Враг коленопреклоненный-2

Два двухрогих жреца встретили Теодору у подъемника, учтиво поклонились ей — она всей кожей ощутила издевательский взгляд того, что слева — и предложили следовать за нею. Гвардейцы стояли истуканами за ее спиной, явно дожидаясь, когда Теодора сделает первый шаг. Кажется, смутно припоминала Теодора, их пускали далеко не во все помещения , но пока от встречавших ее жрецов не последовало никакого знака, который следовало бы растолковать как «они должны остаться здесь». Так что и она не спешила отдавать распоряжения, чтобы гвардейцы не следовали за ней. Двухрогие указали гвардейцам немного позже на небольшую залу, в которой можно было отдохнуть, перекусить, поджидая Теодору обратно. Капитан Кральм с подчеркнутым вниманием выслушала их и перевела взгляд на Теодору. Та стояла с опущенными руками, улыбалась едва заметной, безмятежной улыбкой, только взгляд ее был устремлен куда-то мимо говорившего. – Благодарю вас, любезный брат, от имени офицеров в том числе, – ответила она. – Капитан Кральм, все ли устраивает вас? И невозможно было не ощутить паузу, установившуюся вслед за ее словами. Теодоре даже оборачиваться не нужно было, чтобы представить капитана Кральм, глядевшую по очереди на каждого из двухрогих жрецов, а взгляд у нее мог быть очень неприятным, и улыбка, его сопровождавшая, весьма выразительной. Точно так же не было нужды оглядываться на остальных гвардейцев, чтобы увидеть, как и они сверлят взглядами жрецов. Не то чтобы на тех производили впечатление эти вызывающие взгляды, но и оставаться невозмутимыми оказывалось все сложнее. Теодора безмятежно переводила взгляд с одного на другого и совершенно не спешила оглядываться на капитана Кральм. Наконец Кральм щелкнула каблуками. Не то по умыслу этот звук получился громким, как выстрел, не то по причине каменных полов, голых стен и высоких потолков — невозможно установить. Жрец слева вздрогнул — о как сложно было Теодоре удерживать постную мину, пусть даже движение это было едва заметным, а у двухрогого хватило самообладания не оглядываться на своего приятеля, а почтительно взирать на нее. – Благодарю вас, ваше величество, – ответила Кральм. Голос у нее был хорош, невысок, хорошо поставлен, а сейчас — бархатист и тягуч, подобен приятно горячему шоколаду. Наверняка и смотрела Кральм не почтительно на Теодору, а на того несчастного, который не подготовился за паузу к неожиданностям. А еще ее бархатистый, самую малость вкрадчивый, на поверхности вежливый, а царапни ее — издевательский — голос словно хлестнул жрецов, очевидно задел. Что, разумеется, взбодрило гвардейцев. Не только Кральм была довольна собой — ее превосходное настроение Теодора ощущала ярче собственных чувств; другие гвардейцы тоже были удовлетворены тем, как она встречала, приветствовала служителей храма, всех как один самонадеянных, когда приходилось вступать в общение с посторонними людьми. И это точно так же было непривычно. Теодора не считала себя совсем беспомощной, когда речь шла о том, чтобы оценить человека, с которым ее знакомили, она неплохо воспринимала его характер, предугадывала реакции; у нее еще и выбора не было, с пеленок приходилось учиться этому искусству — разбираться в людях, благо в учителях у нее были профессионалы, ее родственники, в силу положения Ревадии, ее геополитического состояния вынужденные достичь невероятных высот в этом деле. Но даже ее успехи в эмпатии— неплохие, но не слишком выдающиеся — не подготовили к этому странному, пугающему чувству: возможности не просто испытывать, а еще и переживать, что ощущали другие. Если бы у нее было немного больше времени, если бы ее не окружало столько людей, а где-то выше не ждала Семирогая, Теодоре могло удаться малое, но благословенное: немного задуматься, что именно с нею творится, и это дало бы возможность понять, что доступны ей только переживания гвардейцев. Теодора не замечала — либо не обращала внимания: не приходило в голову, наверное, слишком увлечена была собственными мыслями и все еще ошеломлена своей дерзостью, – что не воспринимает наравне с этими еще и эмоции жрецов, хотя расстояние если и отличалось, то всего ничего. Теодоре казалось, что ее дух удерживается в теле очень ненадежно. Скорее даже не так: ей казалось, что дух ее (или как точнее — тонкое тело?) находится в нескольких местах одновременно. В этих коридорах, по которым их вели жрецы, Теодора оказывалась не только где-то над собой: не в одной точке, а как-то покрывалом, – и то ли поэтому, то ли по какой-то еще причине знала, что у кого-то неприятно горит ухо, кого-то раздражает неловкая складка от нижнего белья, кто-то вообще думает об ужине, которым наконец насладится дома, а не в казарме. Она удивлялась, что, несмотря на это, вполне ловко двигалась и, когда к ней обращались, отвечала. В какой-то точке невесть откуда появившиеся жрецы — тоже с двумя рогами — увели гвардейцев, а Теодору приветствовала шестирогая жрица. Она спросила ее о путешествии, о самочувствии, о том, как обстоят дела на ее родине. Теодора ответила, как подобало, задала какой-то бессмысленный вопрос, поддержала беседу о новомодных увлечениях, о новых тканях, дворцовых увлечениях. Теодора не спрашивала, куда ее вели; она рассчитывала, что Семирогая встретится с ней где-нибудь неподалеку от алтарного зала. Что-то такое ей помнилось из рассказов Константа: алтарный зал в центре, по одну сторону хранилища, служебные помещения, по другую библиотека, залы встреч, и все сконцентрировано вокруг самого главного объекта — алтаря. Теодора не желала знать ничего больше о нем, ее воспоминания о ночи обручения колебались от восхищения до отвращения, но все же жить в Вальдоране и никогда не говорить о Храме Семи небес и том, что он и его обитатели из себя представляют, невозможно было в принципе. Что-то рассказали ей историки — о значении храма, его отношениях с Вальдорами: тоже весьма интересный и назидательный рассказ, в котором обе стороны умудрялись жить мирно хорошо если два-три года кряду, а потом возвращались к привычным попыткам подчинить другую сторону. О чем-то поведали и сами жрецы: когда готовили к обручению, к примеру, или после него, когда ей предстояло сопровождать Константа на крупных празднествах. Но бывать в храме во время праздника — одно, а искать совета у Семирогой, когда ничего торжественного не грядет еще долго, а сам Храм куда больше похож на казармы, чем на величественное и самую малость неотмирное сооружение, – всяко другое. Так что оказаться в самом центре помещения с невероятно высокими потолками, в котором сходились несколько коридоров, а из него выйти можно только через внушительную дверь, было неожиданно: помещение было богато украшено, лампы на стенах светили ярко, под ногами Теодоры лежал пушистый ковер, но даже скамьи у стен не располагали к тому, чтобы ждущие могли устроиться удобнее, скорее наоборот, снисходительно бросали, что пользоваться ими следует только в случае крайней необходимости. Теодора подняла голову вверх и затаила дыхание, до того высоко вверху угадывался потолок. Он был подозрительно черным, и на нем — за ним? – мерцали звезды. Двери неторопливо открылись. Теодора едва не хмыкнула в голос, потому что Констант время от времени проделывал такие штуки: стоял в центре комнаты, прощался, и почти сразу же начинала открываться дверь. Лакеям только и оставалось, что бросать в ее сторону беспомощные, даже обиженные взгляды. Шестирогая стала перед Теодорой и поклонилась: – Прошу вас, ваше величество, следуйте за мной. Теодора поблагодарила ее и сильнее сжала руки, которые держала сцепленными под грудью. Она вошла в личные покои, которые испокон веку занимали семирогие жрецы. Наверное, близкие могли определить в них нечто, свойственное тому жрецу, который нынче носил тиару с семью рогами. Правда, сравнить едва получилось бы: жрецы жили долго, тем более высшие, так что некто, вхожий в покои одного, мог и не дожить до того времени, когда обитатель этих комнат сменится. Шестирогая поклонилась Семирогой и тут же вышла, и за спиной Теодоры закрылась дверь, как и до этого — сама по себе. Только тогда Семирогая и Теодора обменялись натянутыми улыбками и кивками. И снова начались ничего не значащие фразы: Семирогая приветствовала Теодору, делала комплимент тому, как та выглядит, величественно улыбалась в ответ на схожий. Она была очень коротко стрижена, одета в простую темно-синюю мантию, и под ней угадывались мягкие и широкие темные брюки. Теодора шла за ней в небольшую гостиную, в которой у камина стоял столик с чайником, чашками и розетками, с двумя стульями. Очень неудобными, непроизвольно отметила Теодора, сдерживая улыбку: не тяготилась удобствами или так ненавязчиво указала Теодоре, что не рассчитывает на слишком продолжительную беседу? Стулья были куда более неудобными, чем казалось издали — слишком высокими: Теодора не отличалась ростом, так что ей приходилось сидеть на самом краешке, чтобы хотя бы относительно удобно устроиться. Не так Семирогая — она непринужденно откинулась на спинку стула, ей не составило труда дотянуться до чашки. Теодора медленно взяла свою, пригубила напиток, прикрыла от удовольствия глаза, наслаждаясь ароматом, вкусом, этим чудесным ощущением приятно горячего фарфора. Они с Семирогой продолжали вежливую беседу: немного политики, немного сплетен, немного о новых книгах и спектаклях. Каждая помнила, что именно Теодору интересовало в письме, каждая не рисковала начинать об этом разговор. Теодора всего лишь хотела немного ближе познакомиться с храмом, чуть больше узнать о магии, пронизывающей весь Вальдоран, начиная с нижних уровней и заканчивая Хрустальной башней. Семирогая не желала скрывать, что эта просьба если не застала ее врасплох, так заставила удивиться, но и возможности показать это удивление все не подворачивалось. Все же случай предоставился. После очень осторожных, выверенных рассказов о реконструкции дворца, при обсуждении которой Теодора изъявила желание присутствовать, она как-то вскользь заметила: – Невозможно не ощущать, насколько старомоден он кое-где. И как удобен с другой стороны. – Это можно применить ко всему Высокому городу, – согласилась Семирогая. – И к Храму? – лукаво улыбнувшись, спросила Теодора. Ответом ей был долгий, изучающий взгляд, после которого Теодора опустила чашку на стол и неторопливо огляделась. Она задрала голову вверх и долго смотрела на потолок — прозрачный, сквозь который можно видеть иссиня-черное, с одной стороны чуть подсвеченное лунным светом небо. – Нам приходится менять кое-что, – негромко продолжила Семирогая. Теодора не слышала, отставила ли она чашку, и продолжала зачарованно смотреть вверх. – Отсюда видна Хрустальная башня? – спросила она. Семирогая подняла бровь. – Она куда менее впечатляет, когда видишь ее. Механизм ее часов восхищает, сама башня тоже устроена впечатляюще. Всегда обращена одними и теми же гранями к определенным сторонам света, несмотря на движение кругов. Но внешне… – Она пожала плечами. – Подозреваю, в вашем дворце куда больше архитектурно впечатляющих решений. Теодора опустила голову, посмотрела на нее: Семирогая все еще держала чашку в одной руке, блюдце в другой. Ее взгляд встретил терпеливой улыбкой. – Ничто не сравнится с алтарным залом, – ответила на это Теодора. Семирогая склонила голову и потянулась за чайником. – Мое первое впечатление о нем было… несколько… – Теодора скупо ухмыльнулась, следя за Семирогой: та едва ли видела эту легкую гримасу и едва ли могла различить насмешку в голосе, но слова едва ли удастся растолковать иначе. – Ваши покои восхитительно убраны, светлейшая. Они совершенно непохожи на то, что находится очень недалеко. – Около ста лет назад предшественник моего предшественника распорядился изменить здесь кое-что. – Храм обладал легендарным могуществом тогда, – тут же вставила Теодора. – Я помню это из чьих-то рассказов. Один из наставников моего супруга, если не ошибаюсь. Он щедро делился своими знаниями со мной. Семирогая посмотрела на нее. С неприкрытой усмешкой, с искренним вниманием. – Это произошло почти сразу после того, как предшественнику моего предшественника на голову возложили семирогую тиару. Он действительно хотел немного изменить эти помещения. Наверное, это давно было необходимо сделать, но духа хватило только у него. Мне приятно, что вам нравится находиться здесь, ваше величество, – произнесла она, чуть наклоняя голову. Она немного рассказала о предшественниках — том, кому на смену пришла, и том, кто «немного изменил здесь все». Провела в библиотеку, показала большую столовую. Как-то уместно она предложила познакомить Теодору с храмом чуть поближе. Как-то легко Теодора согласилась. Семирогая надела другую мантию взамен этой, синей — темно-зеленую, вышитую светло-зелеными, синими и черными мотивами. Она повязала голову шарфом и подошла к Теодоре — та стояла, сцепив руки за спиной и глядя на потолок, в который раз за вечер. Было бы неплохо жить вот так, под самым небом, думала она. Учуяв Семирогую рядом, она повернула к ней голову и честно призналась в этом. Семирогая посмотрела наверх. Она молчала неожиданно долго. Теодора же начала поправлять рукава куртки. В то время, когда Семирогая отсутствовала, ей удалось немного успокоиться, сосредоточиться, подумать, все ли в порядке с ней, прийти к выводу, что далеко не все. Вдали от Семирогой думать стало куда проще, удалось избавиться и от странного ощущения — словно что-то пытается ее убаюкать до такой степени, чтобы слова начали слетать с языка совсем легко. И точно также Теодоре удавалось не поддаваться этому желанию, явно навязываемому извне. Когда Семирогая вернулась, давление это восстановилось. А еще добавилось странное ощущение — опасности, что ли, и шло оно от мантии. Некоторые вышивки, как Теодороа очень хорошо усвоила, могли исполнять и функцию оберега: кое-какие делала Фрея Дездар по просьбе Константа и в присутствии Нины Вальдори. Только не эти вышивки позволяли Теодоре не слишком поддаваться странному, необъяснимому, непонятному, пугающему и при этом не очень опасному воздействию, применяемому Семирогой. Храм оказывался значительно больше, чем Теодора представляла себе. Они проходили мимо некоторых коридоров, и Семирогая даже не считала нужным хотя бы признавать их существование; о других она рассказывала подробнее. Теодоре было позволено войти в общую библиотеку, работавшие в ней жрецы с огромной гордостью показывали первые тома хроники храма; их гордость увеличивалась многократно, когда Теодора заламывала руки в благоговейном восторге и не дышала, когда они листали страницы и показывали древние рисунки. Затем они обходили алтарный зал. Семирогая рассказывала о его истории, предназначениях, о некоторых легендах, с ним связанных. Теодора слушала ее, но внимание привлекали голоса, доносившиеся из зала: они один за другим читали благодарственные стихи, и слова звучали похоже на вальдорийское наречие, но и отличались от него, так что Теодора не все слова узнавала. При этом она понимала все, как бы странно это ни звучало, словно слова эти в голове ее преобразовывались неким странным образом в ревадийское наречие, которым она почти не пользовалась, кроме, разве что, тех редких случаев, когда хотела обдумать что-то очень серьезное. Семирогая вошла в зал — она предупредила до этого Теодору, что с ее стороны будет крайним непочтением не сделать этого, не поддержать своих братьев и сестер хотя бы на несколько минут. Ее мантия, как оказалось, донельзя лучше подходила для этого — почти не отличалась от других: другие тоже были в светлых рубахах и темных зеленых кафтанах поверх. Алтарный зал был отгорожен по периметру не сплошной стеной, а колоннадой от общего помещения; впрочем, пространство между отдельными колоннами было закрыто. При этом граница была очень явной: темный пол зала отделялся очень явно от светлого узорчатого пола примыкающего пространства. Теодору предупредили, что ей категорически запрещается нарушать эту границу — только Вальдорам можно, да еще прошедшим посвящение жрецам. Она, принятая в род Вальдоров, но не несшая в себе ни капли их крови, все же не должна была рисковать, и Семирогая еще раз напомнила ей об этом. Так что Теодора стояла на светлом полу, следила за Семирогой, обходившей алтарный камень и направлявшейся к его изголовию, произносившей несколько стихов после совместного пения, опускавшейся на одно колено и кланявшейся. Трогать алтарь она не решалась, как понимала Теодора: когда-то и Констант упоминал о том, что с этим камнем следовало быть предельно осторожным, потому что его истинные свойства до сих пор не известны, о них можно только предполагать. Ритм песнопений чуть-чуть изменился, когда Семирогая встала и отступила назад. Теодора ощущала это: что-то заколебалось в воздухе, как-то необъяснимо изменился алтарный камень, немного потемнел пол. Ей начало казаться, что она может разглядеть на нем какие-то странные знаки, подобных каким не находилось ни в одном из известных ей языков. Теодора посмотрела на Семирогую, отступавшую к стенам, чтобы взять другую тетрадь, оглядела зал, задержала взгляд на светильниках (и ей снова казалось, или это и правда случалось, что их цвет немного менялся: он становился теплее, чуть более желтыми, и отчего-то предметы в этом свете можно было разглядеть куда лучше — не из-за этого ли и символы проступали?) и с интересом следила за тем, как часть священников уходила со своих мест — как раз там, где между колоннами все же были стены — и на их место приходили другие. Это напоминало танец, медленный и величественный; движения не были отрепетированы, но отшлифованы многократным повторением. Теодора сделала один небольшой шаг, посмотрела на пол — носки ее туфель находились на самой грани светлого и темного полов. И снова: казалось ли ей или на самом деле менялся его цвет, то проступали, то тонули эти странные символы. Теодора прикрыла глаза, вслушиваясь в песнопения, даже начала кивать головой в такт и, увлеченная, сделала еще шаг. Открыла глаза, скосила взгляд вниз — и продвинулась еще на дюйм. Она ведь стояла уже в этом зале, когда Констант, не предупредив ни ее, ни кого другого, решил изменить ритуал, как ему взбрело в голову. Или, мелькнуло в ее голове, спасло то, что он постоянно находился рядом. На Теодору не обращали внимания. Даже за ее спиной не было слышно чужих шагов, а жрецы, отстоявшие свою службу, уходили в другую от нее сторону. Семирогая завершила цикл и снова направилась к ней; Теодора осторожно попятилась назад, и еще немного и снова стояла за пределами зала. Через несколько минут Теодора и Семирогая снова сидели за столиком на неудобных стульях. Теодора рассыпалась в восторгах, Семирогая делала вид, что они бесконечно приятны ей. И все же не поэтому Теодора просила ее общества, так что Семирогая наконец прямо спросила ее. Теодора долго молчала, сидела с опущенными глазами и дышала медленно и поверхностно. Она спросила наконец: – То, что я не выросла в Вальдоране — оно делает меня до такой степени неготовой к тому, чтобы родить наследника? Или… Где искать причину, светлейшая? Семирогая застыла, задержала дыхание, медленно сжала губы. – Не лучше ли вам обратиться к врачам? – произнесла она. Сдавленно, словно сами эти слова причиняли ей муки. Теодора подняла брови и криво усмехнулась. – Я слышала от многих фрейлин, особенно близко общающихся с Вальдорами. Младшими Вальдорами. Они знают многое об особенном даре, но не обременены им в той степени. Они говорят, что посторонние могут испытывать это… – Она долго думала и наконец решилась: – Воздействие. Семирогая нахмурилась. – Авенике везло не меньше, – кисло добавила Теодора и опустила голову. – Я не сталкивалась с этим, мне не приходилось, – призналась Семирогая. Она поглядела на Теодору, но уже иначе — пристально, изучающе, прицениваясь. Она продолжила после небольшой и очень выразительной паузы: – Не думаю, что другие мои братья и сестры тоже. Она могла бы предложить Теодоре обратиться к кому-нибудь, лучше знакомому с обычаями и возможностями Вальдоров, но не осмелилась: Вальдоров можно пересчитать по пальцам, и едва ли кто-то из них мог бы как-то помочь ей, тем более они сами оказались неготовы к тому, как именно Констант воспользовался даром. Так что в логике Теодоры, приведшей ее именно в Храм, был смысл. Семирогая склонила голову: – Я не могу сказать вам ничего по этому поводу, ваше величество. Мне не приходилось сталкиваться с этим, не думаю, что и кому-то иному из знакомых мне. Теодора невесело усмехнулась и покивала головой. – Я никогда не обращала на это внимание, потому что тяготела к иным направлениям магии. Мне нужно время, чтобы проверить, встречалось ли нечто подобное в записях моих предшественников, – продолжала тем временем Семирогая, заметно сосредоточиваясь, увлекаясь, обдумывая следующие шаги. – Мне нужно время, – повторила она, – но это не значит, что я избегаю ответа. Я сделаю все возможное, чтобы предоставить вашему величеству самый полный и удовлетворительный ответ. У Теодоры защипало глаза. Семирогая же подобралась, выпрямила спину, чуть подалась вперед. Ее глаза были прищурены, губы плотно сжаты, и она всем видом своим показывала решительность и желание оказать Теодоре всевозможную поддержку. Было бы позволено, она и за руку бы ее взяла или что-то подобное, но условности не допускали подобной легкомысленности. Теодора поблагодарила ее, коря себя за скомканность и малословность, но Семирогая если и подумала нечто нелюбезное, то никак не высказала своего неодобрения. Впрочем, к подъемнику Теодору провожали два трехрогих жреца. Гвардейцы уже ждали ее. Капитан Кральм щелкнула каблуками, вытянулась, поприветствовала. – Приятно ли было ваше время здесь, капитан? – спросила Теодора, бросая хитрый взгляд на жреца слева от нее. – Все было мило и любезно, ваше величество, – с готовностью ответила Кральм, преданно глядя на нее. – Очень любезно со стороны храма. Благодарю вас, любезные братья, что обеспечили гвардейцам его императорского величества возможность мило провести время, – елейным голоском, почти с придыханием обратилась Теодора и радостно улыбнулась каждому из жрецов. Те низко поклонились ей. В кабине Теодора сидела молча, обмякнув на скамье, и глядела перед собой. Кральм осторожно, чтобы издавать как можно меньше звуков, проверяла амулеты и хмурилась. Через час она стояла перед столом полковника Брангон, докладывая, что вылазка в храм произошла без каких бы то ни было происшествий, совершенно и категорически, что храмовые служки были любезны, особенно после внимания, проявленного к ним Теодорой. Они с Брангон обменялись при этом взглядами: Кральм довольно вздернула бровь и оскалилась, Брангон удовлетворенно ухмыльнулась. Многим гвардейцам доводилось сталкиваться с зазнайством низших жрецов, и не было лучшего способа для гвардейца поднять настроение себе и товарищу, чем рассказать байку о том, как зазнайка получил по носу. Не всегда охраняемые лица желали заниматься этим, и тем приятнее были такие мелочи, каковую Кральм с неописуемым наслаждением и доносила до своего вышестоящего. Но было и другое. И Кральм выложила амулеты. – Все, – закончила она. Брангон изучала их. – Инцидентов не было? – Никаких, полковник. Вообще никаких. Это была самая скучная вылазка за мою службу. Более того, ничто вокруг не позволяло делать предположения, что имело место какое-то спонтанное и непроизвольное событие. Брангон потянулась за собственным защитным амулетом, положила рядом с одним из принесенных Кральм: все, с которыми она и ее рота побывали в храме, оказались полностью нейтрализованными. Не разряженными, не с нарушенными матрицами — просто стали кусками материала, обычнее некуда. Кральм даже не могла сказать, когда это случилось. Где-то в момент, когда Теодора благодарила жрецов, предположительно. В подъемнике Кральм уже заметила это, но до этого она не следила за ними — не считала, что в этом есть необходимость, и жрецы тоже вели себя категорически мирно после невинных взглядов и кротких слов Теодоры, подействовавших на них сильнее хлыста. – И ты не ощущала ничего необычного? – спросила Брангон, сгребая амулеты в кучу. – Я не колдун, полковник. В семье у меня малость развлекались этим, но я — не — колдун. Кральм оскорбленно смотрела на нее. Брангон откинулась назад и неторопливо скрестила руки на груди. Она молчала и с подчеркнутым терпением изучала Кральм. Та мрачно сверкнула глазами и отвернулась. – Не могу сказать ничего определенного, меня не учили. Если что и пытаюсь понять, так по наитию, – буркнула она. Брангон пожала плечами. – Что-то же заставило тебя проверить амулеты. Кральм опустила голову. – Зубы заныли, – нехотя призналась она. – И ощущение, как будто холод. Только не потянуло из шахты или из коридоров, а как будто изнутри. Остальные говорили, что ранения дали о себе знать, и тоже этот странный холод. Брангон наклонилась вперед и облокотилась о стол. – Рядом…? Кральм мрачно посмотрела на нее и кивнула. – Пару раз было похожее, когда… вы… и его высочество отправляли с его величеством, когда он… ну, в театры ходил. Когда ее величество только ждали тут. – И с амулетами? – Не со всеми. И не так. Их можно было восстановить. Кральм ушла; Брангон сидела, обхватив голову. Через два часа магтехники вернулись с обхода коридоров, чтобы сказать: все в порядке, в том числе и рядом с покоями императрицы. Объяснить, что должно было случиться, чтобы штучные амулеты гвардейцев превратились в ничто, они не могли. Брангон обреченно подумала, что ей по всей видимости придется возглавлять охрану Теодоры, если та снова отправится в Храм. Что она отправится, Брангон не сомневалась: странные волны магии требовали внимания либо кого-то очень опытного из Вальдоров, либо умников из храма. Академия тут едва ли поможет, Артрир (к ее огромному счастью) спрятан далеко, а Констант может обладать невиданным могуществом, но управляться с ним все еще не научился. Эмиран едва ли может помочь хоть чем, так что остается Храм. Брангон не могла не оценить ответственности, с которой Теодора относилась к свалившимся на ее голову возможностям, но счастливой это ее не делало. Одно утешало: на защите дворца ничего не сказалось. Немного позже Эмиран стоял у окна в своем кабинете. Линда Тельмар следила за слугами, расставлявшими посуду. Еще двух, державших подносы с кофейниками и закусками, она пока игнорировала. Затем она выгнала сервировавших посуду и знаками указала составлять напитки и еду на стол. Они старались двигаться бесшумно: напряженная спина Эмирана не располагала к легкомысленной болтовне, слуги старались убраться подальше от него как можно быстрее. Когда они поклонились Линде и начали красться к двери, она бросилась к ней, открыла, стараясь не причинять шума, а затем, когда они выскользнули за дверь, тихо-тихо закрыла ее. Эмиран повернул голову и одарил ее подозрительным взглядом. Линда вытянулась, задрала подбородок и заулыбалась. Эмиран вздохнул. Через пять минут он, министр Керниан и генерал Гаритир сидели за столом. Линда сидела на стуле за левым плечом Эмирана, держа наготове блокнот для заметок, готовая при этом в любой момент наливать кофе, подавать салфетку или что угодно еще. Генерал Гаритир докладывала: внутреннее расследование и множество личных бесед вне пределов кабинетов, но в очень хорошо защищенных помещениях позволило ей обрести достаточно уверенности, чтобы заявить о том, что никто из подчиненных ей людей не обладает никакими сведениями о нелегальном пересечении границы в сроки и в местах, известных Константу. – Это не значит, – говорила она, – что мы можем гарантировать полную непроницаемость границ, ваше высочество. При этом в нашем распоряжении находится огромный арсенал инструментов, позволяющих с точностью устанавливать нарушение или попытку нарушения границ, в том числе и самые незначительные случаи. – Даже если нарушение границы уже случилось? – не без иронии спросил Эмиран. – Даже в таком случае, – невозмутимо ответила генерал Гаритир. – Это важно хотя бы для того, чтобы необходимым образом корректировать подготовку и юстировать инструментарий. Никто и никогда не может обеспечить абсолютно безукоризненное исполнение заданий, обязанностей и так далее. Собственно, если на мой стол ляжет рапорт с указанием на исполнение некоего задания в точном соответствии с моими распоряжениями, я немедленно отправлю комиссию для проверки. Каждый случай нарушения границы изучается, виновные наказываются, инструменты корректируются, чтобы было возможно предупреждение такого или возможных случаев в будущем. – И как часто такое случается? – продолжил допытываться Эмиран. Это не имело никакого отношения к причине, по которой он не просто пожелал их видеть, а распорядился организовать встречу в собственном кабинете — подальше от любопытных глаз и в расчете на то, что и Керниан с Гаритир будут чувствовать себя свободнее — благодарными — и поэтому заговорят искреннее. С другой стороны, ему нужно было поговорить с ними до того, как это сделает Констант. Вспомнит ли он сам о своем распоряжении, или о нем напомнит Мира Хильденот, не имеет значения, но Эмиран хотел понять, имел ли Констант поводы, основания, некие более глубоко скрытые причины требовать еще и таких действий. Происшествия на границе Вальдорана с миллийскими карликовыми государствами (государствами ли вообще?) случались часто, на ее гарнидском отрезке — скорее нет, хотя не стоило сбрасывать со счетов банальную контрабанду. Все же никогда не мешало проверить, насколько хороши люди, назначенные по его поручению или, напротив, вопреки его желанию. Эмиран не был так уж хорошо знаком с генералом Гаритир, знал о ней, как об исполнительном, надежном человеке, которому могло недоставать изобретательности, но взамен она обладала очень ценным качеством окружать себя находчивыми советниками. На его вопросы генерал Гаритир отвечала обстоятельно, неторопливо, не выказывая каких бы то ни было эмоций, когда Эмиран позволял несколько язвительные остроты. Она докладывала: случается, глупо ждать иного, нарушения границы устанавливаются очень скоро, нарушители, как правило, тоже обнаруживаются, потому что военные привычны взаимодействовать с полицией на местах. В районе, о котором заговорил Констант и отчета о котором требовал, не случалось ничего подозрительного, в этом она совершенно уверена, но к словам Константа и его поручению отнеслась с утроенным вниманием; этот диапазон границы был исследован тщательнейшим образом, прочесан даже не граблями, а расческой для бровей, и по эту сторону границы не удалось установить ничего подозрительного. Министр Керниан потом отчитывался, что подключил все свои связи по ту сторону границы. В конце концов, перебраться сюда — одно, а вернуться обратно — другое. Нарушителей не любят нигде, в силу вступает банальная профессиональная гордость, даже если возвращаются к себе домой; кроме того, перебрались свои — могут перебраться и чужие, а посему следует обратить внимание. – Даже если соблюдение этой самой профессиональной гордости влечет за собой ущерб для личного кошелька? – вкрадчиво спросил Эмиран. – В некоторых случаях, ваше высочество, – хладнокровно ответил Керниан, – некоторые стороны могут изыскать возможность компенсировать очевидный или предполагаемый ущерб не только банальными материальными вознаграждениями, которые обозначают, по большому счету, только разовый достаток, но и более долгосрочным поощрением — продвижением по службе, например, или участием в неких организациях, которые способны обеспечить, если позволите, постоянный доход в течение длительного промежутка времени. Так или иначе, ваше высочество, во взаимодействии с нами или по собственной инициативе исключительно. – Это не значит, что в таких случаях мы полностью полагаемся на поступившие к нам из иностранных источников, сколь угодно дружественных, сведения, – подхватила Гаритир. – Мы проверяем их с удвоенной тщательностью, изучаем и сопоставляем с уже доступными нам. Как правило, нам не пришлось сомневаться в такой верификации. – Ни разу, генерал? – вежливо улыбнувшись, поинтересовался Эмиран, весело глядя на нее. – Практически, ваше высочество, – с достоинством ответила она. – В пределах допустимого. Он удовлетворенно кивнул. Она обменялась с Кернианом утомленными взглядами: мол, объясни все тонкости постороннему человеку. – Так что там о волнениях по ту сторону границы после пересечения границы нашей делегацией? – вернулся к самому главному вопросу Эмиран. Ни Керниан, ни Гаритир не могли указать на что-то определенное. Да, были отдельные выступления, да, некоторые имели место совсем рядом с визитом совместной делегации. Но, несмотря на все старания, не удалось установить ничего определенного. Более того, очень осторожно, говоря не только словами, но и взглядами, жестами, паузами, они втроем пытались определить, откуда к Константу поступили эти странные сведения. Керниан оговорками и иносказаниями перечислил чиновников, в которых сомневался, и Эмиран каждый раз качал головой, потому что никакое из имен ни разу не всплывало в окружении Константа. Гаритир предполагала, кто из советников, попавших в ее поле зрения, мог сыграть с ними эту злую шутку, но и тут Эмиран мог только не соглашаться. Узнать, кто именно слал записки Константу, которые Мира передавала ему, было невозможно, но что за курьеры их носили — куда проще, но даже такие косвенные улики никуда не вели. Кофе, впрочем, был хорош, пирожные превосходны, и Керниан, как оказалось, наслаждался ими куда больше, чем крошечными мясными закусками. Они, впрочем, тоже были невероятно вкусны — это подтвердила генерал Гаритир. Они ушли. Эмиран сидел, вытянув ноги, и просматривал заметки, отданные ему Линдой. Она же следила за тем, как слуги прибирались. – Значит, заявления Константа в кои-то веки не имеют под собой никакого основания, – пробормотал он, когда слуги ушли. Линда стояла у двери, настороженно глядя на него. Эмиран бросил ее блокнот на стол. – До этого он сверхъестественно хорошо знал, что и где происходит, – поглядев на нее, сказал он. – Более того, я видел, как именно он… Эмиран развел руками и сделал несколько неопределенных жестов. Линда вскинула голову. Эмиран встал и вернулся к окну. – Мы получаем сведения о странных движениях рядом с Сольдорским плато. Река Тис обзавелась плотиной, из-за которой Триарн может лишиться значительных объемов пресной воды. Собственно, и рядом с Триарном все беспокойно, чего гляди Одор попытается объявить войну за пару его районов, – говорил он. – И при этом моего венценосного племянника интересует какая-то чушь, которой и подтверждения не находится. Линда осторожно взяла блокнот в руки, стараясь не привлекать к себе внимания Эмирана. Он, впрочем, был погружен в свои мысли и очень недоволен тем, с чем ему приходилось иметь дело. – Кто именно подсунул ему эти сведения? И этот человек — он действовал в чьих интересах? Линда старалась не дышать. Едва ли Эмирану было интересно ее мнение, но издай она какой-то звук, весь его гнев может обернуться против него. Он внезапно обернулся к ней: – Ты слышала что-нибудь подозрительное от Хильденот? Линда смотрела на него честными глазами. Разумеется, они обсуждали с личным секретарем Константа кое-какие детали, стараясь убеждать друг друга, что они ни в коем случае не сплетничают, а согласуют важные детали — или что-нибудь в этом духе. Разумеется, Хильденот делилась с ней, что не все в настроениях Константа нравится ей последнее время и не все его мысли, решения и даже поступки поддаются обычной логике, но при любой попытке выяснить хотя бы немного та осекалась и переводила тему. Иными словами, подозрительным было уже то, до какой степени Мира Хильденот не желала говорить о Константе. Так что Линда неопределенно пожала плечами и ответила, что ни о чем подозрительном не слышала. Эмиран раздраженно отмахнулся от нее, стукнул кулаком по оконной раме и вернулся к столу. – Где кофе? – громко, зло спросил он. Свет в кабинете изменился — Линде это было очевидно, и от этого становилось жутко. Он стал холоднее, резче, в нем кожа на лице Эмирана казалась голубоватой, и глаза посветлели. Сам Эмиран едва ли мог осознавать это, потому что был зол. Все его мысли занимали попытки найти хоть какое объяснение, сколь угодно неубедительное, но для неожиданных, не основанных ни на чем доступном Эмирану или его близким, либо служащим в любом министерстве решений не находилось оснований; более того, кого ни спрашивай, ответ один: никакого ответа. Линда поклонилась ему и беззвучно выскользнула за дверь. За нею она прислонилась к стене и перевела дух, затем спрятала за спиной руку и сделала несколько движений пальцами — почти незаметное для других, но действующее на нее саму успокаивающее заклинание. Кажется, подействовало: у нее получилось сделать кофе и принести его Эмирану, выглядя по-привычному бодро. Час спустя Эмиран стоял у двери в зале совещаний; министр Керниан, советники Фритте и Ингесфи обсуждали рядом с ним, на что следует обратить внимание, когда в Вальдоран прибудут новые служащие в посольствах Таниго и Оранейда: как обычно, немного сплетен, немного зубодробительно детального обсуждения кое-каких экономических особенностей что танигийских, что оранейских промышленных отраслей. Генерал Гаритир стояла чуть поодаль и обсуждала, очевидно с членами совета при императоре военные игры во все тех же Таниго, Оранейде и Левалии. Эмиран прислушивался к легкомысленному спору Керниана и Фритте о новой танигийской моде, сам же смотрел на часы. Констант опаздывал на шесть минут. На седьмой минуте Мира Хильденот подошла к нему, поклонилась и протянула записку. В ней Констант обращался к присутствующим, приносил извинения за невозможность участвовать в совете и просил Эмирана возглавить его. Записка была сформулирована очень странно: вроде соблюдены все формальности, но Констант выбрал такие обороты и такие грамматические формы, что его извинение звучало почти грубо, а обращение к Эмирану с просьбой — как приказ. – Сколь велика честь императора, которую он оказывает мне, – процедил Эмиран, складывая записку и убирая ее в нагрудный карман. – Мэтр Хильденот, прошу вас, передайте его величеству, что я с достоинством приму ее, как бы велика она ни была. Авеника полулежала на оттоманке — привычнее зрелища, наверное, не представить во дворце. Она была одета в мягкие широкие темно-зеленые брюки и сшитую точно по фигуре, щедро вышитую, глубоко декольтированную блузу. Волосы ее были убраны под шарф — тоже расшитый яркими цветами: должно быть, подарок откуда-то из Ингорса, возможно, от кого-то из левалийского посольства. На коленях ее лежал альбом с защищающими матрицами; три фрейлины играли на музыкальных инструментах; дверь в сад была открыта; Авеника давно уже не листала страницы альбома, а смотрела на сад. Нина Вальдори встала рядом. Авеника медленно повернула к ней голову, но не спешила удостаивать взглядом. Куда больше она была заинтересована тем, как легкий сквозняк колышет тонкую ткань занавесей. – Ваше величество, – негромко произнесла Нина, делая шаг вперед, чтобы попасть в поле ее зрения, – я осмелюсь привлечь ваше внимание к моей недостойной персоне. Авеника закатила глаза, но все же посмотрела на нее. Нина глянула на дверь, скосила взгляд на развлекавшихся музыкой фрейлин и поклонилась ей. По ее губам скользнула кривая усмешка, которую едва ли можно было бы истолковать достоверно, даже если бы Нина не пыталась скрыть ее в поклоне. Авеника и не подумала утруждать себя. – Ваш сад достоин всяческого восхищения, ваше величество, – продолжила Нина, – вдохновение, которое преданные вам слуги вкладывают в него, и специалисты, ухаживающие за растениями, за архитектурой, за водными каналами, основывается в том числе на ваших невероятных представлениях. Мы все, верные подданные вашего величества, не можем не восхищаться и радоваться возможности любоваться садом в любое время. Авеника вздохнула, подавила зевок, причем подчеркнула, что едва не зевнула, медленно поднеся ко рту пальцы. Нина поморщилась. Продолжила все тем же негромким, напевным, убаюкивающим, монотонным голосом: – Все люди, бывающие в нем, жаждут вернуться еще раз, чтобы посмотреть, что еще придумают специалисты, как изменят, какие необычные растения вырастят. Даже если не соглашаться в каких-нибудь незначительных вещах с вашим величеством, невозможно не признавать восхитительную красоту сада. Авеника внимательно смотрела на нее. Нина бывала в саду каждый день и не по одному разу, с чего бы ей внезапно превозносить его? С чего ей заговаривать о неких несогласиях? С другой стороны, в качестве попытки выманить Авенику из комнаты и провести в какой-нибудь уголок, огражденный от посторонних взглядов — отчего нет. – И ты конечно же уже видела восхитительные глицинии, которые садовники готовят к цветению. У летних ворот, – не сводя взгляда с Нины, произнесла она. – Куда приятнее глазу они у стальной беседки, ваше величество. – Неужели эти тупицы добились от них цветения, – безразлично бросила Авеника и отвернулась. Она сложила альбом и бросила его на оттоманку, затем неторопливо поднялась, встала вровень с Ниной. Та — стояла не шевелясь, улыбалась криво, недобро. Встав с оттоманки, Авеника обнаружила, что вынуждена стоять слишком близко к Нине. И чтобы подойти к двери, ей нужно будет либо протискиваться между нею и оттоманкой, либо оттолкнуть дерзкую женщину. Можно было, правда, приказать дерзкой женщине, но это значило внимание, предположения, расспросы и домыслы, да еще и Нина наверняка подольет масла в огонь. Либо что-то ей нужно было: предупредить, кто именно ждет Авенику, и Нина делала это не ради нее. – В последнее время его императорское величество находит совсем мало удовольствия в цветении необычных растений, – совсем тихо сказала Нина. Авеника медленно вскинула голову и подняла брови. – Его высочество сожалеет о том, что столь юный мужчина утратил интерес к простым удовольствиям, которые способны обогатить жизнь несоизмеримо больше, чем… в его возрасте. – Я не знаю, что должно случиться с его высочеством, чтобы он отказался от всевозможных удовольствий, – ядовито заметила Авеника, отворачиваясь. – В любом возрасте. Нина отступила и поклонилась. Выпрямившись же, посмотрела на дверь еще раз. – Неужели ты не будешь сопровождать меня, кротчайшая Нина? – спросила Авеника. – Неужели ваше величество не помнит, где растут те прекрасные глицинии, которые особенно приятны глазу Вальдора? В таком прекрасном возрасте — и не доверять памяти? Авеника повела плечом и пошла к двери в сад. Нина же вышла, чтобы вернуться с чаем, усесться на оттоманку и начать листать альбом. Она сделала все и даже больше, чем смел просить от нее Эмиран, и теперь рассчитывала провести несколько умиротворяющих минут, потому что когда Авеника вернется, вполне может оказаться, что именно Нина подвергнется ее гневу. У стальной беседки Авенику действительно ждал Эмиран. Ей думалось одно время, что Нина решила поиграть в посланника совсем другой особы, но если ей не изменяла память (о чем бы бесконечно была рада узнать Нина), то та «другая особа» сейчас была по уши погружена в ревизию отдельных военных частей на юго-востоке. Все том же востоке, от которого сама Авеника отказывалась ждать каких угодно мирных предложений, а настраивалась, скорее, что постоянные стычки на самой границе, в приграничных районах, обвинения в преступных намерениях перерастут в полноценные боевые действия. Объявит ли Лейтарс войну, насколько обширно будет поддерживать его Ингорс и чью сторону выберет Гарвис, Авеника не могла предсказать, как бы ни хотела доверять не только заверениям кое-кого из членов генштаба (по старой дружбе, разумеется, по секрету и только для ее прелестных ушек в обмен на небольшую любезность) или даже знакомых из танигийских торговых представительств. Авеника хотела бы не беспокоиться за безопасность Сильвана Тиэма, но сердце все равно тревожно сжималось, когда в «Вестнике» или «Высоком герольде» снова и снова сообщали об очередных стычках, пусть и ретушировали истинное положение дел словесным шлаком вроде «предположительно, по непроверенным сведениям, определенные агрессивные действия» и так далее. Эмиран Вальдор, дядя ее сына, брат покойного мужа, наследник нынешнего императора до тех пор пока на Теодору не снизойдет благодать Небес и она не родит Константу сына или дочь, сидел в стальной беседке — изящном, ажурном сооружении, обработанном так, что стальные узоры казались почти прозрачными, сияли, мерцали, переливались на свету и не поддавались воздействию влаги от цветов или чего-нибудь в этом роде. Он положил ноги на скамью, сам же смотрел на пышные розы по другую сторону беседки. Авеника повернулась спиной к нему, оглядела сад и только после этого вошла внутрь. – Как восхитителен сад, ваше величество, – произнес Эмиран, не поднимаясь, не приветствуя Авенику, не пытаясь принять чуть более приличную позу. Так что обращение его – «ваше величество», не что-нибудь вроде «светлейшая Авеника», – звучало издевательски донельзя. Авеника села напротив и вытянула ноги. – Просто удивительно, сколько всяких затей можно осуществить, пользуясь простейшими магическими штучками, – ответила она, чуть съехала вниз и опустила руки на сиденье, так что ее поза была не менее пренебрежительна, чем у Эмирана. Она подняла брови и растянула губы в улыбке. – Военные части на востоке Вальдорана одна за другой показывают удивительную неподготовленность в случае нападений с другой стороны границы, – без обиняков начал Эмиран. Он пристально следил за Авеникой, изучал каждое, самое незначительное движение мышц на ее лице, даже то, насколько сужались зрачки ее глаз. Кожу на ее лице начало пощипывать от такого назойливого внимания. – Отчего это не удивляет меня, принц? – ответила она. – Вальдоран столь велик, что самые невероятные реформы, принимаемые на седьмом круге, не всегда распространяются даже в Вальдери, а что говорить о каком-нибудь Тетнароде. – Северные страны славятся своим холодным рассудком, желают подвергнуть ледяному анализу все то, что в иных местах случается по воле провидения, ваше величество. Или… – Эмиран развел руки. – Провидение позволяет чему-нибудь случаться просто для того, чтобы посрамить эту ужасную холодную и рассудочную логику. Тетнарод, кстати, славен темпераментом, который не может не вызывать у вас восторг. И этой провинции куда удобнее подчиняться Вальдорану, чем самой сражаться с Ингорсом. Я не говорю о примитивных драках, светлейшая Авеника. Денежные дрязги иногда бывают куда более кровопролитными. Сердце Авеники забилось чаще. Через несколько рук она управляла кое-какими финансовыми предприятиями в Ингорсе в том числе, но между нею и Эмираном существовал негласный уговор не втягивать в их противостояние ее денежные дела. Хотел ли Эмиран сказать что-то другое? – Впрочем, тут у Вальдорана неоспоримое преимущество, смею вас заверить. Тетнарод может казаться не до конца преданной провинцией, но финансовые узы куда прочнее, чем кажется на первый взгляд. А вот стоит ли рассчитывать на лояльность других провинций? Гарвид, например. Присоединена недавно, выдающиеся ее люди не скрывают обилия связей с миллийскими военными баронами, да и непроницаемость внешней границы обеспечить отчего-то очень трудно в этой провинции. Постоянно случаются нападения со стороны примыкающих по другую сторону районов. – И что в этом необычного? – полюбопытствовала Авеника, пожимая плечами. В последнее время подобные разговоры случались слишком часто, на ее вкус. Эмиран тоже не слишком наслаждался ими, но в некоторых ситуациях они оба считали, что лучше, чем они, у противника никто не выведает нужную информацию. Так что это продолжалось еще немного: где-то на западе ненадежны главы таких и таких ведомств — если они забывают, что их родственники могут лишиться карьеры в другом ведомстве, отчего нет — сама провинция боится нападения с другой стороны границы — эти слухи выгодны прежде всего области по другую сторону границы, особенно если вспомнить, что эта область до сих пор считает пару районов провинции своей частью, хотя было-то наоборот — но не слишком ли яростно ратуют в их поддержку некоторые северные государства — только потому, что им нужно получить кое-какие грузы по льготной цене. И так далее. – Слышали, например, что где-то неделю назад аккурат после неприметного визита с гарвидской стороны в одно из миллийских княжеств, как его — Гарнис? – губернатора и генерала со свитами случилось преступное пересечение границы, например, – продолжил Эмиран. Он подался вперед. Поэтому насторожилась и Авеника. Она неплохо помнила все стычки на границах и их подоплеку — первейшее дело, чтобы решать, во что именно инвестировать свободные деньги в приграничных провинциях. И именно Гарвид казался ей этакой чутка заплесневевшей дырой, в которой даже выезд губернатора к границе мог оказаться событием месяца. – Губернатор Гарвид выбрался по ту сторону границы с военным комендантом? Хм, надеюсь, поездка была успешной? Авеника скрестила руки на груди и подозрительно уставилась на Эмирана. – Относительно. Впрочем, имело место и некоторое странное событие. Якобы кто-то где-то перебрался с той стороны границы на эту и даже попытался что-то ограбить. Слышали? Авеника склонила голову к плечу. – Ни слова. Действительно? В той дыре случаются и такие развлечения? Эмиран пожал плечами и встал. – Наверное. Не знаю. И никто в МИД и военном ведомстве. А мой венценосный племянник слышал. От кого, любезная родственница? Авеника тоже встала. Ее льдистые глаза внимательно изучали Эмирана — она пыталась понять, издевался он над нею или был серьезен. Она усмехнулась: – Неужели от Теодоры? – Только если забыть о его неприлично безразличном к ней отношении. – Она может знать о существовании этой провинции и даже перечислить все музеи в его столице, как его — Гарвис? Но не спрашивайте ее о том, кто возглавляет пограничный гарнизон. – Иными словами, кто-то иной донес до Константа эту странную мысль. Кто-то из Таниго, любезная сноха? Авеника надменно подняла голову и окатила его ледяным взглядом, не снисходя до того, чтобы отвечать на такой провокационный вопрос. Словно он не знал, что Констант недолюбливает ту родню. – То есть у вас тоже нет ответа? – Эмиран усмехнулся и отвернулся. – Неужели кто-то из храма решил ввязаться в политику через него? – пробормотала Авеника. Эмиран повернул к ней голову. Их взгляды встретились. Показалось Авенике, что ли, но в глазах Эмирана мелькнуло беспокойство. Страх даже, который Авеника разделяла: Ариану предшествовала пара высших Вальдоров, исполнявших все распоряжения Храма, и ничего хорошего Вальдорану это не принесло.