Враг коленопреклоненный-2

После нескольких очень неприятных минут с глазу на глаз с Эмираном Нина Вальдори шла по коридорам к комнатам Авеники. Больше четырех лет Нина не могла определиться: на самом ли деле она служит фрейлиной, если придерживаться официальных положений, или охранником, если предпочесть честность, и она ли охраняет Авенику или все же та держит ее под собственным гнетом, не выпускает из внимания, следит пристально, использует в собственных интересах. Наверное, нужно внезапно вернуться в чудесный четырнадцатилетний возраст, надеть розовые очки и начитаться милых подростковых романов, в которых побеждает добро и справедливость, чтобы решить, что Авеника не понимает, отчего в свое время Эмиран где хитростью, а где силой добился того, чтобы к ней, овдовевшей не так чтобы неожиданно, но все же внезапно, приставили именно таких людей. Нину — из младших Вальдоров: весь их род, что главная ветвь, что остальные, уже которое поколение отличался малой плодовитостью, которая, помноженная на банальное нежелание размножаться, привела к тому, что как старших, так и младших Вальдоров можно было пересчитать по пальцам двух рук. Не то чтобы они отличались теплыми чувствами друг к другу, но в преданности толк знали — Эмиран поддерживал Нину, она была готова на многое ради него. Ради Константа Вальдора тоже, но едва ли щенок утруждался помнить о ее существовании; попросил бы, или потребовал, или приказал — она исполнила бы его распоряжение, не колеблясь, не сомневаясь, стараясь исполнить его наилучшим образом, наверное, обратись Нина с просьбой к нему, и Констант исполнил бы ее, но не приходилось. Никто не сомневался в этом, как близкие к Вальдорам люди — включая Авенику, так и сторонние, как и в том, что Авеника, прожив в Вальдоране три десятка лет, так и не стала своей, в том, что Эмиран относится к ней с крайним подозрением и в каждом шаге видит покушение на его собственное влияние. Небезосновательное мнение, соглашались злословы, в равной степени применимое к ней — очень многие действия Эмирана Авеника воспринимала как вызов лично ей. Так что утверждение Нины Вальдори в качестве старшей фрейлины вопило заинтересованным людям, что Эмиран таким нехитрым способом приставил к ней личного соглядатая. Авеника не слишком пыталась сопротивляться, потому что хорошо знала, что не преуспеет; в чем она достигла если не совершенства, так чего-то близкого к нему — так в умении обводить Нину Вальдори вокруг пальца. Иногда, впрочем, именно ее близость оказывалась полезной. С другой стороны, как раз она и подставляла Нину под удар, которого она никак не заслуживала, но и уворачиваться не смела. Эмиран Вальдор был не просто зол. Он пребывал в ярости. Потому что после долгих разъяснений, консультаций с Кернианом и советниками из Имперского банка, ряда министерств и вполне себе частных корпораций для Константа был составлен текст письма, которое тот должен был отправить своей бабке, матери Авеники Ульрике Триго. В нем он должен был выразить соболезнование (и над каждым словом, порядком слов, объемом и степенью искренности сражались все участники обсуждения не на жизнь, а на смерть), сменить тон на чуть более внимательный к самой княгине Триго, а затем и напомнить, что, несмотря на решение о престолонаследовании, к которому ее вынудили три с небольшим десятка лет назад, не может отрицать интереса, который испытывает к родине своей матери, пусть она расположена далеко от Вальдарио, а сам Констант едва ли когда-либо согласится — или осмелится — или ему разрешат такое путешествие. В письме содержались и указания на распоряжения, постановления, заключения, подобранные историками права, охватывающие четыре века. Все они были призваны указывать на одно: Констант мог если не по щелчку пальцев, то после не слишком расточительных усилий оказаться если не вторым, так точно третьим в очереди к престолу. Никто в Вальдоране и последним в этой очереди Констант не нуждался в таком праве. Но в качестве рычага для шантажа — отчего нет. Не непосредственно для получения преференций на внутреннем рынке Таниго для компаний из Вальдорана — без них уже мало что обходилось, потому что возможности активно торгующего со всеми, участвующего в огромном количестве, очень удачно вытянувшегося вдоль моря и включающего в себя немало устий крупных рек, но в прочем довольно скудного Таниго и Вальдорана, давно и упорно наращивающего техническую мощь, способного на своей территории организовать цепь от месторождения до конечного покупателя, несколько раз протянувшуюся от западной к восточной границам, обладающего как сырьем, так и возможностями его обработать, были совершенно несравнимы. В Таниго давно смирились с тем, что без товаров и услуг из Вальдорана обойтись маловероятно, и в новых договорах сотрудничества нужды не ощущалось. Совсем иные настроения владели людьми, ответственными за анализ внешней политики Таниго, а с ним Левалии, Рекиоса и через них обоих Оранейдов, Ингорса, Тариниго и еще нескольких стран помельче. Эти государства были связаны многочисленными соглашениями — между двумя произвольными из них, тремя, четырьмя, пятью; не только Ульрика Триго, но и ее предшественники азартно обустраивали судьбы своих родственников в приятной близости от тронов, так что политико-экономические союзы подкреплялись еще и родственными связями. Таниго мог не представлять из себя особого интереса в качестве экономического партнера, но его дипломаты были вхожи во все правительства, старательно блюли преемственность, о их посольствах ходили анекдоты как об островке стабильности хоть и в каком угодно миллийском баронстве, и хотя бы поэтому к ним обращались, когда нужно было о чем-то договориться, заручиться поддержкой толкового посредника или добиться дополнительных результатов в каких-то переговорах. Иметь рычаг воздействия на высшую Триго — отличная возможность. Собственно, Эмирану хватило ума не полагаться исключительно на историков, а привлечь Авенику. Не официально — такого унижения его гордость не потерпела бы, – а в полном соответствии с Танигийскими традициями с привлечением посредника. Посыльного скорее, переносившего информацию от Эмирана к Авенике и обратно, потому что эти две стороны разумно сомневались в возможности сети в ее нынешнем состоянии безопасно и незаметно для чьих-то — кое-чьих — глаз передавать информацию. Это было сложно, громоздко, неудобно, лишало возможности обмениваться не только мнениями, но и остротами, спорить напрямую из-за каких-то деталей или вываливать на голову собеседника ворох ненужной информации, которая, в зависимости от обстоятельств развлечет или отвлечет собеседника и делало сотрудничество очень неудобным. При этом Эмиран и Авеника были довольны друг другом — уже потому, что обе стороны как-то не договариваясь решили предельно ограничить общение в сети. Результат странного, непроизвольного и не слишком желаемого сотрудничества удовлетворил их обоих, Эмиран и Авеника даже обменялись старомодными записками, которые можно было бы расценить как очень романтичные жесты, что не мешало обоим получателям отпустить пару ядовитых слов в адрес отправителя. И вечером Эмиран лично отнес черновик, который легко можно было превратить в оригинал взмахом пера, Константу. Он прихватил с собой советников Экадо и Далейва, речь не только выучил, но и два раза прогнал перед сопровождающими, остался доволен собой и остальными, а к Константу обращался вдвое убедительно, страстно, вдохновляюще. Констант — взял черновик, выслушал его, изучая пуговицы на груди Эмирана, рассеянно покивал словам герцога Экадо, не пытался притворяться, что слушает одного из советников, но из приличия задал пару уточняющих вопросов, попросил несколько минут, чтобы изучить письмо, удалился в личный кабинет, вернулся с подписанным, и при этом курьеры из МИД, поручителем надежности которых выступил Керниан лично, отправились в Таниго с совершенно другим текстом. Его копия оказалась в руках Эмирана — Керниан лично отправил ее ему, но только тогда, когда курьеры приближались к границе Вальдорана. Умышленно ли Керниан так поступил, или вправду оказался занят, просвещая Константа по событиям на юго-восточной границе, проверить было невозможно. А письмо иначе как решительный отказ от любых претензий на место в очереди к престолу толковать не получалось. Линда Тельмар отправила копию Авенике — ей пришлось делать это под мрачным взглядом Эмирана, что не способствовало эффективности и не добавило эпистолярной выразительности той паре сопровождающих слов, которые ей удалось скомпоновать в предложения в крайне недружелюбных условиях, а затем еще раз выслушивать очень нелестное мнение об «этой проклятой северной крови». В виду имелся, разумеется, Констант. Но оценивать эту характеристику вне его родственной связи еще с одной очень проворной северянкой не получалось. Куда более мощному шторму была вынуждена противостоять Нина Вальдори. Эмиран припомнил ей не только те дыры и лазейки, которые Авеника Вальдор и Триго находила, несмотря на приставленный к ней и очень щедро оплачиваемой из личной казны Вальдоров штат, снабженный вполне четкой инструкцией по тому, сколь тщательно следует следить за каждым ее действием, но и то, что по самым наивным предположениям, необнаруженных надзирателями Эмирана дыр Авеника обнаружила на порядок больше, а посему не желает ли любезная мэтр Вальдори начать наконец отрабатывать свои бонусы и надбавки во славу императорского венца? Письмо Авенике было уже готово, Эмиран не поленился собственноручно излить негодования на бумагу при помощи экспроприированного у Линды пера, и именно Нине досталась сомнительная честь вручить это письмо непосредственно в руки Авеники. Прямо сказать, это была очень сомнительная привилегия. Линда Тельмар по щедрости душевной (еще и потому, что не желала лишаться источника чудесных сплетен об Авенике и ее доверенных лицах, которые перекрывали самые невероятные выдумки о ней) напоила ее чаем, выслушала пять минут грязной брани и еще десять мертвой тишины, прерываемой только стучанием четок, которые Нина яростно перебирала, шагая по не самому большому кабинету Линды. Когда она села, выпила чай и тяжело вздохнула, Линда сочувственно спросила: – Негодование ее величества будет таким же фонтанирующим? Нина неторопливо положила щиколотку левой ноги на колено правой, торжественно спрятала четки в чехол, а его в нагрудный карман и полюбопытствовала, ухмыльнувшись: – Вы представляете эту холодную куклу в ярости? Линда отвела глаза и хмыкнула. – Я представляю ее в ярости, отчего бы нет, благодарю вас, любезная Нина, и пожелаю себе не сталкиваться с нею никогда. – Это дурацкое соплежуйство было выгодно и ей, – пробормотала Нина куда тише, глядя на все экраны по очереди. По умолчанию считалось, что помещения — что личные, что служебные, – имевшие отношение к Эмирану, Константу и Авенике, а также их непосредственным подданным, были защищены от всевозможных попыток воздействия извне. Это не значило, разумеется, что за Линдой Тельмар не мог следить сам Эмиран, например, или что-то в этом роде. Но даже такие мысли теряли значение в это странное время, когда то простое обстоятельство, что какое-то помещение связано с сетью, уже вызывало сомнения в надежности его изоляции от внешнего мира. Линда Тельмар, впрочем, и Нина Вальдори не сомневались, что охрана дворца из кожи вон лезет, чтобы даже в этих условиях обеспечить автономность помещений и защиту от любых проникновений. И все равно — находили укромные места, если желали позлословить о вышестоящих, переходили на язык иносказаний, когда речь заходила о подобных делах. Линда могла только подтвердить, что полковник Брангон и ее техэксперты на этой неделе проверяли защищенность ее кабинета и что этим утром сама Линда, пользуясь забавными устройствами, отданными в ее распоряжение Брангон, и при помощи ею же высланных алгоритмов проверяла помещения. – Принц пошел на вполне заметные уступки. Они касались не только ее влияния на севере, но и кое-каких интересов в совершенно другой стороне, – согласилась Линда. – Очень ей хотелось потягаться с маменькой, – усмехнулась Нина. – Хотела бы я на это посмотреть. – И на кого бы вы поставили, любезная мэтр Вальдори? – лукаво улыбнулась Тельмар. – Лет десять назад — на матриарха. Сейчас — реши я так же, проиграла бы. – Нина подумала и потянулась за четками, но недовольно хлопнула по карману, в который спрятала их. – Или не выиграла. Столько времени вне Таниго лишает некоторых знаний. С другой стороны, столько времени на виду у всей Башни — это школа куда жестче всех танигийских плясок. Нина выторговала себе еще пару минут: позлословила в адрес своих коллег, неспособных подразнить Авенику остроумно — используют-де дуры третьесортную музычку со словами, от которых какой-нибудь Слем Андигард пришел в ужас, так что Авеника даже от их фальшивого пения не морщится, потому что они играют и поют хорошо, а слова для нее в любом случае дело десятое; немного рассказала о симпатиях, царствовавших в их рядах. Тельмар в ответ сообщила с хитрым прищуром, что тот и тот военный начал носить мундиры, отличающиеся тканью и качеством кроя, не завел ли себе модных консультантов или даже источники, позволявшие пользоваться не только услугами обычных ателье, но и домов моды двумя классами выше. Или, к примеру, что советник такой-то был замечен в компании архитектора, который пару лет назад был приглашен в один относительно крупный город в Миллийском регионе. Вроде никакой связи, а если посмотреть на аналитические записки, которые тот советник начал составлять? Во многом эти сплетни были уже известны собеседницам, пусть степень детальности и различалась; само собой разумелось, что ни Тельмар, ни Нина Вальдори не спешили делиться слишком интимной информацией, хотя и исходили из того, что другая сторона воспользуется уже полученными сведениями, чтобы составить более полную картину. Как именно — не в этой комнате говорить, но в качестве приятного бонуса или своеобразной расплаты за сочувствие и поддержку (очень сдержанные и скорее формальные, но все же поддержавшие) это было замечательно. Впрочем, послевкусие от болтовни с Линдой Тельмар исчезло, как только Нина начала неумолимо приближаться к комнатам, в которых ее дожидалась Авеника. Наверняка уже знала, что за письмо получила Ульрика Триго; скорее всего — тут Нина не могла предположить ничего наверняка, но все же была уверена в этом — Авеника уже предупредила и подготовила мать к тому, чего именно ждать от письма: внук и бабка могли не быть знакомы лично, но княгиня Триго, по крайней мере, следила за Константом очень внимательно. Так что Нине предстояло подставить голову под еще один шквал ярости — холодной, отлично выверенной и щедрой рукой отмеренной, которой Авеника была так славна. А еще ведь следовало вручить ей письмо, в котором Эмиран обвинял ее в двуличии и стремлении сыграть за его спиной, дезориентировать и подставить под удар, и Эмиран наверняка спросит с Нины, вздумай она не подчиниться. Авеника стояла у огромного, во всю стену окна. Часть его была сдвинута в сторону, из сада в гостиную пробирался легкий ветерок, едва колыхавший занавеси. Освещение горело хорошо если на пятнадцать процентов; Авеника смотрела на сад, освещенный горевшими совсем неярко фонарями. Нина поклонилась ее спине. Это помещение использовалось, когда небольшому количеству людей — не больше двадцати — нужно было собраться вместе в неторжественной обстановке. Дизайн гостиной регулярно меняли, причем каждый раз Авеника придумывала все более невероятные причины для ремонта и составляла фантастические объяснения. Больше из-за собственной тщеславности, чем по необходимости: ее бюджет позволял менять дизайн хоть каждую неделю, пусть Авеника и обращалась за средствами в дворцовую казну. Дверь в кабинет была открыта нараспашку, и в нем горел яркий свет. Пришло время Нине недоумевать: видеоматрица основного экрана вскрыта, и над ней колдовали два специалиста из дворцовой гвардии, еще один — над электроникой в стене. Судя по шуму, этими тремя не ограничилось, и еще техники проверяли остальные экраны. Не видно было, есть ли на предплечье Авеники ее личный экран — она по-прежнему стояла спиной, хотя очень хорошо видела в отражении оконных стекол, кто пришел. – Насколько легко вам живется с ощущением непрерывной слежки на затылке, дорогая младшая Вальдор? – негромко спросила Авеника. Она не соизволила поворачиваться и говорила очень тихо. Основной экран в гостиной не работал — Нина заметила это только сейчас. – Почему на затылке, – пробормотала она, обходя комнату вдоль стены, противоположной двери в кабинет. Она терялась в догадках: неужели за те десять минут, которые ей понадобились, чтобы из кабинета Линды Тельмар добраться сюда, Эмиран узнал нечто такое и рассвирепел до такой степени, что решил поместить Авенику под куда более суровый домашний арест? Но как тогда расценивать полное отсутствие охраны у дверей? Почему ей на наручный экран не пришло никаких сообщений, предупреждений или копий соответствующих распоряжений? Почему ее саму не задержали и не передали требование прийти на допрос? Почему Авенике позволили находиться в комнате одной, да еще у открытого всем ветрам окна? Нина замерла в метре от окна. Она попала в поле зрения Авеники — видела это, специально рассчитала. Та же не удосуживала ее взглядом или каким угодно другим знаком внимания. И — Нина все же заметила экран на ее руке. Письмо Эмирана находилось во внутреннем кармане ее жакета, куда она предусмотрительно спрятала его сразу же, как только оказалась вне его кабинета и еще до того, как Линда тайными жестами позвала ее на чай. Нина не питала особых иллюзий и на свой счет. Случись что неприятное, перейди противостояние между Эмираном и Авеникой или между нею и некими третьими силами в открытое столкновение — например, Авенику обвинили бы в государственной измене, Нине досталось бы в полном размере. Ее бы помещали под арест, вызывали на допросы и устраивали обыск наравне с прочими, и едва ли Эмиран снизошел бы до помощи. На Константа в любом случае рассчитывать не приходилось, разве что можно было бы попробовать жалобное письмо, когда дела стали совсем плохи, и в нем воззвать к родственным чувствам. Много других мыслей, таких же неприятных, но текших в других руслах, завихрилось в голове Нины. Еще и Авеника ограничилась одной-единственной умеренно ядовитой фразой. Нина не могла определиться, следует ли немедленно исполнять поручение Эмирана: не получалось прочесть ситуацию однозначно, и поведение Авеники только усиливало смятение. – Будем считать, что по тому, какая часть тела ощущает следящий взгляд, можно сделать вид, чья слежка особенно активна на данный период времени. – Авеника запустила в волосы левую руку, на предплечье которой от экрана отразился свет. Иными словами, ее личный экран не изъяли. Хотя и теперь Нина не могла определиться, как именно вести себя, что думать и предполагать. Авеника продолжила — все тем же ровным, спокойным, тихим голосом: – Или установить, что пробраться в системы решил кто-то новый. Нина покосилась через плечо на экран у себя за спиной. – Пробраться во внутреннюю сеть дворца? Едва ли это возможно без того, чтобы как минимум три несвязанные между собой службы не были подняты в считанные минуты. – Три? – рассеянно переспросила Авеника. – Гвардия, разведка и храм. Нина подошла ближе к ней. – Если кто-то проскользнул мимо гвардейцев, Брангон уже знала бы. Скорее всего, ее рапорт об отставке уже лежал бы на столе его величества. Если кто-то обошел бы ее, то наверняка споткнулся бы о ботов разведки. Не вдаваясь в подробности, ваше величество, у каждого рода войск она своя, но Башня защищается ими совместно. Если же кто-то оказался так проворен, что обдурил и их, то от внимания храма не увернется ничто. Они имеют доступ к самым глубинным структурам сети, и хотя бы поэтому способны уловить любое чуждое перемещение. Авеника повернулась к ней и криво ухмыльнулась: Нина Вальдори только что признала, что за любым из них могут следить считанные люди, и простым методом исключения можно определить, откуда к любому из высших чинов дворца попало то или иное сведение. С другой стороны, Нина могла посредством таких же нехитрых операций определить, откуда Авенике в руки попадали любые сведения. Так что она ограничилась простым взглядом на открытую дверь, одновременно неторопливо поднимая руку к карману и доставая оттуда письмо Эмирана. Авеника отступила от нее и громче, отчетливее распорядилась принести чай на террасу. Нина поклонилась, отправилась за чаем, а Авеника пошла в кабинет. Расслышать, о чем она говорила с техниками, получалось с трудом, но уже по тому, что Авеника начала задавать вопросы, а голос ее звучал недовольно, утомленно даже, что, скорее всего, это была ее идея. Через десять минут Авеника сидела на террасе, положив ноги на соседний стул. На столе стыл чай, который Нина налила ей, а Авеника читала письмо Эмирана. Нина готовилась принимать удар, стояла рядом, сцепив руки за спиной, вздернув подбородок, а Авеника повернула голову к двери, то ли прислушиваясь к тому, что происходит, то ли пытаясь различить, с какими экранами они работают. Как только кто-то приблизился к окну, Авеника тут же спрятала письмо на запястье под экраном. – Мы обсуждали с Ульрикой разные варианты. Что за соболезнование именно она хотела бы получить, что было предпочтительнее, что удобнее с точки зрения, хм, соседской, – Авеника поморщилась: очевидно, она имела в виду кого-то из левалийских соседей, отличавшихся способностью исполнять любые договоренности таким образом, чтобы союзникам доставалось едва ли не больше не приятелей. – Мы обсуждали это и с его величеством. И я считала очень похвальным его желание слушать, разбираться и принимать взвешенные решения, основанные на советах экспертов. Так что это, – она щелкнула по наручному экрану, – следует относить далеко не ко мне. Если это успокоит его высочество, Ульрика тоже была удивлена получить такое соболезнование от внука. Что она и высказала мне, не стесняясь в выражениях. Процедив последние слова, Авеника резко поднялась и прошлась по террасе, спустилась со ступеней, нагнулась к ближайшему кусту роз и вдохнула аромат цветов. Через несколько секунд на террасу вышла капитан Тенари. Увидев Нину Вальдори, она подозрительно прищурилась, огляделась и вопросительно уставилась на нее. Нина указала взглядом на куст, у которого стояла Авеника. Тенари закатила глаза и уставилась вверх. – Неужели все в порядке? – саркастично спросила Авеника, подходя ближе. – В тех пределах, в которых мы функциональны, ваше величество, – охотно призналась Тенари. – К сожалению, ваши подозрения могут иметь ответ в меняющихся характеристиках сети, которые могут разительно отличаться как в самые кратчайшие промежутки времени, так и не меняться сутками. Мы не смогли установить никаких физических элементов, просканировали оболочки всех экранов, но тоже не обнаружили ничего подозрительного. Она замолчала. Авеника скрестила руки на груди. Нина заметила, что письмо не было заметно — очевидно, Авеника перепрятала его. Более того, после внезапной вспышки гнева, связанной, очевидно, с воспоминаниями о неприятном разговоре с матерью, она выглядела безмятежной, как раньше. И она не желала довольствоваться отговорками, на которые была горазда техническая служба гвардии. Тенари поняла это и натянуто улыбнулась. – Это не значит, что мы проверили все слабые места. Только то, что после добросовестного… изобретательного даже использования доступных нам инструментов мы можем сказать, что не заметили ничего. Авеника подошла к столу и постучала по нему костяшками пальцев. – Благодарю вас, капитан, – пробормотала она. – Оставляю за собой право обращаться в вашу службу, если мне что-то снова покажется подозрительным. – Это входит в наши обязанности, ваше величество, – торжественно ответила Тенари, вытягиваясь в струнку. Она ушла. Авеника, стоя, выпила чай и долго держала в руках чашку, глядя куда-то вдаль. – Министр Керниан заверил его высочество, что исполнять послание его величества было доверено опытнейшим и надежным исполнителям, – произнесла Нина. Она не понимала, оправдывалась ли или пыталась подбодрить Авенику. – Министр днем подтвердил еще раз, что инструкции были приняты курьерами к исполнению. Авеника кротко улыбнулась. Глаза ее при этом блестели сталью. По спине Нины пробежал холодок: она начала подозревать, что именно последует. Авеника не подвела: – А что по этому поводу решил Констант? Нине оставалось только закрыть глаза и пожать плечами. – Его высочество был уверен, что Констант понял и принял его мнение. Его величество счел также, что черновик, предложенный его высочеством, можно использовать в качестве чистовика. Его копия была сохранена для архива, ваше величество. Мэтр Тельмар проверила: именно в том виде, в каком Эмиран предложил его. – Когда? Нина недоуменно молчала. – Когда она проверяла? – уточнила Авеника. – Когда… – Нина перевела дыхание. – Когда… источники в канцелярии ее светлости княгини Триго связались с его высочеством, чтобы уточнить, действительно ли это письмо было предназначено к доставке. Авеника без слов сняла экран с руки, развернула его и вызвала копию письма. Затем она протянула экран Нине. Когда та, прочитав, перечитав и придя в себя, вернула его, Авеника, надевая экран на запястье, любезно пояснила: – Это хранится в архиве сейчас. Фрея проверила полчаса назад. Она прошлась по террасе, унимая злость, и продолжила: – Я могу точно так же подтвердить, что говорила с этим щенком о том, как важно усилить влияние в Таниго. Даже таким радикальным способом, чтобы разрушить коалицию вокруг наследников Идаруны в Триго и выбить Левалию из силовых полей. Левалионы уже контролируют через своих людей не один банк в Таниго, пытаются контролировать Центральный денежный фонд и не одно министерство, и Ульрике куда удобнее иметь возможность по умолчанию ссылаться на Вальдоран, чем каждый раз заново передоговариваться. Я была уверена, что он понял. Нина долго молчала. Она по-прежнему не понимала, отчего Авеника внезапно решила проверить, прослушиваются ли ее комнаты извне. Еще непонятнее было, следует ли и ей распорядиться о проверке собственных устройств. – Керниан, подозреваю, не горел желанием лично общаться с его императорским высочеством? – ядовито спросила Авеника. – Он был занят общением с танигийскими коллегами. Тоже не очень приятным. Некоторые, впрочем, благодарили. – Близкие к Левалионам, скорее всего. Нина посмотрела на нее: Авеника выглядела удовлетворенной — хотя бы в малой степени отмщенной. – Никто из них не может обладать никакими возможностями подступиться к Константу. Даже через Теодору. – Авеника помолчала и добавила злорадно: – Особенно через Теодору, бедняжка мужественно не жалуется на полное отсутствие его внимания. Она вздохнула и продолжила куда спокойнее: – Я составлю ответ. К утру. Его нужно будет доставить мудрейшему, кротчайшему Эмирану. Нина кивнула. Авеника задумчиво смотрела на нее. Затем сказала: – Это его полное ярости и обещаний страшных кар письмо является категорическим доказательством того, что он никак не мог знать, о чем мы с Ульрикой говорили. А то я начинала думать, что именно он пытался таким образом меня подставить. И тогда куда важнее становится изначальный вопрос. Сердце Нины забилось сильнее: она подозревала, что за вопрос. Собственно, его многократно задавал Эмиран. Авеника тихо произнесла: – Кто в таком случае оказывает на Константа такое сильное влияние. Нина Вальдори не осмеливалась задумываться об этом слишком усердно; ее устраивало, что об этом болят другие головы. Вот только если правы и Авеника, и Эмиран и где-то очень близко к Константу вполне успешно обосновалась некая неизвестная сила, способная незаметно для остальных повлиять на него так сильно, то как это может воздействовать на будущее всего дворца? Башни? Вальдорана? Ее самой? Пару часов спустя Нина Вальдори, Линда и Эмиран изучали копии писем: того, которое Эмиран подготовил для Константа, и того, которое тот подписал. Оба варианта были размещены на экране рядом. Их метаданные почти не отличались, как если бы оба документа были составлены почти в одном месте в одно время. Подписи были тоже практически идентичны. От полковника Брангон поступили все перемещения курьеров МИД во дворце, и по ним выходило, что у Константа было достаточно времени, чтобы подписать письмо, которое Эмиран положил перед ним на столе, но никак не составить собственное. На туманные слова Нины Вальдори о том, что адресат письма решил тщательно обдумать ответ и поэтому подготовит его к отправлению только утром Эмиран отмахнулся, уверенный, что едва ли узнает из него что-то новое. Нина не стала рассказывать ему о том, что Авеника внезапно заподозрила его в слишком навязчивом шпионаже — до такой степени, что даже потребовала осмотреть все помещения, чтобы установить возможность прослушивания. Узнает Эмиран об этом от кого-то еще, от Брангон, например, пусть делает собственные выводы, решила она. Немного позже Эмиран снова вызвал на экран обе копии письма княгине Ульрике Триго. Что один вариант, что другой мог быть написан Константом — юнец не поленился, написал обращение собственной рукой и подписался тоже. Одно тревожило Эмирана: письмо было написано на электронной бумаге, том ее экземпляре, который считался полностью защищенным от любых воздействий извне, устойчивым к механическим повреждениям и однозначно соотносимым с подписывающим его лицом. Надежность — хорошо, но это был всего лишь лист электронной бумаги. Эмиран не был уверен, что Констант воспользовался именно тем образцом, который подготовили он и советники. Он не был уверен и в том, что если Констант послушно подписал подготовленный ему образец, то изменения не появились в письме позже, где-то в пути. Отказываться от такого варианта было совершенно бессмысленно: уже приходилось сталкиваться с подделками, которые считались невозможными, уже всплывали письма, как составленные от имени Константа, так и обращавшиеся к нему, причем подпись или несколько написанных от руки слов могли почти полностью походить на его почерк. Талуин Уно в силу сравнительно невысокого положения был знаком с почерком Константа очень условно. В сети в открытом доступе изобиловали его подписи под грамотами, записки, сопровождавшие какие-нибудь ценные подарки — такими знаками внимания охотно хвастались все без исключения одаряемые, куда реже всплывали записи, которые Констант оставлял в журналах почетных гостей на открытии выставок, премьерах спектаклей или каких-то подобных мероприятиях. Этого хватало, чтобы приблизительно определить, может ли та или иная записка выглядеть, как если бы ее написал Констант, но категорически не хватало для убедительной графологической экспертизы. Уно, Альде и Эль время от времени спорили, могли ли записки, обнаруживаемые рядом с трупами, полностью имитировать почерк Константа, быть не очень хорошей подделкой или, напротив, очень хорошей, но бесспорно определяемой как таковая, но развлекались такими дискуссиями больше для развлечения. – Тем более если это хорошая электронная бумага, то ее изготовитель может влететь на крупный штраф, если какая-то горячая голова попытается изобразить такую нехорошую шутку, – замечал Альде. – Это даже не фальсификация государственных денежных знаков, а оскорбление чести и достоинства императора. – Это может привлечь внимание Храма в том числе, а его обвинители милосердием не отличаются, – соглашался Уно. – Думаю, если кто-то пошел на это, о Храме он думал едва ли. – Можно ли это рассматривать и как преступление против Храма? – задумчиво вопрошала Эль. – Можно ли рассматривать твой вопрос как желание избавиться от такого обременительного расследования, перекинуть его алчным псам из Храма и ограничиться спорадически возникающим любопытством? – вежливо осведомлялся Уно. – В качестве развлечения на ближайшие двадцать лет — отчего нет. Раз в два года интересоваться, как там, что там, сколько появилось новых трупов и таких вот странных фальшивок, нашелся ли хотя бы один подозреваемый из тех несчастных, которых они уничтожили, и не собирается ли Храм наконец признавать свое бессилие в противостоянии с простым человеческим сумасшествием. – Эль злорадно ухмылялась. – Я не спорю, что возможности Храма велики, но готова до последнего сражаться за мое мнение о том, что они все же не безграничны. – Как насчет сверхъестественных способностей, приписываемых Храму? – Возможности неограниченного поиска, в том числе в самых глубинных уровнях сети? – Эль изображала задумчивость, но затем все же отмахивалась. – Объем ресурсов не равен умению их применять. Я не встречала сведений об отделах, занимающихся расследованиями преступлений против жизни. После того, как один из Вальдоров перекроил полномочия Храма в пользу прокуратуры, никто в нем не решился больше ничего подобного утверждать. – Взамен им отдали полномочия, связанные с контролем за сетью, – возражал Альде. – Отчасти, – не соглашался Уно. – Им отданы на откуп структуры, которыми никто, кроме этих одержимых, не желал заниматься. Ладно, можно говорить о том, что это нежелание светских людей привело к несколько неприятным последствиям для них, но, с другой стороны, именно благодаря тому, что сетью занимался храм, ее качество отличается от вариантов в Левалии. Или Ингорсе. Или Таниго, если на то пошло. Согласен, к их возможностям могли отнестись легкомысленно, а способности недооценили. Признаю даже, что они загребли себе монополию на самые нижние уровни, это точно, но общество живет далеко не в них. – Угу, многого они достигли бы, если бы не технологии материалов, к примеру, которые поставляет их в распоряжение светская промышленность. – Да есть у них доли во многих предприятиях. Не напрямую, разумеется, никто из священников не пойдет в своей робе ни к какому маклеру, чтобы купить себе пару десятков таких или таких акций, земельный участок рядом с Вальдарио или место в совете директоров, но наверняка на них работает очень много контор. На одних пожертвованиях Храм далеко не уедет, даже если допустить, что они практически обязательны. – И налог. – И всякие милые затеи вроде рождений, обручений, погребений. – И пошлины. – И милейшая поддержка Вальдоров. – И все же. – Уно рассеянно приглаживал волосы. – Меня очень беспокоит электронная бумага, которую мы часто обнаруживаем рядом с трупами. Она беспокоила не только его: Альде и Эль возвращались к ней постоянно. Визуально — производителей с бумагой подобного качества в Вальдоране очень много, размеры — стандартные, исходные материалы можно было бы изучить или сравнить, если бы она не самоуничтожалась с такой невероятной последовательностью: у следствия на руках не было физического образца, а только снимки и видеозаписи последних минут ее существования. Но даже то, что удавалось установить по остававшимся снимкам, не указывало на что-то особенное, наверное, вздумай прокуратура бросить все свои силы на поиски производителя, то в первую неделю найдут не менее пары сотен крупных фабрик, много тысяч ателье поменьше, а кроме того, в каждом мало-мальски приличном учебном заведении найдется лаборатория, и в ней точно так же будут развлекаться изготовлением чего-нибудь подобного с заданными качествами — отличная тренировка примитивных умений и навыков. Иными словами, изначально безнадежная затея, если пытаться по таким скудным характеристикам установить происхождение бумаги. Куда любопытнее было задуматься о причинах, по которым неизвестный преступник или преступники упрямо использовали эту бумагу, оставляли ее рядом с трупами и старательно имитировали подпись или манеру обращаться Константа. Уно пытался найти худо-бедно пристойное объяснение, но каждый раз оказывался в тупике. Существует ли на территории Вальдорана некая группа, считающая, что следует восстанавливать древний государственный уклад, что бы они ни понимали под ним? Существует ли некая группа, успешная куда более, чем хотела бы думать государственная безопасность, ставящая себе целью не восстановление полумифических отношений во власти, а, напротив, утверждение новых — к примеру, условно походящих на решения, предлагаемые Миллийским псевдогосударствам? Сохранение автократии в том или ином виде на мелком уровне и некое многочисленное образование с законодательной и отчасти исполнительными полномочиями на конфедерационном, к примеру? Вальдоран уже обладал кое-какими признаками, вынужденными или добровольными — совет при императоре, совет провинций, к примеру, но если, к примеру, эта самая тайная организация была недовольна вниманием, влиянием, властью, отводимыми императору, считала, что его следует лишить многих полномочий, пусть Констант на деле едва ли обладал реальной властью? Уно находил эту идею не совсем бессмысленной, не отвергал ее, если бы не одно весьма внушительное «но». Он не только проводил часы, а иногда ночи, пытаясь разобраться в политических хитросплетениях. В какой-нибудь провинции, к собственному недоумению узнавал он, установилось нечто, похожее на равновесие, между противниками и сторонниками жесткой централизации, на которой настаивали в Вальдарио, и случались протесты, причем куда чаще, чем интересовало все в той же столице. В западных провинциях — что удивляло Уно вдвойне, потому что он привык считать их инертными, ленивыми, безынициативными — на регулярные вспышки недовольства уже не обращали внимания, а в местном совете сидела партия, программа которой должна была очень сильно заинтересовать определенные отделы министерства внутренних дел, отвечающие за государственную безопасность. Наверное, принять как данность это настроение было бы для Уно проще всего: вот преступление, вот мотив, вот ходатайство о расширении полномочий. И Уно очень сильно подозревал, что подай он такое ходатайство Мондалару с пояснительной частью, включающей все эти аргументы, и лишится он дела в считанные дни. При этом чем больше Уно думал, чем больше знакомился с самыми разными случаями недовольства, тем сильнее становилась убежденность, что к нему это не имеет никакого отношения. В случаях, доставшихся ему, с этими недовольствами не было ничего общего, ревностное восхваление Константа, а до этого Ариана, а до них — бесконечной, непрерывной череды Вальдоров оставалось уделом небольших групп, в Вальдарио посильнее, а в соседних с ним провинциях уже сходило на нет. Иными словами, до тех пор, пока Вальдоран функционировал, всем было наплевать, кто считается его главой. Уно старательно не доверял эти мысли ни служебным планшетам, ни тем экранам-интерфейсам, с которыми ему приходилось иметь дело. Что-то подсказывало ему, что любое неосторожное слово о преступлении против короны и крови Вальдоров может лишить его этого дела, а чем больше он размышлял, тем сильнее казалось, что никакого отношения эти случаи не имеют ни к какой из уже ставших ему известными групп и, как он подозревал, к тем, о которых Уно пока еще не знал, тоже. В любом случае, эти группы, которые выступали за перераспределение свобод и полномочий местных органов самоуправления, были вполне предсказуемы. И уж тем более они не использовали такие обороты речи, не пытались, в том числе, прикрываться некими странными рассуждениями о необходимости освободить Константа. И еще: они не пользовались электронной бумагой, так что если и начинать расследование против них, так точно не потому, что они совершали те убийства, о которых становилось известно Уно и его коллегам. Северина Эль провела не одну неделю над разработкой, вовлекла приятелей, знакомых, экспертов из исследовательского института при прокуратуре, долго дневала и ночевала на службе, но в конце концов добилась своего. Она смогла создать алгоритм, позволяющий восстановить помещение, в котором обнаруживались трупы. С учетом сетевой активности, разумеется. Эль была невероятно горда собой, когда у закрытой пока еще двери долго объясняла, как сложно было воплотить все задумки, как еще более сложно оказалось подобрать толковую аппаратуру и как почти невозможно определиться с тем, как именно проводить запись любой операционной модели. Потом она впустила Альде и Уно в зал. Уно остался стоять у двери, подозрительно осматривая стены, пол и потолок одинакового серого цвета, привычно отыскивая камеры и прикидывая, как именно это может работать. Альде сразу встал в центр и заявил, что идея — дурацкая, а воплощение только и может пригодиться для того, чтобы расфукать месячный бюджет. Эль привычно не обращала внимания на его попытки задеть ее. Она развернулась к Уно: – Я предлагаю начать с инцидента, о котором у нас более всего информации. Уно пожал плечами — начинай, мол. Речь Эль, немного переполненная самолюбованием, не произвела на него особого впечатления, хотя саму идею он воспринял с азартом. Едва ли она помогла бы сверх обычного — в их распоряжении уже были все разработки генпрокуратуры, но для визуализации сгодилась бы. Еще и прочувствовать на собственной шкуре, что происходило в те полчаса-час, которые, как правило, приводили к смерти двух и более людей — сомнительное удовольствие, но могло бы оказаться очень неплохим подспорьем. Когда в зале появились две голограммы — два гвардейца, – остановились перед дверью и поглядели друг на друга и в разные стороны коридора, Альде поспешно отошел к стене. Эту часть события Уно и его коллеги изучили очень хорошо, потому что коридоры на кольце были снабжены камерами в количествах, впечатлявших даже видавшего виды Уно. Лейтенанты Улард и Леклар хотели провести свободное время за симуляцией неких боевых действий, изучением тактических приемов, более прочего пригодных для определенного типа помещений, о чем поставили в известность капитана; они отправились в комнату для отдыха, и до этого момента их передвижения и даже реплики на девяносто шесть с небольшим процентов совпадали с фактическими. Куда сложнее было определиться с тем, как именно передвигались лейтенанты по комнате. Их тела перемещались в соответствии с наиболее разумным, по мнению всех трех, решением, затем возвращались, чтобы последовать иной траектории, затем — еще одной. – Дурацкая затея, – бормотал Альде, передвигаясь вместе с одной из фигур. Его лицо было подсвечено нелепым голубоватым, зеленоватым мерцанием, и отчего-то из-за этого свечения морщины на лбу и вокруг рта казались куда более глубокими. Уно был согласен с ним. Физическое перемещение в комнате интересовало его мало. Лейтенанты приятельствовали, в кое-какие взглядах совпадали полностью, в кое-каких расходились радикально. Нормальное состояние, ничего особенного. Учитывая подготовку и режим гвардейцев, оба лейтенанта вынужденно проводили друг с другом и остальными очень много времени, так что наверняка имели удовольствие узнать о предпочтениях друг друга, о том, что вызывает неприязнь, а что — категорическое отторжение. Их часто замечали вместе, полковник Брангон и капитаны, под чьим началом служили лейтенанты Улард и Леклар, подтверждали, что они оба добровольно вызывались становиться в пару друг к другу и никогда не возражали, если это решение поступало сверху — что не значило, что они желали работать только и исключительно в такой сцепке. Это могло значить многое, а могло не значить ничего, считал Уно. Эль и Альде тоже не пытались убедить себя и других в какой-то особенной, сверхъестественной дружбе этих двух гвардейцев — мало ли что, оказалось, что они обладают общими знакомствами, случайно выяснили, что разделяют некие пристрастия или увлечения, которые по ряду причин скрывают от других, боятся одного и того же, или боятся одинаковым образом, к примеру, испытывая панический ужас перед какой-нибудь заурядностью. Мало ли причин для того, чтобы находить удовольствие в общении. Уно подозревал, что их объединяло отношение ко вполне определенному образу — человеку — личности, мало чего сохранявшей в себе от человека и отлично подходившей для того, чтобы считаться символом, и что, вполне возможно, эти два лейтенанта благоразумно удалились от ушей других товарищей не только для того, чтобы провести пару-тройку тактических симуляций, но и чтобы позлословить о вполне определенном человеке. Уно в свое время пытался составить хотя бы приблизительно убедительную хронологию заявлений Константа Вальдора, его выступлений или встреч, так чтобы можно было допустить, что они дошли и до слуха его гвардейцев, да еще и в непосредственной близости от смерти Уларда и Леклара. Получилось не очень убедительно: Констант поздравлял провинции с круглой датой вхождения в состав, вручал награды военным, присутствовал на открытом заседании Совета провинций. В последнем случае Уно только плечами пожал в недоумении: он получил в распоряжение запись с трех камер, непрерывно направленных на лицо Константа, и еще нескольких, которые обеспечивали общий динамический план. Констант на всех хранил одно и то же выражение — Уно недоумевал, не кукла ли это сидит, потому что не только лицо не изображало эмоций, но и поза Константа оставалась неизменной. Его речь на этом заседании тоже была невинной: будущее в наших руках, здесь все служат государству верой и правдой, мельчайшая единица в составе великого важна и ценна, он верит и надеется на преданность присутствующих делу и всецело их поддерживает. Иными словами, злиться можно было на его бесконечную предсказуемость. Это вовсе не значило, что причиной для неприязни к нему, которую испытывали Улард и Леклар, да еще до такой степени, что не смогли не поделиться с нею, было что-то из обработанного Уно. Вполне могло быть, что Констант подписал какой-нибудь указ: о том, например, что из медицинского обслуживания гвардейцев исключаются некие пункты, или о сокращении страховых случаев, или о том, что гражданские льготы, предоставляемые гвардейцам, перестают распространяться на их семьи. Или — и Уно находил это куда более правдоподобным, если учитывать вполне ощущаемую самоуверенность гвардейцев и их определенную бескомпромиссность – что они вынуждены служить своей жизнью, подчиняться полностью юнцу, не обладающему никакими достоинствами и едва ли имеющему достаточно внутренних сил, чтобы стать настоящим мужчиной. Чем была хороша симуляция, которую разработала Эль, так это визуальной убедительностью. Им были известны позы двух лейтенантов перед дверью, траектория движения — то есть начальная точка — и, разумеется, позы, в которых их нашли. Примерная хронология происшествия тоже была установлена с точностью до минуты — были записи с меткой времени, когда лейтенанты входили в помещение, были временные метки, когда их нашли. Были заключения патологоанатомов о приблизительном времени смерти. Техники полка гвардейцев проявили чудеса изобретательности, восстанавливая видеозаписи с камер в помещении — очень рыхлые, зернистые, невнятные, словно не столько лейтенанты пытались запретить камерам наблюдать за ними, а некто иной. С аудио, правда, потерпели сокрушительную неудачу — и тут бессилен оказался даже Уно с его изобретательностью в том, что касается применения самых разных методик. Он, признаться, одно время развлекал себя мыслью о том, что можно было бы привлечь Нито – старик то ли правда мог, то ли просто выпендривался перед слушателем, заявляя, что мог читать по губам, так что ему дали бы просмотреть запись, и он бы попытался установить, о чем именно говорили. Уно, Альде и Эль провели с этим случаем почти весь день — устанавливали возможные траектории движения, способы и векторы нападения (хотя способ воздействия, приведший к смертельному исходу, установить не получалось, несмотря на всю многоплановость алгоритма), пытались согласовать наиболее убедительный сценарий взаимодействия этих двух людей. Получалось не очень успешно — слишком много неизвестных оставалось в задаче, которую они пытались решать, а это был лучше всего задокументированный случай. И еще один вопрос оставался. Его задал Альде: – И откуда взялось письмо? Уно обошел четырехугольник, внутри которого лежали два трупа — две их объемные модели. – Едва ли кто-то из них принес его, – медленно заговорил он. – Угу, конечно. Мы собираемся совершить невероятное, угрожающее всем погонам на кольце, в Башне и вообще Вальдери убийство или самоубийство, причем мы знаем, что в гвардии очень хорошо осведомлены о таком странном способе выражения собственных намерений, – с готовностью откликнулся Альде. – И поэтому мы пытаемся пронести контрабандой лист бумаги в казармы. Уно поднял взгляд на него: – И, конечно же, мы провели не один день, пытаясь обезопасить этот акт контрабанды. Напоминаю, что кольцо как место, в котором размещается охрана императора и членов его семьи, охраняется так, как, наверное, монетные палаты имперского банка не охраняются. Он продолжил обходить четырехугольник; Альде и Эль сочувственно переглянулись — Уно в свое время в красках живописал, как его обследовали, когда он всего лишь захотел побеседовать с полковником Брангон, а она потом немного ближе познакомила его с помещениями кольца. – Тогда откуда оно взялось? – спросила Эль. Этот вопрос они задавали регулярно. Откуда они вообще брались, хотя ничего не указывало на то, что эти письма вообще были необходимы? Почему их удавалось прочесть, но никогда не сохранить для анализа? Почему анализ оставшегося после их аннигиляции вещества — пепла и углей — был крайне неоднородным? Где-то в нем возникали указания на минералы, необходимые для производства этой бумаги, где-то — только на предположительно органическое происхождение. В любом случае, прийти к чему-то определенному было в принципе невозможно, потому что пепла оставались сущие крохи. В голове Уно брезжило совершенно идиотское предположение, но он хотел обдумать его в тишине и вдали от любопытных голов. Обсудить с человеком, способным отнестись к самой глупой идее с уважением. С Финнианом Артриром то есть. Моделирование других преступлений было куда менее успешным: в них, как правило, обнаруживалось куда меньше зацепок, и трупы находили значительно больше времени спустя. Удивительны было, разве что, совпадения — позы трупов, эти дурацкие письма, которые прекращали существовать, и видимое ненарушение функционирования сети, которое оказывалось сущей неправдой при более детальном изучении. Энтузиазм Эль иссяк, хотя Уно и заверял снова и снова, что задумка отличная и оказывает огромную помощь. А ночью они из разных концов Вальдери направлялись к одному дому в соседнем квартале с тем, где располагалась Башня. Этаж в небоскребе был полностью блокирован, у квартиры стояли полицейские. Уно, Эль и Альде вошли в квартиру, готовясь к тому, что увидят: два трупа без видимых повреждений и — в худшем случае — со следами пепла. И снова никаких свидетельств в памяти экранов, что настенных, что наручных. Полиция, впрочем, старалась ничего не трогать. Альде сразу же начал фотографировать письмо, Эль — подключать внешние запоминающие устройства к экранам. Уно слушал полицейского, прибывшего на вызов. Должна была состояться вечеринка — громкое название для встречи двух пар давних знакомых. Гости недоумевали, отчего их не пускают, настояли на том, чтобы прибыла полиция. Оказалось, не зря. – Оно снова осыпалось прахом, – торжественно уведомил Альде. – И никаких следов насилия. – Совершенно. И благочестивее позы они не смогли бы принять, даже если хотели бы. Уно кивнул. Кажется, ему очень нужна была консультация Артрира.