Враг коленопреклоненный-2

Еще три месяца назад министры и личные советники императора охотно обменивались шутками насчет Константа: к чему, мол, объяснять щенку тонкости внешней политики — и внутренней, если на то пошло, потому что без нее не объяснить, отчего в одних приграничных провинциях военные гарнизоны — это крохотное и унылое нечто, годное, разве что, только на губернаторских балах мундиры проветривать, а в других за их оснащением, подготовкой и финансированием, следят очень внимательно. К чему растолковывать этому унылому, скучному сопляку, как именно подбирается штат для посольств в том же Таниго или очень коварном Ингорсе или не менее непредсказуемой Левалии; как выстраиваются отношения с Миллийской конфедерацией или тем, что этот конгломерат псевдогосударств представляет из себя на этот момент; отчего Вальдоры поддерживали идею внешнеполитических теоретиков о консолидации миллийских баронатов, княжеств, или как они самоназываются в конкретный момент, и охотно подписывали указы о щедром финансировании. На что следует обращать внимание в общении с любым из губернаторов, чтобы потом представители императора не подверглись граду очень неприятных вопросов в Совете провинций, к примеру — а его заседания транслировались напрямую в сети и посмотреть их мог любой, так что настроения в Вальдоране могли измениться самым причудливым образом. Еще три месяца назад никому в голову не приходило, что привычные собрания советников императора, на которых периодически присутствовал сам Констант — но благопристойно молчавший, согласно кивавший и послушно подписывавший, что требовалось, могли оказаться испытанием для любого из советников или министров, приглашенных на них. Никого, и тем более Эмирана не посещала даже мысль о том, что это как-то изменится. Тем не менее это случилось. Констант был тем же длинным, костлявым юношей с неприятно бледным лицом, с тщательно уложенными темными волосами и тусклыми глазами. Он носил все те же мундиры, изредка только одевался в костюмы, меньше походившие на военную форму, предпочитал молчать, послушно выполнял распоряжения протоколистов, в первую очередь мэтрессы Балори: куда стать, что говорить, как кивать головой, куда смотреть; он слушал и советы, которыми осыпали его Эмиран и другие высшие чиновники, но не было никакой гарантии, что он дальше воспользуется готовой словесной формулировкой, чтобы издать собственное распоряжение. Или поставит подпись под документом, подготовленным ему чиновниками. Он слушал, просматривал документы — и говорил, что ему нужно время, чтобы обдумать решение, хотя документ лежал перед ним, уже готовый. Иногда Констант все же подписывал его, не требуя изменений, пусть на следующий день. Но случалось — все чаще, – что он просил таким же тусклым и невзрачным, как он, голосом, чтобы такие и такие пункты были пересмотрены, эти формулировки изменены. Иногда же — чтобы документ был переработан полностью. Еще не случилось, чтобы Констант отказался ставить свою подпись вообще, но Эмиран — и другие — все чаще озабочивался мыслью, что это все же случится. Была еще одна вещь, беспокоившая Эмирана. Констант иногда задавал вопросы, на которые ответы находились только после очень тщательных, детальных, дотошных расследований. Словно у него неожиданно образовалась густая сеть помощников по всей территории Вальдорана, поставлявших самую разную, детальную, не всегда успешно проанализированную, но при этом очень достоверную информацию. Вне его, если на то пошло, тоже. Полковник Брангон допросила явно или тайно всех людей из близкого окружения Константа — то есть так или иначе контактирующих с непосредственными помощниками. Подбираться к Мире Хильденот или ее помощникам, к камердинерам Константа или врачам, к примеру, она не осмеливалась. На негодование Эмирана ответила просто: «Издайте распоряжение. Но не исключительно для личного пользования». Что значило: приказ, который она в любое время могла предъявить, если кто-то пожелает узнать, на каком основании Брангон проводит все эти расспросы. На это он, разумеется, не решился, так что Хильденот, если и знала, что ее желают допросить с пристрастием, могла только радоваться, что ей не доставили этого удовольствия. Анализ его сетевого поведения тоже оказывался совершенно бесполезным, просто потому что невозможно было выявить никаких индикаторов его сетевого поведения. Брангон могла прямо или косвенно восстановить запросы Эмирана, к примеру. Как только она пыталась подступиться к Константу — словно мертвое поле окружало его, невозможно было ни внедрить ботов, чтобы они реагировали на его контакт с какими-то внешними источниками, ни тем более установить, кто именно поставлял Константу сведения. Словно сеть внезапно схлопывалась, разворачивалась причудливым образом и полностью скрывала установленные до этого связи, а новые оказывалось невозможно установить, потому что они основывались на неких неизвестных принципах. Так, по крайней мере, предполагала Брангон, но не могла ни доказать, ни опровергнуть собственное предположение. Более того, иные попытки выяснить, что именно изменилось в том, как передается и обрабатывается информация, никак не обнадеживали. Если точнее, то Вальтгис Тиами, неспешный, дотошный до зевоты человек, живущий, казалось, только для своей профессии, не мог сказать ничего определенного. Да, он не мог отрицать, что качественно изменились связи в сети, да, их устанавливается превеликое множество; он не мог также отрицать, что пакеты данных, пересылаемые, например, из узлов связи внутри иностранных посольств в правительства за рубежом, тоже кодируются совершенно иначе, но связано ли это с самой сетью или с новыми протоколами, которые почти одновременно ввели другие государства (совершенно случайно — одновременно), он сказать не мог. Эмиран пока не мог определиться, доверять ли анализу внешней разведки, в котором заявлялось, что изменения представляются незначительными, не ведут ни к каким изменениям в локальных принципах их отслеживания и относятся скорее к предсказуемой и даже отчасти планируемой эволюции, или Тиами, допускавшему, что это никакое не стратегическое решение, а просто попытка адаптироваться к изменениям в пропускной способности внешних каналов. Это не имело значения; это подтверждало в очередной раз собственные наблюдения. Одновременно это увеличивало беспокойство, потому что невозможно предпринимать что угодно, не зная причин и хотя бы примерных способов разбираться с ними. Это состояние росло многократно, когда приходилось сталкиваться с Константом, чувствовавшим себя уверенно в этой сумятице — щенок словно понимал, что и почему происходит. Эмиран предпочел бы не выпускать его из поля зрения вообще. О как хороши были те времена, когда достаточно было кратких сообщений Брангон раз в три часа, что Констант находится в своих покоях, перемещается для привычной фотосессии или на какое-нибудь широко освещаемое и малозначительное мероприятие. Сейчас эти сообщения приобретали спорадический характер: только когда Брангон была уверена в том, где находится Констант, она докладывала Эмирану, и это случалось куда чаще, чем он хотел бы. Причем никто из них пока не говорил ничего, но в воздухе звучало: если Констант поинтересуется, если прикажет, Брангон не сможет нарушать приказ, а Эмиран требовать от нее нарушения. Попытки установить отношения с Константом наталкивались на подозрительность, которую тот и не пытался скрывать. Более того, когда Эмиран предлагал совместное участие в чем-то малозначительном и приятном, вроде концерта, премьеры спектакля или какой-то иной развлекательной затеи, Констант отказывался. И каждый раз у него оказывались уважительные причины: во время концерта он связан другим обязательством, премьеру посещает, но с Теодорой или кем-то еще, вечеринка кажется неплохой затеей, но он уже встречается с членами клуба или просто предпочитает остаться у себя и отдохнуть. Эмиран не отказывался от усилий; еще усерднее он следил за тем, чтобы Авеника не преуспела или Теодора не оказалась неожиданно куда ближе Константу, чем сама изъявляла желание совсем недавно. Попытки дать Константу советы или указать на детали отношений с соседскими государствами наталкивались на безразличное молчание или вежливое и от этого еще более издевательское «приму к сведению». Кто именно снабжал при этом Константа этими самыми сведениями, на основании которых он ставил в тупик членов совета, Эмиран не мог даже предположить. Ранним утром с Эмираном связался министр Керниан с просьбой немедленно присоединиться к экстренному совещанию сокращенного состава правительства. На нем присутствовали две дюжины министров и несколько человек из Совета при императоре. Керниан не спешил начинать его, по крайней мере, на экране он тихо переговаривался с помощниками. Остальные министры — тоже, изучали служебные записки, подготовленные МИД и министерством обороны. Левая половина главного экрана представляла собой динамическую карту южных и юго-восточных границ Вальдорана; Эмиран едва не выругался в голос, когда увидел, что за три последние ночи было совершено несколько вооруженных нападений на пограничные гарнизоны, причем аналитики заявляли о том, что нападения производились не только с другой стороны границы, но и извне. Линда Тельмар и ее помощники стояли, затаившись, готовые по малейшему сигналу бежать за документами, нести кофе или воду, что угодно еще. Пока от них ничего не требовалось, стоять было неудобно, но служебные записки, с которыми они ознакомились, заставляли не на шутку опасаться того, как может развиться ситуация. У Линды завибрировал наручный экран. Она глянула на него: с ней пыталась связаться Мира Хильденот. Настроение Линды, которое уже сложно было назвать оптимистичным, ухудшилось еще больше. Она попятилась к двери, надеясь, что не привлечет внимание Эмирана и выскользнула из кабинета. Поговорила с Мирой две с небольшим минуты и бессильно опустила руки. Эмиран категорически приказал всем держать язык за зубами и ни в коем случае не сообщать Константу о том, что будет участвовать в совещании, да еще по такому неприятному поводу. Линда готова была поклясться на алтарном камне в каком-нибудь Ирсгаре в Вальдарио, что никто из ее штата ни словом не обмолвился никому; журналисты сыпали сообщениями с просьбой как-то высказаться по поводу непонятных действий на границе с Ингорсом, но помощники худо-бедно выкручивались, не признавали, но и не отрицали, переводили разговор на активные действия МИД по поддержанию мирной обстановки, которые полностью поддерживает и его высочество. Тем более никто не пытался даже как-то посплетничать с кем угодно из секретариата Константа. И — Мира Хильденот связывается с ней, чтобы сообщить, что Констант хочет поговорить с Эмираном и по возможности занимающимися политикой на этом направлении советниками, причем немедленно, причем уже подготовил повестку, которую она направляет ей с просьбой передать Эмирану. Линда вернулась в кабинет. Эмиран повернулся к ней, не скрывая раздражения. Она положила записку Константа на стол рядом с ним и произнесла в полный голос: – Его величество хочет обсудить с вами эту же тему. По возможности немедленно. Также он не против участия в обсуждении острых тем, в котором вы собираетесь принимать участие. Эмиран развернулся к Линде, и на его лице отразилось недвусмысленное намерение свернуть ей шею или что-нибудь в этом роде. Она отступила вплотную к стене, поглядывая на экран. Эмиран повернулся к нему — Константа, к несчастью Линды, пока не было, но что-то подсказывало ей, что он может появиться в любой момент, подготовились к этому операторы или нет. Та же мысль, очевидно, пришла в голову и Эмирану. Он уставился на экран, застыл в напряжении, ухватившись за край стола; Констант не заставил себя ждать — тут же исчезла левая половина экрана, которую заняло его изображение. Констант оглядел кабинет и кивнул Эмирану. Тот встал и поклонился ему, завел руку, на запястье которой был закреплен экран-интерфейс, за спину и пожелал Константу доброго утра. Правой рукой он пытался ввести какие-то команды. Линда не осмелилась бы, но от нее этого и не требовали; остальные преданно смотрели на экран, стараясь никак не подать вид, что заметили нечто необычное. Констант, впрочем, не обращал внимания. Он перевел взгляд на планшет, на котором, очевидно, были те же вопросы, которые Хильденот только что передала Линде, и извинился за то, что его интересуют такие малозначительные факты. – Групповое и хорошо организованное нарушение границы вооруженными людьми едва ли может считаться малозначительным фактом, ваше величество, – ответил Эмиран. Он сдерживал раздражение; уже сидя, он продолжал вводить команды, пряча, как школьник, левую руку под столом. Настроение от этого у него явно не улучшалось, команды он тоже вводил неточно, отменял и вводил заново; можно было только надеяться, что другая сторона поймет без дополнительных объяснений, что от нее требуется. При этом Эмиран продолжал затапливать Константа потоком малозначительных слов, чтобы его внимание было сконцентрировано на чем-то кроме странных манипуляций Эмирана. Констант спросил кого-то за кадром — Миру, очевидно — все ли подготовлено к началу совещания, и его изображение сразу же скрылось; вернулся видеоролик с динамической картой; другие участники смогли прийти в себя и принять деловой вид, пусть за их спинами мелькали растерянно, испуганно переглядывавшиеся помощники. – Прошу вас, начинайте, дядя, – произнес Констант. Он изучил всех, кто присутствовал на совещании, опустил глаза на планшет, лежавший перед ним на столе, и застыл. Эмиран пытался собраться с мыслями. С одной стороны, скорее всего в распоряжении Константа исключительно служебные записки, которые заместители Керниана и других министров подготовили для остальных членов совета. В таком случае, следовало бы дать знак присутствующим ни в коем случае не выходить за рамки обозначенных вопросов, а экстренность совещания списать на несколько неожиданный характер какого-нибудь малозначительного события. Например, подозрительно много ночных пожаров в Гарвид, причем носящих все признаки поджогов. Много — для одной ночи, в течение года наверняка в этой провинции показатели не выйдут за медианные. Связано ли это с усилившейся внутриклановой враждой, организованной преступностью (исключительно местной, ни в коем случае не имеющей связей с заграницей — звучит плохо, может подстегнуть Константа к требованиям, выполнить которые значило бы чрезмерно изменить сложившееся положение дел и доставить немало неудобств присутствующим) или какими-то недочетами в, например, работе противопожарных служб — ну так создадим комиссию, проверим, изучим, примем меры, что угодно еще. Эмиран не сомневался, что ему подыграют почти все советники, наверняка и Керниан придумает убедительную отговорку, почему именно ему взбрело в голову включить в повестку пункт, не имеющий к его ведомству никакого отношения. Но это — благоприятный вариант. Потому что могло оказаться, что некая тайная личность или группа личностей донесла до сведения Константа нечто, не указанное, никоим образом не упомянутое в повестке, и тогда не только его участие не имело смысла, но и наводило на крайне неприятные мысли. Которые, как вынужденно признавал Эмиран, могли вылиться и в неожиданные действия — отставки, например, или желание пересмотреть распределение полномочий. Причем во втором случае Эмирану не удалось бы вмешаться или предотвратить решения Константа. Наверное, никому из остальных членов совета и правительства тоже, но эта мысль не имела никакого веса в качестве оправдания. Эмиран вслед за Константом приветствовал присутствовавших, поблагодарил его за неожиданное, но очень похвальное решение об участии в этом собрании, несколько раз подчеркнул, что никаких очень важных событий или решений рассматриваться не будет. Если поначалу на его туманную угрозу и не обратили внимания, то к третьему разу дошло до всех, как он мог судить. Линда выводила на его личный экран сообщения, которые получала от других секретарей; Эмиран хотел было предупредить ее, чтобы не смела это делать, потому что не мог понять, не решался определиться, до какой степени Констант осведомлен о малейших действиях, предпринимаемых сейчас участниками. Судя по испаринам на их лбах, плотно поджатым губам, осторожно подбираемым словам, не он один вынужденно переживал неприятные моменты. Осторожно, словно пробираясь босоногими по стеклянной крошке, Эмиран и остальные дошли до конца повестки. Он хотел было уже объявить встречу закрытой — тем более что самый важный пункт в повестке по молчаливому согласию им удалось обсудить в нескольких словах и сразу же, без паузы и передышки перейти к следующему, – как Констант спросил: – Так все же. Чего добилась делегация ваших чиновников, мэтр Керниан, и военных экспертов в Гарвис? Действительно ли они пытаются предотвратить вооруженное вторжение с той стороны и поддержать якобы вальдоранских мятежников в Гарвис или пользуются государственными средствами в личных целях? Эмиран медленно откинулся назад, осторожно перевел дыхание, надеясь, что его изумление не будет заметно никому. Так в лоб обвинять чиновников из МИД и военного министерства — либо Констант сошел с ума, либо знал куда больше и из очень надежных источников, о которых не знали ни Эмиран, ни остальные. Керниан желал говорить именно о первом варианте, аналитики подняли его с постели в полночь с требованием немедленно обратить внимание на странное передвижение войск и на то, что попытки связаться со знакомыми по ту сторону границы не закончились ничем; к раннему утру военная разведка подтвердила очень подозрительные маневры вплотную к границе с Вальдораном, поэтому генерал Гаритир первым делом объявила усиленную готовность, прежде чем отвлечься на совещание; остальные давно обсуждали с разной степенью оптимизма, насколько боевые действия в пограничных районах Вальдорана станут реальностью. Собственно, чего-то подобного, разве что более масштабного (на что надеялись военные ведомства) или, наоборот, менее заметного и при этом шустрого, пронырливого (что было бы на руку не столько МИД — им как раз ближе был бы первый вариант, – а скорее полиции, которая наконец показала бы, что недаром поглощала огромные суммы из центрального бюджета) ожидали все присутствующие; это произошло неожиданно, хотя сложно было сказать, что застало их врасплох. По крайней мере, себя и других убеждать пытались именно в этом. Но обвинение в коррупции? Да еще такое публичное и произнесенное так бесхитростно? Пауза затянулась. Генерал Гаритир откашлялась, ухватилась за стол и подалась вперед. – Будет ли мне позволено говорить, ваше величество? Констант кивнул. Выражение его лица нисколько не изменилось: примерно с такой же постной физиономией он отказывался от приглашения Эмирана провести приятный вечер в варьете, выслушивал бесконечные доклады аналитиков из центрального банка или произносил одну из бесчисленных речей, посвященных открытию, награждению, уходу в отставку или назначению чего-нибудь или кого-нибудь. – Охрана границ является почетной в той же мере, как и сложной задачей, ваше величество. Эмиран нахмурился: он знал ее как немного занудного, но обстоятельного человека, почти никогда не допускавшего в своей речи непроверенных фактов или неточных слов. Генерал Гаритир никогда не брала слово, если не была подготовлена, а если ее вынуждали к тому обстоятельства, то и тогда она пользовалась заготовками — этакими словесными блоками, которые по необходимости складывала удобным ей в это время образом. Но даже не это удивило его, а то, что она опередила Керниана или Растана, считавшегося в Совете экспертом по внешней политике: они оба умели говорить много и гладко, даже не имея в распоряжении достаточно материала. Эмиран посмотрел на них — на остальных — и пришел к выводу, что вопрос Константа привел их в сильное замешательство. Наверное, и сам Эмиран не осмелился бы говорить сейчас, слишком много мыслей роилось в его голове. Включая, разумеется, и вопрос о том, кто именно подсказал ему. Гаритир продолжала: сложность задачи определяется не только прямыми внешнеполитическими факторами, как то отношение между граничащими сторонами, но и их отношения с другими игроками могут влиять на ситуацию. Еще и внутренняя жизнь государства целиком и региона в частности… экономическая ситуация… погодные условия… Она пятую минуту ходила кругами, объясняя, что служащие в приграничных регионах на любом уровне поневоле знают куда больше о другой стороне, чем, возможно, имеют представление их кураторы в центре. – Разумеется, никто не собирается подставлять под удар давние и надежные отношения, даже если существуют некоторые признаки, если позволите, ваше величество, некоторой недобросовестности. Если позволите, выражающейся в недопустимой проницаемости границы, за которую каждый пограничник несет ответственность, в том числе личную. Мы все приносили присягу вашему величеству лично и готовы служить вам, в том числе и собственной жизнью. Констант склонил голову в знак признания — неохотно и двусмысленно, насколько простым кивком эту двусмысленность можно выразить. Он откашлялся, поднял глаза, и тут же Мира поставила рядом с ним стакан с водой. Констант сделал маленький глоток и сложил перед собой руки. Он безразлично уставился на Гаритир — она, к ее чести, не дрогнула. Она продолжала объяснять, что никакие поездки за границу людей из военного и дипломатического ведомств в официальном качестве не совершаются по частным причинам, делегации, даже состоящие из очень ограниченного количества человек, готовятся тщательно. – На участке, который ваше величество имеет в виду, на самом деле сложилась очень сложная и взрывоопасная ситуация. И действительно в попытке несколько разрядить ее была предпринята совместная командировка представителей двух министерств, и я могу признать ее небезупречной, но и не бесполезной. – Вы согласны, мэтр Керниан? – спросил Констант. Эмиран на секунду переключил внимание на Керниана — тот не сдержался и вздрогнул. Эмиран не был уверен, но ему показалось, что в глазах Константа сверкнуло что-то неожиданное, непохожее на него. Но когда он снова вернулся к пристальному изучению Константа, все было как прежде: полусонный взгляд, брезгливо поджатые губы, безупречно уложенные волосы и бледная кожа. Керниан был, разумеется, согласен. Констант не был удовлетворен и не скрывал этого. Но он поблагодарил присутствующих и отключился. Гаритир сидела, потирая лоб. Керниан массировал переносицу. – Мудрость императора не знает границ, – не без иронии произнес Эмиран. – В том числе и в способе навязать свое присутствие и избавить от него. В частности, избранным им способам не получается воспротивиться. Генерал, вы хотели говорить о прорыве границы? – Делегация, подготовленная и отправленная моими советниками совместно с советниками мэтра Керниана, исполняла наши распоряжения и действовала строго в рамках полномочий. Военное противостояние на данном участке границы нежелательно по ряду причин, и переговорами удалось добиться желаемого. – И насколько средства, использованные в течение переговоров, были легальны? – вкрадчиво спросил Эмиран, больше чтобы поддеть ее, чем чтобы узнать ответ. Его нисколько не удивило решение советников этих двоих, он был согласен с их решением и против взяток как таковых не имел ничего — просто полагал, что ее может как-то задеть намек. Нужды в его насмешке не было, но отчего бы не сбросить напряжение? – Они не выходили за рамки легитимности, ваше высочество, – скупо улыбнулась Гаритир. – Это признали переговорщики, это подтвердила и приняла другая сторона. Пока мы видим их эффективность. – Возможно, она была бы больше, будь средства переговоров внушительнее, – пробормотала Адельхард. На выразительное постукивание ногтей Гаритир по столешнице она добавила: – Но я отлично понимаю, что в крайне ограниченное время вы воспользовались доступными средствами и не пытались затягивать переговоры обращением хотя бы и в наше ведомство. – Но в сложившейся ситуации я не могу не заручиться поддержкой, светлейшая мэтр Адельхард, – тут же встрял Керниан. – Позволите ли вы надеяться, что в случае необходимости и, разумеется, в согласии с волей его императорского высочества мы прибегнем к поддержке имперского банка? Он поклонился Эмирану — тот только махнул рукой в ответ. Полчаса, следовавшие за этим совещанием, Эмиран пытался вытрясти из Линды Тельмар, откуда Констант мог разнюхать о совещании. О стычках на южной границе вообще — Эмиран ведь лично обсуждал с военными советниками, что Константу знать допускается, а о чем сообщать не следует вообще, и набеги, нападения и прочее в секторе рядом с Миллийским хребтом относились именно ко второй категории. Линда клялась, что никто из ее штата ни словом не обмолвился Мире Хильденот или ее помощникам. «Да и откуда, принц?! – негодовала она. – Требование Керниана выдернуло меня из постели, я свою семью не успела на прощание чмокнуть! А когда прибыла сюда, так сразу начала готовиться к совещанию, и это все в условиях непрерывно меняющейся информационной интенсивности». Эмиран глухо застонал, подозревая, что если вздумает давить на нее, то с Линды станется прибегнуть к самому жестокому своему оружию — плачу о том, как мало времени она проводит с семьей в отличие от Эмирана, никогда не разлучающегося с ней. Причем он отлично помнил, что Линда могла отзываться о членах своей семьи в самых разных тонах, иногда крайне недовольно, к счастью, не в болтовне с ним, но недалеко от его ушей; отчего-то, тем не менее, у нее находились и крайне драматичные события, которыми она пыталась выжать из него слезу, в шутку ли, всерьез. Немного помолчав, Линда добавила: – И когда непонятно, что именно выплюнет сеть. Она стояла недалеко от Эмирана, прижав к груди планшет, вторую руку заведя за спину, и хмуро смотрела на него. Он развернулся к ней. – В каком смысле? – Полковник Брангон вчера лично со своими экспертами проверяла все экраны. Когда я говорю все, ваше высочество, это значит все. Мой наручный, интерфейсы, на бытовых приборах. Проверяли надежность, способность противостоять доступу извне, работать в условиях непостоянной энергетической насыщенности, все такое. Вы распорядились — они подготовили очень внушительный протокол. Полковник подготовит отчет для вас, а мне она объясняла, что именно и как они делали. Я имею некоторое представление о сетевой безопасности, ваше высочество, условия моей работы таковы, что я должна постоянно находиться в курсе последних технологий и всего такого. Пояснения полковника произвели на меня большое впечатление, ваше высочество. А теперь я думаю, что полковник будет крайне удивлена легкости, с каковой его величество настоял на своей компании для вас. Эмиран усмехнулся: – Едва ли. Скорее, она удивилась бы, если бы Констант не проделал чего-то подобного. – Она следила за установкой дополнительной оболочки на все предметы, имеющие выход в сеть на любом уровне! – воскликнула Линда. Ее заметно задело легкомыслие, с которым Эмиран отмахнулся от ее заявления. – Она видела немало других его выходок, – поморщившись, признался Эмиран. Линда сделала два шага, чтобы стать прямо перед ним. – Мы сейчас пытаемся установить, кто именно мог вольно или невольно послужить источником информации для ближайших подчиненных его величества. Я не знаю, как убедить вас, но я уверена, что если это и был кто-то из нас, то это была совершенно крохотная обмолвка, которую только по невероятной случайности заметил кто-то, способный сделать очень подходящий вывод. Это больше похоже на провидение вообще. Эмиран хмыкнул. – Брангон уже занимается изучением записи совещания? – Еще нет, но ей уже отправлены все данные с моей пояснительной запиской. Эмиран кивнул. – Провидение в качестве объяснения, Линда. Он хмыкнул и повернулся к столу. Линда закрыла глаза и опустила голову. Это звучало глупо, совершенно неправдоподобно. Глупее выглядело бы только ее настойчивое желание ориентировать рабочие помещения по сторонам света, а день — по бою часов на Хрустальной башне. Или попытка установить у северной стены небольшой алтарь с освященным непосредственно в Храме Семи Небес камнем. Эмиран покосился на нее. – Храму оно бы не понравилось, он вообще не любит конкуренцию. «Воля Семи Небес» звучит лучше. Она не знала, принимать ли его слова всерьез или Эмиран позволяет ей расценивать их как шутку. – Он в принципе не мог знать ни об этих событиях, ни о том, что игры с подкупом чиновников в Вальдоране или по ту сторону границы в Гарвис не просто имели место, а осуществлялись. Гаритир своими речами только утвердила бы сведущего человека. Нет, что-то иное. Кто-то доносил ему прямо оттуда. А справку о повестке он мог получить сотней разных способов. Ни ты, ни кто-то еще тут не замешаны. И предотвратить тоже не смогли бы. Даже если бы заметили несанкционированное ознакомление с документами. – Его не было, принц, – тут же ответила Линда. – Мои помощники начали проверять это сразу же после появления его величества. Никаких подозрительных подходов, контактов или чего-то иного. – А само совещание? Что там отражается в автоматическом протоколе? Линда отступила на пару шагов и сильнее прижала планшет к груди. – Мы изучаем его и сравниваем с записью. Некоторые строки показались мне очень подозрительными, мы проверяем их. Эмиран снова развернулся к ней. – Очень хорошо. Беспокойство Линды не передалось Эмирану. Чувство, владевшее им, куда проще было бы назвать раздражением, злостью на одного юнца, считающего себя способным дурить всех подряд. Но и обнадеживать Линду он не спешил: пусть побегает, проверит все лишний раз. Глядишь, и обнаружит что-то подозрительное, мимо чего прошла бы в других обстоятельствах. Поздним вечером Эмиран поднимался в лифте в небольшую квартирку в не самом дорогом небоскребе в периферийном районе. Отчего именно он решил изменить себе и отправиться в другой, низший мир, задумываться охоты не было. Возможно, полная смена обстановки могла прийтись кстати, чтобы избавиться от навязчивых мыслей, так или иначе связанных с Башней и верхними ее уровнями. Возможно, он желал вытрясти информацию из Вальтгиса Тиами, обещавшего когда-то проверить, хорошо ли шифруются сообщения посольств в Вальдарио, отправляемые в соответствующие МИДы, и до сих пор не сообщившего ничего, что Эмиран не мог бы получить из других источников. Возможно, он просто хотел застать Тиами врасплох: это могло развлечь Эмирана самыми невероятными реакциями. Эмиран очень хорошо усвоил, до какой степени Тиами не любил неожиданностей: этот упрямец не желал, к примеру, перебираться в более приличный район и комфортный небоскреб. Казалось бы: пара-тройка случайно оброненных слов подстегивала кое-кого из военной разведки донести до сведения начальства Тиами пожелание очень высокопоставленных покровителей применить к нему более щедрые шаблоны, наградить, поощрить, продвинуть чуть раньше, чем если бы это имело отношение к кому-то попроще. Помимо этого, Тиами участвовал в нескольких разработках одного исследовательского института при министерстве обороны, так что совершенно помимо воли и знания Эмирана получил несколько патентов, оказался причастным к паре-тройке грантов и таким образом смог обеспечить себе постоянный доход, заметно отличавшийся в лучшую сторону от дохода равных ему по рангу служащих. А квартира у него была все та же, что и в самом начале службы. Более того, кое-что из одежды Тиами хранил пуще ока, хотя Эмиран предпочел бы выбросить тряпку в самый мелкоизмельчающий утилизатор. Или — сжег. С наслаждением изрезал в клочья и выбросил на ветер с открытой обзорной площадки, или что-то еще. А Тиами все носил сорочки, которым исполнилось за дюжину лет. Как только влезал в них, болезный. В том, чтобы быть наследным принцем Вальдорана, находилась не только бездна недостатков — особенно если коронованный Вальдор ведет себя как строптивый ящер, а ты должен не только предугадать, на что падет его августейший взгляд, предотвратить чрезмерное любопытство или жажду действия или, напротив, усугубить, – но и уйма достоинств. Например, для него, Эмирана Вальдора, практически не существовало закрытых дверей. Исключение составляли, разве что, двери, запираемые Константом, но их, к счастью, до сих пор насчитывалась дюжина, не более. Эмиран никогда не задумывался, отчего да почему, просто принимал как данность, что даже в детстве, как только обзавелся личным экраном-интерфейсом, так и получалось оказываться в самых разных помещениях вне зависимости от того, что ему говорили наставники, советники отца или кто-то еще. Его личный экран-интерфейс действовал и вне Башни. В этом небоскребе, например, о котором Эмиран узнал, только когда ему взбрело в голову поставить в как можно более нелепое положение и без того нелепого Тиами, коды доступа с легкостью открывали любые двери, включая служебные — Эмиран понятным образом старательно избегал парадных подъездов, чтобы избежать чрезмерного к себе внимания для собственного удовлетворения и облегчения сопровождавших его гвардейцев. Ему по-мальчишески нравилось стучать в дверь и предвкушать появление нелепо и умилительно моргающего и щурящегося, пытающегося рассмотреть лицо, несмотря на яркий свет за спиной непонятной фигуры, или каким-то иным способом опознать человека. – Не позволишь ли войти, любезный Вальтгис? – промурлыкал Эмиран. На лице Тиами отразился благоговейный ужас, глаза и рот округлились, руки вцепились в лацканы халата. – О небеса, – выдохнул он и отступил. – О великие небеса, изливающие без меры и границы свое благословение на нас! Он глубоко поклонился. Эмиран вошел в его квартиру и стянул маску. Он оглянулся напоследок, выискивая камеры, дотронулся до экрана-интерфейса, чтобы отключить программу, подавляющую наблюдение, и закрыл за спиной дверь. Тиами все стоял, глядел на него с восторгом и страхом и шевелил губами. То ли пытался подобрать слова, то ли примерялся, может ли заорать достаточно громко, а если сможет — услышат ли его и отреагируют на призыв ко помощи. – Светлейший принц, я бесконечно польщен этой невероятной щедростью с вашей стороны. Как любезно, как мягко и добро ваше сердце, прекраснейший из принцев, что вы нашли время, чтобы посетить меня в этом скромном жилище и удостоить величайшей из радостей видеть вас! Если Тиами вовремя не остановить, он может нести эту чушь часами, Эмиран знал это очень хорошо. Поэтому он подошел ближе, положил пальцы на губы Тиами и тихонько приказал: – Молчи. Тот послушно заткнулся и в неподдельном блаженстве прикрыл глаза. – Ты скучал по мне? – требовательно спросил Эмиран. Его все еще злило, что Тиами возвышался над ним на несколько сантиметров, даже когда стоял босиком, а он сам был обут в ботинки с небольшим каблуком. – Великий, благословенный принц, каждую секунду, каждый удар моего сердца! – горячо заверил его Тиами, заламывая руки. Эмиран удовлетворенно улыбнулся и подтянул его за пояс халата, развел руки Тиами в разные стороны и быстро избавился от куртки. Его рука легла на грудь Тиами, туда, где должно было биться сердце; Эмиран застыл, лукаво глядя на него и делая вид, что прислушивается. – Меньше секунды. Очень часто бьется твое сердце. Ты рад меня видеть. Тиами покачал головой и прошептал: «Бесконечно». Он пошатнулся — Эмиран удержал его за руки: Тиами мог и на колени грохнуться и в таком положении продолжить восхваление. Откуда-то он всегда знал — или чувствовал — или это просто было частью его сущности, – чего Эмиран жаждал, в чем нуждался. Случались дни, когда Тиами смотрел на него печальными оленьими глазами, и Эмиран мог клясть самыми грязными словами весь мир, своих друзей, самого Тиами, и ему в ответ не летело ни слова ни звука; когда после такого взрыва Эмиран требовал телесного внимания, Тиами сдерживался поначалу, словно стыдясь, уворачивался от настойчивых, почти грубых ласк то ли потому, что какие-то из слов задевали его, то ли потому, что и правда ощущал, что эта деланная неуступчивость, это скрытое сопротивление — всего лишь игра. Так ли было на самом деле или какие-то из слов задевали Тиами куда сильнее, он не признался бы никогда, а Эмирану в голову не приходило спрашивать. Бывало, что Эмиран искал общества Тиами, чтобы его как раз не трогали, но оставаться один не желал, и оказывался вознагражден бесконечно длинным вечером, за который и пары слов не было произнесено, но учтен каждый его взгляд, жест, мимическое движение. Или — сколько лет они провели вместе, прежде чем Тиами осмелился противостоять его ярости — Эмиран вскипел из-за мелочи, а ответом ему было упрямство, которое мало с чем получалось сравнить, и он с неожиданным даже для себя удовлетворением установил, что сдвинуть с места внезапно превратившегося в молчаливую скалу Тиами просто невозможно. Он оказался придавленным к стене с руками, разведенными в стороны, и совсем рядом с его лицом — Тиами, следивший за ним внимательно, изучавший каждую искру в его глазах, чтобы только не пропустить малейшего изменения эмоций, отгородил его от всего мира, так что Эмиран мог видеть только его лицо. Даже не так: существовало только то, что отражалось в зрачках Тиами. Еще — прохладная кожа лица, тиски рук на запястьях, жар, распространявшийся по собственному телу и отражавшийся от тела, отгораживавшего Эмирана от остального мира, и кровь, которую сердце яростно разгоняло по всему телу, но по совершенно иной причине. Эмиран отступил, довольно потирая руки. Склонил голову к плечу, торжествующе ухмыляясь. Он ждал, что Тиами будет делать дальше: продолжит заламывать руки, кусать губы, чтобы сдержать поток славословий, внезапно вспомнит о правилах приличия и замечется по квартирке, чтобы обеспечить высокому гостю хотя бы чай или кофе с закусками или позволит сразу перейти к делу. Сам-то Эмиран знал очень хорошо, что привело его сюда, но был не против совместить полезное с приятным. Тиами покосился в сторону кухни — не каморки даже, так, отсека в жилой комнате. – Позволите предложить вам чай, ваше высочество? – растерянно моргнув, спросил он. Голос Тиами прозвучал неуверенно. Не потому, подумал Эмиран, что Тиами не знал, как он отреагирует на жест гостеприимства, а потому, что даже после бурных изъявлений радости он все же не до конца избавился от сна, так что и не мог определиться, верить ли ощущениям или все же решить, что это какая-то дрема. Эмиран отмахнулся: – Оставь. Взгляд Тиами стал немного осмысленнее, что-то вроде плутоватой, самодовольной улыбки скользнуло по его губам. Эмиран начал неторопливо расстегивать куртку, и взгляд Тиами переместился на его пальцы. Чтобы поддразнить его, Эмиран не спешил. Прошелся по комнате, подошел к окну, попутно рассказывая, что за окнами царит неожиданно дрянная погода, так что лететь сюда было сплошное неудовольствие; что он провел весь день, высиживая на совещаниях, а в перерывах избавляясь от встреч, которые ему навязывали с какой-то мистической, проклятой упорностью. – Ее можно сравнить только с твоей, о кроткий Вальгис, – добавил он, ухмыляясь, и бросил на диван китель. Тиами стоял у стены с опущенными руками, следил за ним, слушал, изредка сочувственно кивал. Эмиран рассматривал его, и под его взглядом Тиами начал отступать к спальне. Сделал два шага — и замер. Эмиран высвободил сорочку и продолжил жаловаться на дурацкие реакции сети на самые простые приказы, одновременно приближаясь к нему. Тиами отступил еще на два шага; он не спешил избавляться ни от халата, ни тем более от унылой ночной рубашки в клетку, едва прикрывавшей ему колени. Он стоял, ждал, что Эмиран предпримет дальше. Когда тот сделал в его сторону шаг, угрожающе наклоняясь вперед, словно собирался ловить и принуждать к чему-то этакому, Тиами насмешливо фыркнул и отступил еще. Он не спешил сбегать, Эмиран не спешил принуждать его, тем более из него лились слова: о том, что уже предприняли советники, что собираются делать военные завтра, что ему не нравится в поведении министерства иностранных дел, как подозрительно ведут себя иностранные послы. Тиами привычно запоминал, что на его голову выплескивал Эмиран: наверняка потом придется продолжать разговор ровно с того места, на котором они прервутся, и наверняка Эмираном двигало нечто куда более важное, чем простое желание пожаловаться непосвященному человеку на то, как усложняется жизнь по самым разным, непонятным этому человеку причинам. Тяни-толкай растянулся на добрых десять минут, но до кровати уже было рукой подать, как вдруг Эмиран, избавившийся ото всей одежды, вдруг спросил: – Так что там с алгоритмами, о наблюдательный Вальтгис? – Алгоритмами? – недоуменно переспросил тот. Эмиран подошел к нему, положил руку на щеку, взялся другой за его рубашку. – Шифровальными. Получается у вас с ними справиться? Эмиран говорил совсем тихо, улыбался при этом, так что его голос и интонация куда больше подошли бы для любовной чепухи. Только его слова избавили Тиами от любовного азарта, привели в чувство куда лучше оплеухи, и он едва сдержался, чтобы не отстраниться или, хуже того, отпрянуть от хищно наседавшего на него Эмирана. Тот, словно учуяв смену настроения, толкнул Тиами на кровать и навис сверху. – Или вы получаете жалованье просто за возможность дышать воздухом в служебных помещениях за несколькими контурами защиты? – весело спросил Эмиран. Его неожиданно озорное настроение обеспокоило Тиами еще сильнее, и это, в свою очередь развлекало Эмирана. – В таком случае мне следует применить к тебе самые суровые меры наказания, непокорный, – потеревшись щекой о его щеку, промурлыкал Эмиран. Тиами уперся руками в его грудь и немного отодвинул от себя. – Шифровальные алгоритмы — только часть проблемы, светлейший принц, – виновато признался он. – Куда сложнее установить каналы, по которым зашифрованные пакеты передаются. Эмиран оседлал его, оперся руками на его плечи и всмотрелся в лицо. Волосы Тиами лежали спутанными под его головой, прядь прилипла к влажному от испарины лбу. Его глаза сосредоточенно поблескивали — кажется, этот разговор вызывал у него как бы не больше интереса, чем та низменная причина, по которой они оба оказались в спальне. – У тебя получается? – спросил Эмиран. Тиами тихо засмеялся. – Светлейший, щедрейший принц, я бесконечно благодарен вам за веру в мои скромные способности, – ответил он. – Увы, нет. Я говорил уже, что источник и цель остаются прежними, но логика изменилась совершенно. Что-то странное происходит, ваше высочество, и чем больше я занимаюсь этим, тем более странным это кажется мне. Эмиран нахмурился. – Что именно? Тиами рассеянно гладил его спину, руки, бедра. – Пакеты архивируются и кодируются, отправляются по определенным каналам и доставляются как бы неизменными. Они, по крайней мере, должны доставляться неизменными, владетель, в этом суть и основополагающий принцип сети. – Он прикрыл глаза, обдумывая, что и как собирается говорить дальше. Собравшись с мыслями, Тиами продолжил: – Наши наблюдения вроде как подтверждают неизменность информации, потому что даже если держать в памяти это странное дробление ячеек сети и совершеннейшую ее запутанность, беспорядочность, алогичность, дискретность, это никак не отражается ни на обычном общении, ни на скорости обмена информацией. Мы проверяли это бесконечное количество раз, и в этом сомневаться не приходится. Но, мудрейший принц, даже если пакеты с информацией доставляются в течение все тех же отрезков времени, которые иногда даже сокращаются по сравнению со стандартом, и выглядят неизменными, что-то не позволяет мне подтвердить это. Эмиран гладил его волосы, обдумывая, что Тиами говорил ему. – И какой вывод делаешь ты? Тот тяжело вздохнул и замолчал. – Я прошу не расценивать мои слова как хвастовство, – с закрытыми глазами произнес он и плотно сжал губы. Только когда Эмиран согласно угукнул, Тиами продолжил: – Мои наблюдения не всегда совпадают с чужими. Иногда я вижу совершенно иное, нежели мои коллеги, принц. Как бы объяснить это. Схемы, которыми пользуются другие, полны цветов. Меня это только раздражает, я предпочитаю оперировать цифрами. И это очень удобно, когда речь идет о локальных ячейках или магистральных каналах. Но при обработке любого отдельного элемента мне удается создать и визуализировать объемную модель. Не трехмерную, которая включает только три вектора пространства, и даже не четырехмерную, которая включает еще и время, а пяти-шестимерные. Они учитывают степени сжатия, или вложенности, или деформированности. Разумеется, они представляются на обычном экране как строго трехмерные, просто с некими странными искажениями. Так вот. Структура этих вложенностей на старте и на финише очень сильно отличается. Пакеты не являются тождественными. – Чем именно они отличаются? Что именно меняется? – Они усложняются. Если использовать эту метафору дальше, пакет где-то в течение этой малой единицы времени был развернут и свернут обратно совершенно иным образом. Очень нетипичным для сети, принц. – Но типичным для… для Таниго, например? Тиами посмотрел на него, сосредоточенно посмотрел на кончик своего носа и снова перевел взгляд на Эмирана. – Я пытаюсь найти аналоги, но пока безуспешно. Возможно, в каких-нибудь заброшенных протоколах я что-то такое найду. Посмотрим. – Он виновато пожал плечами. Эмиран не знал, как именно реагировать на это. Следовало ли искать где-то рядом с дворцом — с собой, Авеникой, в совете — кого-то, какую-то силу, способную не просто изучить информацию, содержащуюся в пакете, и вернуть его в исходное состояние, но и проделать это в кратчайшие сроки. – И это касается всех каналов? – потерев лицо руками, спросил он. – Нет, принц, – Тиами коснулся его руки. Совсем легко, очень ласково. – Это считанные случаи. Но это так… удивительно, что ли. Необычно. – Это связано с каким-то определенным каналом? Определенным агентом, уровнем сети, географической локацией? – Я пытаюсь определить это. Пока это кажется бессистемным. Эмиран спрыгнул с кровати и прошелся по комнате. Тиами раскинул руки и глубоко вздохнул. – Скажи-ка. – Эмиран резко развернулся к нему и нагнулся над кроватью. Тиами жалобно посмотрел на него. Эмиран усмехнулся и потрепал по щеке, немного подумав, чмокнул в губы. Но допрос он не собирался завершать. – Скажи-ка. Направлены ли… – Он замолчал, пожевал губы, обдумывая формулировку. – Имеют ли одной из конечных точек такие пакеты Константа? Глаза Тиами округлились. Он опасливо посмотрел на Эмирана и сел, затем медленно покачал головой. Эмиран выпрямился и хмыкнул. – А из ненадежных источников, – он опустился на корточки перед Тиами. – Из любых. Иностранных посольств или торгпредств, из иностранных фондов. Просто из-за границы. Направляются ли пакеты Константу? Тиами отодвинулся от него. – Ваше высочество, вы требуете от меня ответа на вопросы, которые я не смею и не уполномочен получать. Это не мой уровень компетенции, – обеспокоенно, со страхом даже глядя на него, ответил Тиами. – Не твой. И я не сомневаюсь, что твои действия всегда строго соответствуют правилам. Но я взываю к твоей наблюдательности, мой милый Вальтгис. Эмиран потянулся к его губам, ласково поцеловал, запустил руку в волосы, помассировал затылок. Тиами издал недоуменный смешок. – Ваше высочество, его величество пользуется совершенно особым протоколом действия в сети, который делает его совершенно невидимым для меня. – Тут же он поправился, впрочем: – Для служащего моего уровня допуска. Подозреваю, и еще нескольких уровней надо мной. Такова архитектура сети. А последние изменения в ней делают в принципе невозможным даже предположение о том, какие из пакетов направляются к нему или исходят от него. Тиами пытался объяснить Эмирану, что, возможно, смог бы определить, когда Констант взаимодействовал с кем-то вне пределов дворцовой сети, если бы у него была возможность сравнить и проанализировать нечто, высланное непосредственно Константом, и какой-то из уже доступных ему информационных пакетов. Но благоговение, которое он испытывал к Эмирану в том числе и потому, что тот был Вальдором, одним из старших, превращалось в священный трепет, когда речь шла даже о возможности шпионить за Константом. Впрочем, кое на какие вопросы Тиами смог дать толковые ответы: Эмиран благоразумно избегал в формулировке любого упоминания Константа. При этом именно о нем думал Эмиран, спрашивая, какие следилки понезаметнее существуют, как именно их устанавливать, как создавать ботов, способных по самым незаметным признакам определять, когда Констант вступает в контакт с кем-то вне дворца — вне Вальдери и вообще Вальдорана, если на то пошло. А адаптировать этих ботов к дворцовой сети смогут и эксперты Брангон. А человек, чья непредсказуемость вынуждала Эмирана на такие низменные действия — Констант Вальдор — стоял перед дверью лифта. Он только что присутствовал на театральной премьере, причем не на той, которую рекомендовала ему Теодора. В одной из телестудий, расположенных на средних уровнях Башни, он смотрел спектакль небольшой труппы одного из удаленных юго-западных кварталов; труппа получала грант из его фонда, и ее руководитель в качестве благодарности прислал приглашение. Полковник Брангон категорически воспротивилась даже мысли о том, чтобы Константу покинуть Башню, а возможность перенести премьеру в Башню счел неуместной сам он, так что пришлось организовывать студию, чтобы дать возможность членам труппы выразить благодарность Константу, а ему виртуально присутствовать на спектакле в куда более комфортных условиях, чем позволял театр. Представление оставило Константа равнодушным — ничего нового, впрочем. Но кое-что зацепило его — монолог одной из героинь, обращенный к небу. «О бесконечная голубизна твоя, бездна звезд, неприкрытая даже легчайшей вуалью облаков, о широчайшие просторы твои, насыщенность света...» Констант посмотрел на экран-интерфейс рядом с дверьми лифта, на котором послушно отобразилась схема уровня. Капитан Бруно, возглавлявший охрану, не смог не закатить глаза, подозревая, что их опять ждет какое-то предприятие, из-за которого Брангон снова будет проклинать весь свет. Он не ошибся: Констант развернулся и пошел в направлении смотровых площадок. – Ваше величество, – тихо окликнул его Бруно, – ваше величество, позвольте нам сначала проверить этот маршрут на безопасность. – Он безопасен, – бросил Констант, не обращая на него внимания. То ли он действительно знал заранее, то ли время было слишком позднее, то ли неведомые силы разогнали всех зевак, подчиняясь чьему-то безмолвному распоряжению, но на самом деле на их пути никого не встретилось. Площадка была свободна. Констант пробормотал: «Освещение тридцать процентов», – и сразу же потускнели светильники, а огромные окна стали полностью прозрачными. Гвардейцы тут же рассредоточились, блокируя все входы; Бруно неотступно следовал за Константом. Тот — предпочитал не обращать внимания. Он подошел к окну, застыл, но не на город глядел, совсем нет, а на небо. На тучи, скрывавшие его полностью, висевшие до такой степени низко, что с балкона их можно было коснуться рукой. Констант пошел к двери, через которую можно было выйти на балкон. Бруно встал на его пути. – Ваше величество, прошу вас, не нарушайте протокол. Вам не следует выходить туда, – процедил он, начиная бояться все сильнее — слишком уж непонятно вел себя Констант, неясно было, что делать, кого звать на помощь. Констант молчал, просто смотрел на него. Некая непонятная сила заставила Бруно отступить в сторону и поклониться. Одновременно открылась дверь, и в помещение пробрался промозглый ночной воздух. Через секунду Констант стоял снаружи. Бруно поспешил за ним. Констант все пытался рассмотреть что-то на небе, казался крайне недовольным, беспокойным, обиженным. – Ваше величество, умоляю вас, вернитесь в помещение, – продолжал Бруно, становясь между ним и оградой. Гвардейцы внутри не спускали с них глаз, наверняка кто-то уже связался с Брангон, запрашивая инструкций. Едва ли она успеет примчаться до тех пор, как Констант перепрыгнет через ограду, взбреди ему в голову такое. Каковы полномочия у него, Бруно не мог понять, а еще он не на шутку испугался той силы, которая заставила его отступить и поклониться и наверняка могла удержать снова, вздумай он препятствовать Константу. Очень недовольный Констант повернулся к нему. – Целый храм служит Небесам. Они очень любят синий цвет, он-де символизирует их. Вы когда-нибудь видели небо, офицер? Не тучи на нем, а — небо. – Конечно, ваше величество, – ответил Бруно. – Я не все время провел в Вальдери. Констант угрюмо посмотрел на него и снова на небо. Затем он подошел к ограде, поежился. Дождь смешивался с порывами ветра, хлестал по высокой ограде из толстого стекла, врывался за нее, обрушивался с утроенной силой на все, что находил за нею. Констант щурился, но упрямо пытался разглядеть что-то за низкими тучами. Здания, дирижабли или редкие авто не интересовали его совершенно. Наконец он перевел взгляд на Бруно. – И каково это — жить вне Вальдери? – спросил он. – Скучно, – бодро признался Бруно, – даже по сравнению с представлением, на которое долг привел вас, ваше величество. Констант косо посмотрел на него и отвернулся с подчеркнуто надменным видом. Через несколько минут они вернулись в помещение. Констант невозмутимо промокнул лицо носовым платком и направился к лифту. Полковник Брангон ждала их на дворцовом уровне. Она встала перед Константом и поклонилась ему. – Что-то случилось, полковник? – хладнокровно спросил Констант. – Все ли в порядке, ваше величество? – ответила вопросом она. – В полном. Надеюсь, ваша чрезмерная нагрузка не включает в себя еще и ночные дежурства у лифта. – Нисколько, ваше величество, – прошипела Брангон, отступая в сторону. Она так и осталась у лифта, глядела им в спины, затем проверяла экраны в лифте и удаленно сканировала наручные экраны гвардейцев рядом с Константом. Ей не удалось определить ничего подозрительного, но и это нехитрое заключение ее нисколько не успокоило. Констант молчал всю дорогу до своих комнат. У дверей он поблагодарил гвардейцев за службу и попросил Бруно следовать за ним. Константу было ощутимо не по себе — Бруно, впрочем, тоже. Помявшись немного, Констант произнес: – Благодарю вас за… – он откашлялся. – Заботу. Хотя она была несколько чрезмерной. Бруно щелкнул каблуками. Он не хотел отвечать банальностью вроде «это мой долг», так что улыбнулся и пожал плечами. У Константа медленно заполыхали уши и вслед за ними щеки. – Спокойной ночи, – буркнул он и сбежал в спальню.