эскиз ящеров — или наездников — или земель далеко внизу — или самого города. Теодора повернулась к ней и сдержанно улыбнулась; ответом ей была широкая улыбка Зельды, и дерзкая женщина подмигнула ей. Что-то такое заворочалось в груди Теодоры, отчего заволновался и ящер. Она наклонилась к нему и успокаивающе похлопала по морде. Еще несколько минут, и она шла к подъемникам, благо этот путь можно было проделать по крытым путям, а не выходить на открытое пространство и снова подставляться пронизывающему холоду. Настроение самую малость улучшилось, хотя Теодора не рассчитывала сохранить его во дворце. По пути ей передали записку от Миры Хильденот, что Констант через час охотно составит ей компанию за чаепитием — ответ на письмо, отправленное Теодорой ранним утром. К счастью, то ли у Миры достало такта, то ли он распорядился, но записка была написана на бумаге, которую предпочитал Констант, и об этом знали все. Да еще курьер вручил ее не без демонстративности; кроме того, никто, кроме Зельды, не знал, что это был долгожданный, в общем-то, ответ на письмо, в чьем отношении Теодора не была уверена: стоит ли рисковать, следует ли отправлять, желает ли Констант вообще быть тревожимым, когда вокруг Вальдорана и в нем самом далеко не все спокойно? Теперь можно было подманить к себе одну из фрейлин, негромко отдать распоряжение о том, чтобы в малой гостиной Теодоры был подготовлен завтрак для двоих человек, а не для нее одной и нескольких приятельниц, в расчете на то, что уже через десять минут об этом будут говорить все. А самой подумать, следует ли менять одежду или не придавать слишком много значения этому получасу, который Констант милостиво решил уделить ей, да еще так публично. Сам ли согласился, Мира посоветовала, решил ли, что так нужно поступить по нескольким причинам? Иными словами, беспокойство не унималось, скорее наоборот. Зельда осталась в стойлах к виноватому облегчению Теодоры: не хватало и ее ревность унимать. А день только начинался. Теодора только-только успела переодеться, когда в ее гардеробную зашел Констант. Он огляделся, словно впервые был в этом помещении. Взгляд его избегал Теодору. Обижаться ли или толковать таким образом, что его мысли заняты чем-то куда более значительным, чем донельзя уязвленное самолюбие Теодоры? Она поправила верхнюю пуговицу жакета, проверила браслеты на запястьях, подошла к нему. – Все ли в порядке, супруг мой? – спросила она. Еще два месяца назад она не раздумывая коснулась бы Константа. Он позволял, ничто в Теодоре не противилось такому легкомыслию, сам Констант допускал беспечные жесты, иногда даже искал их, приближался, словно ощущая, когда Теодора намеревается совершить что-то подобным образом несдержанное. Но то — раньше. Сейчас словно запрещало что-то, сковывало руки, допускало мысли, но тут же предостерегало внутри: не сметь. Констант отвернулся, затем все же повернул голову к ней. Взгляд его так и не встретился с Теодорой. Вместо этого Констант посмотрел на зеркало и плотнее сжал губы. – Все в порядке. Вы хотели позавтракать со мной, – сухо ответил он. – Впервые за очень долгое время. И так, чтобы свидетелями этому не была половина двора и несколько дюжин шпионов, – не скрывая желчи, отозвалась Теодора. Констант хмыкнул. Взял ее под локоть. Развернулся к двери. Она открылась. Теодора вздрогнула. В самом этом событии не было ничего значительного: всего лишь еще одно магическое действие. Вот только она была привычна к тому, что даже в Вальдоране, заполненном этой невероятной, непривычной и отчасти чуждой для не-вальдорцев энергией под завязку, все же предпочитали не пользоваться колдовством слишком часто. Или применяли его в строго институционализированных формах: придумывали какие-нибудь чудовищные конструкты вроде дирижаблей либо, чего круче, самого города. В быту любили ухищрения вроде печей, следящих за тем, чтобы каша не подгорала, или окон, пропускавших свет, но никак не холод. Только с дверями не заморачивались, предпочитая открывать их сами или ждать, пока это сделают слуги. Теодора уже успела получить неплохое представление о возможностях Константа, но это простое его действие как-то сразу и мощно всколыхнуло все опасения, которые она не без успеха давила в себе только что. Дверь закрылась за их спинами без того, чтобы Констант обернулся к ней, сделал какое-то движение рукой или что-то вроде этого. Теодора не удержалась, покосилась через плечо на нее. Спрашивать она не рискнула, да и вопросы как-то не складывались в слова. Кроме того, Констант казался погруженным в свои мысли, и Теодора поостереглась: ей не доводилось испытывать его гнева, до нее не доходило и слухов о том, что другие замечали за ним нечто подобное, но отчего-то она слишком остро ощущала его неодобрение. Не взглядом он его выражал — разве что беглым и косым, и никак не словами, но в груди Теодоры сжимался тугой комок, холодели руки и отказывалось подчиняться горло. Возможно, это было не столько ее личным восприятием, сколько могло объясняться иными причинами. Теодора знакомилась с определенными научными работами, в которых очень туманно и витиевато высказывались предположения о тайном, не полностью открываемом даже самому императору влиянии на подданных. Что-то там о магическом воздействии, во что Теодора верила с очень большими оговорками — или пыталась убедить себя в неверии, потому что тот странный брачный ритуал время от времени возвращался к ней в кошмарах. Ощущение венца, непреодолимой силы, исходившее от Константа, видения, нахлынувшие враз и овладевшие ею с невиданной мощью и почти сразу отступившие — все это были очевидные причины, по которым Теодора предпочитала не вспоминать об обручении днем, но иногда ночью оставалась наедине и совершенно беспомощна. Констант же спрашивал: – Как прошло ваше утро? Теодора с трудом подняла на него взгляд, отрываясь от чашки. – Неплохо, ваше величество. Сегодня удивительно ясный день. Но как-то странно называть летом тот ужасный холод, царящий здесь. Констант смотрел на нее, и лицо его не выражало ничего. Глаза казались серыми; то ли свет в комнате, то ли настроение Теодоры играли такую злую шутку, но и старше казался он, и чуждым. Она не в силах была отвести взгляд, словно какое-то наваждение удерживало ее внимание, и при этом ничто не заставляло ее говорить — или не говорить. Теодора предпочла первое, пусть Констант изобразил недоумение. – Я все еще не могу привыкнуть к тому, как невероятно непохожа погода здесь и… на горизонте? Так, кажется? – Она налила себе чая и поставила чайник на дальнюю половину, ближе к Константу, приглашая его налить себе немного напитка. Незначительные привычки Теодоры утвердились в ее комнатах: кофе после обеда, чай — из особой бодрящей смеси и утром, а вечером — успокаивающий, и блюда, которые повара готовили для нее, создавались пусть по традиционным рецептам Вальдорана, но с некоторыми особенностями, свойственными для Ревадии. Получалось любопытно, необычно, привлекательно, становилось модно, потому что Констант считал своим долгом заметить достаточное количество раз, что находит этот подход к кулинарии привлекательным. Он охотно подчинялся ее привычкам, по крайней мере когда завтракал-ужинал с нею и на ее территории. Отчего-то сейчас Теодора ощутила, что Констант то ли не был настроен следовать правилам игры, им же установленным, то ли просто не желал вспоминать их. Он посмотрел на чайник, на нее и натянуто улыбнулся. Тянуться через весь стол — неловко. Констант огляделся, посмотрел на стены, особенно внимательно на правую от нее, напротив окна, и только тогда на чайник. Он едва заметно поморщился. Теодора, казалось ей, не просто могла читать его мысли, а переживала их куда острее, чем собственные. Констант хотел увидеть на стене полотнище, точно воспроизводящее нечто, происходившее в соседней комнате, отдать распоряжение людям, на нем представленным и потребовать, чтобы ему принесли кофе. Она медленно повернула голову к стене и перевела взгляд на Константа. Он — бросил на нее подозрительный взгляд и уставился на чайник. Затем, словно опомнившись, потянулся к чайнику. – Горизонт, да. Но неужели в Ревадии погода менее сурова? – произнес он, изо всех сил стараясь казаться вежливым. Он наливал чай тонкой струйкой, следил за ней с подчеркнутым вниманием. Теодора даже начала готовиться к тому, что из чайника польется кофе — Констант обладает силой, достаточной для каких угодно чудес. Возможно, преобразования подобного рода невозможны и для него, и только это остановило от странного желания выпить именно кофе? Теодора, впрочем, была благодарна ему уже за то, что он не потрудился вызвать слугу и потребовать напитка, который хотел выпить. – Значительно, возлюбленный Констант. Разница в высоте в несколько верст тому причиной. – Теодора растягивала в улыбке мелко дрожавшие губы и старательно смотрела в центр стола. – Я замечала это еще по горам у моря, на их вершинах всегда бывает холоднее и, разумеется, ветренее, чем в долинах. Ваши ученые только подтверждают это и даже приводят расчеты, по которым холод усиливается в определенное количество раз с каждой верстой. Она отважилась на короткий взгляд на Константа: он смотрел на нее. Теодора знала это, так же как и мысли, роившиеся в его голове: что за чушь она несет, чтобы скрыть ее настоящие порывы. – Они ловки как в том, чтобы преподносить незначительные достижения как прорыв десятилетия, так и в том, чтобы скрывать истинную важность открытий, – ровно отозвался Констант. Теодора ухватилась за край стола — все, что она могла придумать. Возьми она что-то вроде вилки или ножа, и приборы слишком заметно завибрируют в ее руках. – Летом в Ревадии так же приятно, как в садах, которые обустроила ваша матушка Авеника, – ответила она, злясь на себя все больше, что ее голос звучал, словно она оправдывалась за проступок, в котором считала себя виноватой. Констант отпил чая. Напиток не понравился ему, но и не был неприятен, почувствовала Теодора. Хлеб не придется по вкусу категорически и яичница покажется безвкусной. Отчего у Константа внезапно изменились пристрастия, Теодора не могла ощутить; при этом ее смутно беспокоила уверенность, что и это ей дано. Понимать человека, обладающего безграничной властью, предоставленной и по уставным документам, и по магическому всевластию, – едва ли привилегия, и Теодора страшилась дня все сильнее. Как бы там ни было, завтрак завершился почти приятно. Теодора рассказала о совсем юной труппе, покровительствовать которой ее уговорили фрейлины; Констант признался, что слышал о ней от кого-то из приятелей и даже собирался посмотреть, что именно они предлагают. Она спросила его о планах на неделю, и Констант очень хорошо понял, что ее не интересовало, что внесено Мирой Хильденот в ежедневник, а что он сам намерен предпринять, и Констант улыбнулся слабо — растерянно и немного смущенно — и признался, что очень хочет попробовать кое-что с картой в зале. – Надеюсь, это никак не отразится на безопасности земель, дарованных вами Небесами для управления, ваше величество, – проворковала Теодора, подаваясь вперед. Констант скользнул взглядом по ее щекам, спустился в декольте — она предусмотрительно позаботилась о его живописности, – немного зарделся и отвернулся. – Все мои мысли исключительно об этом, дорогая Теодора, – буркнул он в ответ и встал. Направился было к двери, но посередине комнаты остановился, вернулся к ней и нагнулся. Теодора ждала, что он поцелует ее. Или придушит. Или отвесит оплеуху. Констант же прижался щекой к ее щеке — глаза его оставались закрытыми при этом. Он словно просил ее о чем-то, извинялся или пытался рассказать. Задержавшись на несколько ударов сердца, он отстранился и вышел. Немного посидев с закрытыми глазами, уняв сердцебиение, Теодора потянулась за чашкой Константа. Она почти ждала, что различит запах кофе. Нет — пахло чаем, который заварили в соответствии с ее просьбой, Теодора даже ощутила легкий укол разочарования. В комнату вошли двое слуг, поклонились и замерли у двери в ожидании распоряжений; Теодора неловко встала и кивком указала на стол. Она ухватилась за спинку стула, чтобы переждать неожиданное головокружение, и потерла лоб, затем вышла. Слуги многозначительно переглянулись за ее спиной. Теодора не видела этого, к ее собственному счастью, потому что настроение ее испортилось окончательно, а придумать, к кому и с какой просьбой обращаться за советом, она не могла. Авеника едва ли способна была понять ее, Зельда Леанон — для нее брак Теодоры был горьким яством, которым ее пичкали насильно, несмотря на всяческие неприятные реакции организма. Кроме того — на что жаловаться? Теодора вышла на террасу и глубоко вздохнула. Воздух был наполнен ароматами самых разных цветов, не только роз, которых в нем росло неимоверное количество. И было тепло, ничто не указывало, что совсем недалеко — едва ли верста отсюда — начиналось открытое всем ветрам и непогодам пространство; было ярко, и этот свет никак не соотносился со знаниями, которые Теодора усвоила еще в первые месяцы своей жизни во дворце и Высоком городе: об этом странном сооружении, функционирующем вопреки здравому смыслу, но удивительно приспособленном для жизни, можно было складывать — и давно уже ходили многочисленные легенды. Теодора подняла голову вверх. Удивительно было, что предки Константа — люди, отличавшиеся самолюбием, все же позволили храму Семи Небес утвердиться выше их в городе. Где-то высоко, по-над зеркалами, устроенными сложнейшим образом, так чтобы солнечный свет освещал уровень, а вечером, когда солнце пряталось за горизонтом, освещались немалые пространства. По-над служебными уровнями с техническими помещениями, о которых Теодора никогда до этого не задумывалась. Храм Семи Небес находился на самом верху Высокого города, а высочайшей его точкой была Хрустальная башня, и как раз колокола, на ней расположенные, то ли на самом деле были слышны, то ли угадывались в вибрациях воздуха, то ли Теодора хотела так думать. Их звон вызывал в памяти ту ночь, в которую Констант и она обручались, когда она то ли добровольно принесла клятву, то ли помимо собственного решения оказалась втянута в какой-то странный обряд. Спустившись вниз по ступенькам, подойдя к розовому кусту, цветшему особенно пышно, Теодора наклонилась к розам и принюхалась. Рядом с ней тут же возникли фрейлины; где-то поодаль маячила и Зельда. Достаточно было обронить два слова, и тут же к услугам Теодоры было размещено кресло рядом с этим кустом, к примеру, или предложена еще какая чушь. Теодора подняла голову вверх еще раз. Она знала, как именно устроено то, что в помещениях можно было называть «потолок», но не могла различить его, а только блеклую голубизну, мало похожую на небо, но не очень отличную от него. Временами, поздней осенью в худо-бедно солнечную погоду небо в Ревадии тоже было таким выцветшим, и погода могла смениться как в сторону нескольких истинно теплых и солнечных часов, так и в шторм — и то и то к сущей радости Теодоры. Здесь же, на высоте десяти с небольшим верст — все неизменно, всегда ясная погода, и это удивляло ее до сих пор. И где-то выше исполнялась очередная строфа круглосуточного храмового цикла, восхвалявшего Небеса. Настроение Теодоры немного улучшилось, ослабилась необходимость переживать чуждые эмоции. Она неторопливо пошла в кабинет, по пути обдумывая, следует ли рискнуть и составить записку сразу Семирогой или попробовать обратиться за поддержкой к кому-то из священников ниже рангом. Что именно она хотела включить в записку, Теодора уже знала. Констант не задумывался о причинах своего дурного настроения и еще меньше о том, как другие воспринимали его. Изредка он ощущал что-то непонятное: рядом с Теодорой особенно, как только что, например: время от времени не хватало воздуха, расплывались и двоились мысли, казалось, что органы чувств то ли отказывают, то ли подводят. Константу казалось к тому же, что он не может узнать помещение, в котором находился — неделю ли, двое суток назад он совершенно определенно видел нечто совершенно иное. Мебель стояла на тех местах, на которых он ожидал ее увидеть, но все же отличалась, даже сидеть на стуле было непривычно. И, кроме того, никогда до этого не было ясно, насколько удобны те движущиеся картины, которые представлялись Константу в его видениях. В зале для совещаний его уже ждали: Эмиран, министр обороны и четыре ее советника, министр иностранных дел и его советники, треть Совета и их помощники. Мира Хильденот поправляла бумагу и перья; как только Констант вошел, она отступила и поклонилась ему. Он приветствовал ее кивком, и Мира передвинулась таким образом, чтобы занять место за его спиной, когда Констант сядет. Эмиран смотрел на него внимательно, отстраненно, почти неприязненно; Констант оглядел стены, желая убедиться, что ничего необычного не увидит и сразу же сожалея о том, что его желание исполнилось, и сел за стол. Эмиран дождался его кивка и опустился в кресло, расправил плечи, чуть передвинул карандаш, все это время не спуская взгляда с Константа. На боковой стене два помощника Миры стояли по обе стороны от высокой доски, на которой была закреплена огромная карта Вальдорана с нанесенными на ней пометками. Эмиран сидел спиною к ней, всем видом показывая, что его совершенно не интересует этот огромный лист: маленький, ничего не значащий жест, рассчитанный скорее всего на Константа — с остальными-то Эмиран уже провел не один час, обсуждая положение на восточных границах. Констант подтянул поближе лист, на котором были указаны пункты для обсуждения. Мэтр Керниан подался вперед и негромко откашлялся. Констант посмотрел на него, и во взгляде читалось нечто, похожее на непонимание, затем словно узнал, кивнул. Эмиран перевел взгляд на повестку этого собрания, лежавшую перед ним. Реакции Константа беспокоили его все больше и больше, и непонятно было, связаны ли они с неожиданным завтраком вместе с Теодорой или имели причиной нечто иное, имеющей причиной нечто в нем самом. Из покоев Теодоры ему не приносили ничего необычного, даже и слова не было о недомоганиях, разве что о неровном ее настроении, что почти не удивляло его. Из покоев Константа до Эмирана не доходило ничего вообще, словно вокруг него была воздвигнута высокая и непроницаемая стена. Никто из слуг и куда в меньшей степени камердинеры были расположены болтать о нем: неплохая характеристика вообще, подтверждающая, что Константа хорошо охраняют и приближенные люди верны ему. Эмиран, впрочем, был бы не прочь убедить хоть кого из них ослабить упрямство и безоговорочную преданность — хотя бы потому, что он не никто Константу, а ближайший родственник, но и неудача не приводила его в отчаяние. Тем более существовало немало других возможностей узнать немного больше о Константе: куда ходит, например, чьи таланты находит особенно очаровательными, куда его сопровождает гвардия. Косвенно можно было установить, что именно занимало голову Константа — это в большей или меньшей степени и с небольшой степенью надежности: например, с кем из правительства Констант общался, обменивался письмами или к кому обращался за информацией. Иногда, впрочем, Констант приводил его в состояние, близкое к оцепенению. Сейчас, например. Он отрешенно смотрел перед собой, пока министр Керниан объяснял, почему настоял на том, чтобы не только присутствовать при встрече совета, но и чтобы помимо него избранные военные точно также могли слушать и говорить. Керниан славился мягкостью речи, убаюкивающей ее правильностью: его монологи можно было рассматривать в учебных пособиях по красноречию — все безупречно правильно, красиво, скучно. Когда Керниану было выгодно, он становился убедителен, информативен, либо, напротив, из его слов не получалось сделать ни малейших выводов. В любом случае, ему внимали сосредоточенно, потому что мэтр Керниан был ловок настолько, чтобы даже в самой своей неинформативной речи время от времени добавлять какие-то слова или обороты, из которых при желании можно было сделать далеко идущие выводы. Керниан объяснял, что ситуация с Миллийскими государствами не только остается напряженной, но и затрагивает в разной мере близлежащие провинции. Население в них с трудом удается переубедить в изменении привычных, «стихийных» отношений, включавших как давние родственные, кумовские и приятельские связи, так и торговые. Добиться какой-то цельной стратегии от Миллийских государств не только сложно, но и затратно, а отправлять туда посла с достойным сопровождением или хотя бы несколько консулов — бессмысленно в принципе, потому что штат должен быть огромен до умопомрачения, а безопасность им обеспечить понадобится как минимум полк. По этой причине проще и дальше полагаться на действия близлежащих провинций. Керниан сделал паузу, и Констант поднял указательный палец, призывая его помолчать подольше. Сам же повернулся к министру обороны: – По какой причине командующий военной частью в Гарвид пересекал границу в компании губернатора? Министр смогла выдержать его взгляд и даже сохранила бесстрастное лицо. Эмирану было почти жалко ее: оказаться застигнутым врасплох таким образом — о как постыдно. На периферии его зрения Керниан сглотнул. Очень понятная реакция, подумал Эмиран: Гарвид присоединен к Вальдорану сравнительно недавно, назначение губернатора — это вечная головная боль, потому что каждый раз приходится выбирать между однозначно преданным Вальдорам и беспомощным против местных лицом и кем-нибудь из местных, не испытывающим безоговорочного уважения к Вальдорам, не желающим безоговорочного влияния Высокого города в своей провинции человеком. Он граничит с Адальраном, а в нем известны группировки, время от времени поднимающие восстания во имя борьбы за независимость. Если как следует потрясти военную разведку, на стол Эмирана лягут имена и связи с бунтарями, отсиживающимися за Миллийским хребтом, если надавить на аналитическую службу Керниана (невинное название, скрывающее учреждение со внушительными разведывательными возможностями), станут известны и сношения с другими провинциями по другую сторону границы. Более того, эти службы не считали зазорным обмениваться информацией и даже участвовали в совместных операциях, хотя Керниан и Гаритир недолюбливали друг друга. Керниан казался Гаритир слишком скользким, невнятным и желающим угодить всем сторонам одновременно, а он, в свою очередь, отзывался о ней как о сухом и способном мыслить только в категориях черное-белое вояке. Но, кажется, былые разногласия превращались в ничто, когда приходилось на своей шкуре ощущать недовольство высшего Вальдора. – Я могу отвечать только за генерала Игоис, ваше величество, – ответила генерал Гаритир, глядя на Константа широко открытыми глазами. Ее руки лежали на столе с выпрямленными, напряженными пальцами, словно все ее силы уходили в том, чтобы сконцентрировать напряжение где угодно, кроме лица. И правда, она продолжила говорить, и в голосе почти не ощущались усилия, которые генерал Гаритир прикладывала, чтобы говорить ровно, спокойно, размеренно, внятно и связно. – Он действительно находился с инспекцией в приграничных районах. Это включало и поездку в соседние территории по приглашению иностранных государств. Чем именно был движим господин губернатор, я не могу отвечать, – говорила генерал Гаритир, глядя на Константа. Он откинулся на спинку, улыбнулся через силу. – И чего он достиг? Генерал Гаритир моргнула, бросила быстрый взгляд на Керниана и опустила глаза. – Едва ли военные могут оценить ситуацию в достаточной мере объективно, ваше величество, – шелковым голосом заговорил Керниан и наклонился вперед. – Генерал Игоис выступал самостоятельно, но в силу ряда обстоятельств он направился в сторону Гарвид в сопровождении консула Арва. Консул обладает огромным опытом в установлении контактов с небольшими автономными псевдогосударственными образованиями вроде княжеств, входящих в Миллийскую конфедерацию, и это пригодилось также и в поездке на территорию Гарвид. Констант развернулся к нему. – Иными словами, ваш подчиненный пересек границу Вальдорана, чтобы попытаться установить отношения, которые до него не удалось установить никому? И сделал это в сопровождении действующего военного? – Констант посмотрел на генерала Гаритир и поднял брови. Керниан откашлялся куда более уверенно и начал пояснять: подкрепление для консула в лице боевого генерала, командующего военной частью в приграничной провинции — это опасно, подозрительно, но если предварить это кое-какими договоренностями, основывающимися на личных отношениях, намекнуть на возможную выгоду в решении неких насущных проблем, связанных именно с организацией совместных действий вооруженных отрядов с обеих сторон, то вполне можно добиться особого статуса делегации. Военный чин рядом с профессиональным дипломатом выглядит непривлекательно, и спорить с этим не будет никто, но существуют ситуации, в которых решение злободневных проблем возможно исключительно с привлечением военных. – И сразу же после незапланированного визита в Гарвис, в следующую ночь границу Вальдорана пересекли преступники с гарнидской стороны и в соседних провинциях. И в Миллийских горах было очень шумно, – очень недовольно заметил Констант. На лице генерала Гаритир явно читалось недоумение. Она переглянулась с Кернианом, тот пожал плечами и осторожно покосился в сторону Константа, затем они оба смотрели на членов Совета. Их помощники сдавленно перешептывались, шелестя листами бумаги. Эмиран растер лицо и положил руки на стол. – Насколько верны ваши сведения, ваше величество? – спросил он. – Насколько надежен источник, из которого вы получили эти сведения? Констант резко встал, сверля его взглядом. Вслед поднялись остальные, кто-то застыл в поклоне, кто-то втянул голову в плечи в нелепой попытке спрятаться. После долгой, напряженной паузы Констант произнес: – Узнайте. Это наверняка не было обращено к Эмирану. От одного-единственного слова вздрогнули все, у всех присутствовавших сложилось ощущение, что воздух загустел, и им стало невозможно дышать. У всех залихорадили сердца. Через несколько минут после того, как Констант ушел, министры яростным шепотом обсуждали что-то со своими помощниками. Мира Хильденот задержалась немного, собрала бумаги, оставленные Константом, взяла пару других экземпляров, поколебалась, но согласилась принять и записку, которую Эмиран составил очень быстро (он негромко велел ей: «Не сразу, ближе к вечеру, пусть остынет»), и ушла. Эмиран уселся поудобнее и скрестил на груди руки. – Ваше высочество, – после многочисленных переглядываний и разнообразных мимических сигналов обратился к нему министр Керниан, – я не могу не признать, что слова его императорского величества, м-м, несколько отличались от свежайших сведений, полученных нами, равно как и в степени угрозы, на которую его императорское величество в своей бесспорной мудрости указал нам. Эмиран поднял бровь и едва заметно улыбнулся. Керниан старался, без сомнений, хотя его слова с равным успехом можно было растолковать и как откровенный сарказм. Он усмехнулся и покивал головой, всем видом говоря, что именно так сам расценивает поведение Константа. Остальные чуть оживились; министр Гаритир начала убеждать его, что эта поездка именно в таком составе показалась всем сторонам неплохой идеей, тем более представители военных сил по определению обладают неплохими охранными возможностями, а для дипломатов это — неплохая возможность сэкономить и сконцентрироваться на другом. При этом, как в один голос говорили она и Керниан, пересечения границ именно в этих районах происходят куда чаще и даже после впечатляющего укрепления границ Вальдорана не стали абсолютно непроницаемыми. – О Миллийском регионе и говорить не приходится, – добавил кто-то. Обсуждение дальнейших пунктов повестки прошло относительно безболезненно, несмотря на пустое кресло во главе стола. Эмиран и до этого часто развлекался председательством, а иногда предпочитал держать Константа как можно дальше от некоторых совещаний: что взбредет ему в голову, предсказать было невозможно, как он отреагирует на очевидные решения, тоже не всегда удавалось предугадать, а в случае, если от него требовалось простое формальное согласие — когда, к примеру речь шла о малозначительных предприятиях, – так и вообще куда проще было не обременять его подобным. Тем более Констант все еще учился: наукам, спорту, магии, с которой все еще справлялся куда хуже, чем желал бы. Тремя часами позже Эмиран из зала для совещаний отправился к Теодоре: засвидетельствовать почтение, поинтересоваться здоровьем, попытаться выведать, что подтолкнуло Константа обременить ее своей компанией за завтраком. Еще кое-что занимало его мысли, но Эмиран не хотел пока оформлять их во что-то внятное, словно боялся, что в этом дворце может случиться что угодно невероятное, например, кто-то вполне определенный прочтет его мысли. Теодора была занята обсуждением очередного благотворительного мероприятия. Точнее, приглашенные занимали ее обсуждением, если удосуживались обратить внимание на ее присутствие. Теодора сидела у открытой двери на террасу, положив ноги на невысокую скамеечку, на ее коленях лежал блокнот, верхняя его страница была исписана хорошо если на треть, и карандаш лежал на ее коленях, причем складывалось впечатление, что его давно уже не трогали. Рядом на столике были разложены буклеты, разрозненные страницы, какая-то чудная поделка из цветной бумаги, приглашенные активно обсуждали, что и как собираются делать, что возможно, во что это обойдется, каковы планы и возможности, а Теодора смотрела на сад. Она удивилась появлению Эмирана подозрительно смотрела, как он приветствует присутствующих, с почти убедительным интересом слушает, что именно они затеяли, и даже что-то советует — Теодора была куда менее вовлечена. Затем он оказался рядом с Теодорой, поинтересовался ее самочувствием, легко принял ее формальное «прекрасно», и как-то через несколько минут они оказались отделены от остальных незначительным, казалось бы, расстоянием, но Теодора ощутила, что всем стало куда интереснее заниматься своими делами — какой-то занятный фокус с перенаправлением внимания, насколько она могла судить. И еще их отделяла некая стена, через которую можно было без затруднений разглядеть их, захоти они этого (а не хотел никто), и даже услышать якобы звук беседы, хотя это были всего лишь непонятные звуки. Очевидно, Эмиран, как и Констант, предпочитал не заглушать полностью разговор, а всего лишь искажать его. Как когда-то в порыве мальчишеского хвастовства пояснил Теодоре Констант, нечто неожиданное привлекает внимание куда сильнее. То есть отсутствие звуков разговора там, где видно, что двое говорят, бросается в глаза куда сильнее, чем умеренно громкий, но неразборчивый разговор. Это не значило, что Эмиран колдовал открыто, позволяя Теодоре замечать его действия, скорее даже наоборот: он улыбался, говорил что-то, а в какое-то мгновение по ее коже пробежали электрические разряды, чуть изменилось зрение, позволяя видеть куда больше, чем ей хотелось, и даже матрицу, которую он разворачивал. При этом незаметно было, просто ли он воспользовался амулетом, чтобы облегчить себе этот маневр или развернул матрицу по привычке. Это точно так же подтверждало странные мысли, которые Теодора гнала о себе: она-то знала от своих приближенных и из сведений о магии (общедоступных и существующих в считанных экземплярах в дворцовой библиотеке), что есть различия в том, как магией пользуются обычные люди, как — образованные; как — специально обученные вроде экспертов в прокуратуре; как именно с магией обращаются в храме, например. И — что куда иначе дело обстояло с Вальдорами от самых слабых ветвей до Эмирана и, разумеется, Константа. Сама Теодора не стремилась обучаться ничему: она могла бы, наверное, что-то вроде слабого дара у нее было, но интерес отсутствовал напрочь. Она с удовольствием пользовалась чужими продуктами вроде амулетов, ее восхищали и огромные конструкции: дирижабли или какие-нибудь артефакты помельче, но куда более сложные — на одной из выставок кофе подносил слуга-артефакт, причем у него получалось неплохо. Константу не понравилось, но он нашел слова для похвалы, Эмиран изобразил восторг, глава группы изобретателей в порыве благодарности изливал на них восторги. Теодора призналась позже Авенике, что категорические не желала бы ничего подобного рядом с собой, и та согласно засмеялась. Но даже если бы пришлось: для управления таким чудовищем ей не нужно было бы пользоваться своей магией — это предусматривало использование специального планшета. Констант тогда смотрел, не скрывая подозрения, как Эмиран куда более заинтересованно управлял артефактом. Сравнивая тот случай и этот — Теодора не замечала ничего вообще, удивлялась только, что вычерчивая странные фигуры на планшете, Эмиран добивается того, что слуга успешно совершает сложную последовательность действий. Сейчас же — она видела, что именно делает Эмиран. Почти сразу Теодора поняла, по какой причине Эмиран вспомнил о ней. Его вкрадчивые вопросы не называли Константа напрямую, но вертелись вокруг него: мирно ли прошел завтрак, не связана ли задумчивость Теодоры с ним каким-то образом, не замечает ли она чего-то необычного, чувствует ли она себя комфортно рядом с ним. Он не был удовлетворен, и Теодору немного порадовало его разочарование. Немного подопытывавшись, чуть-чуть поразвлекав ее совершенно свежими сплетнями, которые совершенно не интересовали Теодору, рассказав и о том, что творится на границах (опять восток и юг, обреченно подумала она, и, разумеется, северные соседи будут делать все, что угодно, чтобы не позволить Вальдорану справиться с угрозой самостоятельно — или предполагается, что она должна что-то донести до матери?), Эмиран вышел, но в сад. Он забыл развеять матрицу. Теодора подумала было окликнуть его, но решила, что, скорее всего, она содержит в себе самоуничтожающийся блок. Она поняла, что ошибалась, когда и через полчаса матрица оставалась активной, а из гостей никто не подходил к ней. Теодора неторопливо поднялась, всем видом показывая, что ее уединение и было ее величайшим желанием, и подошла к открытой двери. Эмирана не было видно, но откуда-то появилось странная уверенность: он ведь наверняка направился с этими же расспросами к Авенике, возможно даже, у него куда больше причин поговорить с ней — не только о Константе, но и о неприятностях на границе. Скорее всего в одной из беседок они обосновались и пьют чай: Авеника полулежит по своему обыкновению, улыбается ничего не значащей улыбкой, в то время как Эмиран либо сидит на стуле, выпрямив спину, либо ходит по комнате. От матрицы в любом случае следовало избавиться. Возможно, что Эмиран и думать о ней забыл. Еще одно допущение Теодора могла сделать — ей было бы позволено его сделать, задумайся она чуть смелее: что он как раз сделал ее слабой, предназначенной для того, чтобы истаять в считанные минуты после его ухода. Будь Теодора чуть решительнее, она бы предположила, и отчего — из-за кого матрица получилась такой устойчивой. В любом случае, именно ей предстояло избавляться от нее. Кое-какими знаниями она обзавелась, и просто было представлять эти конструкты как нечто материальное. Она решила думать о матрице как о сети из тонких веревок, достаточно надежных, чтобы не порваться, если она начнет обращаться с ними неосторожно, и тем самым не нарушить предназначение самым неожиданным образом. Получилось: Теодора начала различать их. И так, осторожно, одну нить за другой, она распутала их. Отдельные заклинания без взаимной поддержки прекращали существовать в считанные минуты. Когда до Теодоры начала доноситься связная речь, она почти обрадовалась. Подумав, она решила, что за помощью в поисках информации ни в коем случае не следует обращаться к Эмирану. Подумав еще немного, она решила, что просить о помощи Семирогую необходимо.