Враг коленопреклоненный-2

Северина Эль полулежала в служебном кресле, пристроив ноги на столе — не очень удобно, но способствовало перенастройке тонкого тела и концентрации внимания на существенном, отсеивая детали. Так заявляла она, по крайней мере. Уно не желал даже задумываться о причинах ее любви к этой странной позе; Гиберт Альде бурчал что-то о совершенно недостойном уважаемого следователя желании похвастаться изяществом щиколоток, достойного скорее фаворита какого-нибудь князька, чем прокурора с репутацией и зловещей славой. Сам он, кстати, часто опускался на корточки у стены после нескольких сотен неравномерных шагов, когда приходилось что-то обдумывать: долго не просидишь, а выстрелить и зашагать с утроенной энергией получалось очень просто. Уно охотно советовал любую другую чушь, потому что Альде и Эль охотно реагировали на нее, начинали перепалки, которые могли длиться до получаса. Иногда это здорово помогало расслабиться. Иногда — избавляло от необходимости вымучивать из себя социальные ритуалы, притворяться жизнерадостным и остроумным. В общем помещении Альде уже создал относительно пристойную модель происшествия, Эль изолировала сетевые реакции за сутки, предшествовавшие предполагаемому моменту смерти. Алгоритмы проводили анализ, люди обменивались комментариями, которые приятелям могли показаться несколько вульгарными, недругам — оскорбляющими умерших. Уно создал модель поиска каких угодно точек соприкосновения с предыдущими жертвами. Случайные встречи в ресторанах, участие в одном и том же аукционе, общие знакомые у их знакомых, какие угодно факты, чтобы хотя бы условно можно было установить некую призрачную связь. Он не представлял, как именно отреагирует, если на экране вдруг высветятся точки соприкосновения — скорее разочаруется, наверное. Попутно он вызвал на вспомогательный экран модель, с которой развлекался последние несколько месяцев. Отличную модель, наглядную, способную поддерживать одновременно несколько измерений, усложняться с сохранением детальности, разделяться на слои и сегменты, иными словами, худо-бедно подходящую для его потребностей. Правда, Уно вынужденно использовал там-сям костыли вроде допущений, потому что самому главному подозрению он старательно не позволял покидать мысли — ни в журналах, ни тем более в отчетах или таких моделях, к которым так или иначе получат доступ не только Эль с Альде, но наверняка и другие, и Мондалар — этот-то точно заподозрит, что с психическим здоровьем Уно далеко не все в порядке, и решит немного укрепить группу новым человеком, перед которым поставит задачу сдвинуть его как можно дальше с руководящего места, разобраться в тонкостях расследования, а потом и вовсе убрать, чтобы Уно можно было отправить на несколько недель, а то и месяцев на какую-нибудь терапию. И это хорошо, если подозрения Уно насчет очень глубоких принципов сети — тех самых, которыми заправляют священники — не дойдут еще и до Храма. Тогда какой-нибудь хорошо изолированный санаторий в Ностене неподалеку от ледяной пустыни, к которой с другой стороны примыкал Таниго, будет благословением. Модель начала создавать дополнительный слой, в котором на слои с передвижениями предыдущих жертв накладывался еще один. Этот, насколько Уно мог судить, наверняка совпадал крайне незначительно с предыдущими — жертвы относились к иным социальным группам; Эль уже запустила поиск по личным сообщениям жертв, чтобы установить, имелись ли хоть какие контакты с группами, которые определялись как «повстанческие», «неблагонадежные» или при помощи любого другого эпитета, указывавшего на любую степень оппозиции к власти: в первую очередь императору, но если они роптали и в адрес Храма, это могло стать очень слабой, но все же зацепкой. Впрочем, Уно не слишком рассчитывал, что в первые же сутки им удастся обнаружить нечто выдающееся, которое поможет сразу отнести их к какой-нибудь полумифической группе сопротивления. Уно прошелся по помещению, потянулся, посмеялся над замечанием Альде, дошел до автоповара, взял чашку с кофе и снова вернулся к своей консоли. Модель пока еще создавала новый слой, так что у него было время изучить прогресс Эль и Альде. А там — все то же, Альде развлекался тем, что придумывал самые невероятные условия, при которых смерть будет насильственной, быстрой и приведет именно к такому же положению тел, которые застала полиция. Уно очень надеялся, что Эль и Альде проследят за тем, чтобы удалить самые дурацкие гипотезы с особым тщанием — негоже хвалиться тем, как бестолково расходуются ресурсы: сетевые, как то компьютеры, доступ к дополнительным вычислительным мощностям и тому подобное, и человеческие, то есть время. Эль решила отвлечься от сложных вычислений и начала изучать реакцию в сети: распространилась уже информация о смертях и если да, то каким образом. – Кажется, радуются смене инкарнаций этих двух жмуриков, – задумчиво призналась Эль. – Подумать только, с пеной на губах советуют последний костюм, а трагические восклицания случались только по поводу вечеринок, которые никогда не состоятся — жертвы, кажется, были очень изобретательны во всем, что касалось намерения поразить, впечатлить, шокировать. Близкие родственники, если судить по находившимся в открытом доступе сообщениям, то ли умышленно, то ли непроизвольно выбирали очень двусмысленные способы хвалить покойных или одобрять их действия. – Хотя было бы что одобрять. Петиция о перепрофилировании заброшенного промышленного здания в жилой комплекс категории 1А. Самая окраина южного сектора, Гиберт, ты должен помнить ту коптилку. Его бы в досуговый комплекс переделать, ан нет, невысотный жилой дом важнее. Участие в панельной дискуссии, а, и еще одно, и сотни комментариев. «Гори огнем», «Будьте прокляты», «Вас самих на такую пенсию», и многое подобное. Нет, очень приятная пара, ничего не скажешь, – комментировала Эль, просматривая сетевую историю. Где-то в глубине этой истории обнаружилось несколько судебных разбирательств с родственниками, одно из них — из-за семейной реликвии, якобы врученной Григором Вальдором в знак благодарности четыре-пять поколений назад. – Выигравшая сторона очень быстро продала награду, кстати, и не через аукцион. Какая прелестная мелочность, – продолжала Эль. Кубок выглядел неплохо, стоил впечатляюще, и Альде неожиданно начал восхвалять несомненные достоинства этого изделия — явно ведь основывалось на представлениях его величества или, по крайней мере, кого-то из приближенных, но иных точек соприкосновения с Вальдорами не обнаруживалось. Ни именных стипендий из какого-нибудь фонда, заправляемого одним из Вальдоров, ни служба в предприятии, через третьи руки связываемого с ними же. Это никоим образом не значило, что жертвы не считали нужным взращивать в себе хорошее мнение о правящем Вальдоре — правда, этой мыслью Уно не желал делиться ни с кем. Альде разделил основной экран на две части, на левую вывел свою модель, на правую Эль отправила хронологию событий, которую успела составить и подтвердить — с оговорками о полноте и достоверности, о том, что не уверена, что смогла собрать все события. Все — то есть полностью все, а потом уже можно было бы сортировать их по релевантности. До чего дотянулись, то есть, в эти краткие сроки, тем и собирались воспользоваться. – Как все же получается, что так избирательно сеть может кое-что уничтожать, магистр? – спросил Альде. – То есть можно думать, что угодно, но кое-какие признаки заставляют думать, например, что некое событие полностью утрачено. Ну, тот случай, когда пустота бросается в глаза куда сильнее, чем наличие того предмета. Эль согласно угукнула. – Есть регистрация контакта с банковской системой, но исходное действие отсутствует, например. Почему? Она быстро набирала команды на своем наручном экране, и по правой половине основного экрана побежали сразу три колонки. – Примерно так, – произнесла она недовольно. В каждой из колонок зияли прорехи, причем они нигде не совпадали. Иными словами, исходные команды, путь передачи и их результат были неполны во многих случаях. Но куда интереснее было другое — посмотреть, как именно соотносятся с динамической моделью эти команды, чтобы хотя бы помечтать о том, что истина — вот она, совсем рядом, до нее вот-вот получится дотянуться. И все — чтобы после нескольких часов признаться, что картина не складывается, принцип, по которому уничтожались совершенно незначительные или, напротив, существенные детали, определить не удается и ничто не допускает присутствия людей, которые могли бы проникнуть в квартиру, чтобы совершить преступление, а затем так же незаметно исчезли. Уно молчал почти все то время, которое Альде и Эль обсуждали, как составить более полную картину, используя уже доступные данные. – Вообще забавно обсуждать преступление, если даже мы не уверены, что оно действительно имело место, – говорил Альде. – Особенно если учитывать саму ситуацию, отсутствие пороков здоровья, которые могли бы привести сразу двух человек к такому печальному, одновременному результату, какие угодно технические нарушения, уникальные атмосферные явления, спонтанно возникающие в каком угодно ограниченном пространстве. Что еще я забыла? Альде пожимал плечами — он не спорил, в конце концов, этот случай неплохо вписывался в подборку других таких же. При этом предыдущие едва ли приблизились к разгадке, и этот никак не способствовал тому, чтобы найти хотя бы условно подходящее направление. – Поверхностный анализ существующей переписки не указывает ни на какие настроения, которые можно было бы охарактеризовать как враждебные в отношении правящей семьи, – продолжал Альде. – В отношении правящего лица, – поправил его Уно. Он сел в кресло, обмяк, расфокусированно смотрел перед собой. Кружку он держал в руке, но пить из нее, казалось, забыл. – Избавиться от него не получается, – согласился Альде. Его голос изменился — исчезло озорство, охота попрепираться и позлословить с Эль, например, он стал глубже, зазвучал тише. На лицо Эль тоже легла эта тень — подозрительности, опаски, что ли. Потому что как бы они ни старались, избавиться от вполне очевидного факта не получалось. Опасным было не хаяние Вальдоров — кто бы мог прожить всю жизнь и не сказать ни одного дурного слова ни о ком из них? Опасность становилась очевидной, когда жертвы прямо говорили о Константе Вальдоре. Критически опасной была невозможность установить, что именно за слова провоцировали такую реакцию. Отдельные ли это были слова или нет, или разговаривающие достаточно долго поддерживали беседу, которая заканчивалась таким образом. Подтверждение — письма, которые преступник (или преступники) оставлял на месте преступления. Они же не могли рассматриваться в качестве доказательства, потому что прекращали существовать сразу же после того, как попадались кому-то на глаза. И даже в этом случае невозможно было сделать какие-либо выводы: важно ли было, например, кто именно первым успевал прочесть письмо, или сколько времени письма проводили на открытом воздухе. Создавалась ли бумага с самоуничтожающимися свойствами или и она подчинялась какому-то непонятному сценарию. Отчего некоторые письма выглядели как обращение самого Константа к неведомым лицам с призывом освободить его, а некоторые — призывом восстановить власть Константа, но без прямого его упоминания. Почему вообще кому-то в голову пришло, что эта цель стоила такого множества жертв — вообще хотя бы одной. И было ли целью именно утверждение абсолютной власти Константа Вальдора или всего лишь частная месть, прикрываемая таким предлогом. Уно не отрицал второго, и поэтому Альде и Эль с помощью других следователей изучали окружение всех жертв; понятное дело, что в последнем случае нужна была по крайней мере пара недель, чтобы усвоить, что за отношения были созданы жертвами, поддерживаемы ими, или в какие жертвы были вовлечены помимо своей воли или даже вопреки ей. В любом случае, нужно было время. Тем временем следовало изучить и ботов поиска, которые Уно с Эль придумали и запустили в сеть — по идее, они должны были выполнять слежку очень незаметно как от обычных инструментов контроля и надзора, по вполне очевидным причинам устанавливаемых и старательно поддерживаемых во всех узлах сети, так и для куда менее непонятных инструментов, которыми в ней распоряжался Храм. Боты поиска должны были, по идее, обладать возможностью самодублироваться, рудиментарной способностью к самообучению и умением впадать в состояние гибернации, как только ощущали опасность. Изредка они возвращались, чтобы сбросить информацию, с которой столкнулись, и подвергнуться сверке с образцом, а потом Уно и Эль — чаще она одна — изучали, какие именно умения боты приобрели. Время от времени Эль меняла задания, ради которых эти боты были созданы, и изучала, какие именно шаги требовались, чтобы боты начинали исполнять и их. Любопытно было препарировать боты. Исключительно интересно — сравнивать алгоритмы годовой давности и современные. Удручающе — признаваться раз за разом, что год назад они были куда эффективнее, хотя и стали причиной пары десятков ложных выездов — Уно, его коллеги и группы спецреагирования выезжали в места, откуда боты возвращались с данными о подозрительной активности. Уно считал все эти вызовы ложными, если основанием брать их желание задержать преступников, с другой стороны — очень полезными, потому что ни один не был тщетным: в нескольких случаях действительно задумывались террористические акты, либо обычные преступления против собственности вроде ограблений; пара случаев даже была отдана — из побуждений цеховой солидарности, но и в расчете на будущие услуги «подарена» группам по расследованию финансовых преступлений, которые тут же получили очень внушительные бюджеты, потому что речь шла не только о предприятиях внутри страны, но и о внушительных связях с несколькими налоговыми райками за пределами Вальдорана. Уно, Эль и Альде запатентовали несколько приемов, получили личную благодарность из рук мэтра Мондалара и разовые премии. Вот только это никак не помогло им продвинуться в основном расследовании. Более того: боты становились куда более изощренными, Эль с Альде несравнимо дольше занимались их препарированием, причем в последнее время заявляли все откровеннее, что совершенно не понимают, на чем именно основана такая невероятная эволюция и по каким принципам теперь функционируют и дуплицируются боты. Их становилось больше, они исправно несли службу, сообщали о преступлениях. Более того, полтора суток после обнаружения последних двух трупов сорок с небольшим ботов доставили информацию об усилении сетевой активности в квартире, которое, если верить хронологии, сохраненной в памяти ботов, предшествовало моменту смерти. В голове Уно вертелось немалое количество других вопросов, не вытекающих напрямую из заключений, которые он уже мог признать относительно убедительными. Например, кажущаяся географическая удаленность всех мест преступления имеет ли подчиненное положение в отношении к неким сетевым принципам? И если да, то следует ли усилить давление на Храм, чтобы после их неохотного признания, что все события действительно находились в пределах одного ареала, они все же пояснили, и по каким причинам ареалы подчинения располагаются так причудливо? А если усиливать давление, то с какой стороны заручаться поддержкой? И еще один, куда более сокровенный, неудобный, опасный: насколько в происходящем замешан сам Констант? Уно провел не одну неделю, обдумывая, как бы обезопасить себя получше перед одним предприятием, которое жаждал провести как можно дальше от любопытных глаз. Он заставил Нито попросить его знакомую приобрести небольшой дешевый экран, которых производились миллионы ежемесячно и которые рассматривались почти как одноразовые предметы, затем провел немало времени, изолируя его и внося в память необходимые заметки. В день предприятия он не поленился прогуляться два квартала, зашел в магазин, вышел из другого выхода и уже в другой куртке, а наручный экран так и вовсе оставил дома. Затем он взял такси, чтобы из него пересесть на другое, и только на четвертом он направился к конечной точке маршрута. Последние полкилометра Уно, впрочем, решил прогуляться пешком, благо погода была чуть менее неприятной, чем обычно. Почти не моросил дождь, туман ощущался на щеках приятной, охлаждающей разгоряченную кровь сыростью и пахло неожиданно приятно — какими-то цветами, свежей листвой или травой, почвой и никак не камнем, сталью или стеклом, как в Вальдери. Возможно, эти уловки, когда они дойдут до мэтра Мондалара, пробудят подозрительность куда надежнее, чем сама встреча, но Уно не желал привлекать внимание к этой затее до того, как она принесет плоды. Или не принесет никаких плодов, и тогда едва ли она станет известной вообще. Финниан Артрир ждал Уно у входной двери в дом. Он был тепло одет, тщательно укутан в пестрый плед, на голову натянута объемная ярко-красная шапка, на коленях лежали меховые варежки. Он выглядел довольным, и в его глазах поблескивал азарт. – Если позволите предположить, вы провели немало утомительных минут, добираясь сюда, дорогой мэтр, – радостно произнес Артрир. – Больше, чем я собирался, – уныло признался Уно. – Не уверен, что сам ожидал от себя такой готовности к тайным перемещениям. – В таком случае давайте-ка поперемещаемся явно. Неподалеку отсюда есть чудесная аллея. Уно скептически посмотрел на него, но Артрир очевидно радовался предстоящей прогулке. Он натянул меховые рукавицы — получалось не очень ловко, Артрир не мог надежно удержать рукавицу, всовывал в нее руку тоже с усилиями, и заметно было, что ему тяжело удается держать руку на весу и точно совершать движения. Операция со второй рукавицей заняла немного больше времени. Уно подумал было предложить помощь. Остановило его одно: слишком интимным было действо, пришлось бы склоняться — сущая безделица, на первый взгляд, но как-то проще было сохранять отстраненность и бесстрастность, не забывать, что из себя представляет Артрир, когда между ними сохранялась внушительная дистанция. Они неспешно перемещались по улице; Артрир охотно рассказывал историю застройки, сопровождая анекдотами из жизни академии и неожиданными вопросами. Он словно проверял, насколько хорошо Уно изучил ее — когда тому не удавалось отреагировать сразу уточняющим вопросом, свидетельствовавшим о том, что домашнее задание было сделано с подобающим тщанием, наказанием было снисходительное разъяснение, причем Артрир то ли умышленно, то ли непроизвольно подбирал слова попроще, словно общался с восьмилетним ребенком. Где-то к концу второй трети пути Уно начал отмечать, что рассказы так или иначе вертелись вокруг одной темы: близости к Вальдорам. Они были никоим образом не связаны с самовозвеличиванием: если и был человек в радиусе двадцати километров, не нуждавшийся в этом, так это был сам Финниан Артрир, считавшийся одним из выдающихся ученых, упрямо сопротивлявшийся включению в почетные комитеты, в которых его бы представляли громко и торжественно как Финниана Артрир и <Вальдор и заставляли часами сидеть в величественном молчании в каком-нибудь президиуме. Разумеется, Артриру, не лишенному тщеславия, была не свойственна и ложная скромность: он отлично понимал, что его до сих пор не отправили в какую-нибудь унылую западную провинцию в том числе и потому, что он был очень близко связан с императором, потому, что имел право входить в Храм и, более того, в алтарный зал его и потому, что просто по праву своего рождения обладал допусками в сети, о которых мог только мечтать президент академии. Артриру выпало слишком много незаслуженных привилегий, а заслуженных — недоставало, или он считал, что его обделяли. Умышленно или нет, но он выбирал такие области, в которых не было нужды сотрудничать с чрезмерным количеством людей, соревноваться слишком упорно или ввязываться в обширную конкуренцию. Он выбирал нишевые области, демонстративно занимался теоретическими изысканиями и отказывался от наставничества. Ему многое сходило с рук, это правда — из-за второй части в фамилии не в последнюю очередь, но и любви коллег не добавляло. Это не слишком обременяло Артрира: до тех пор, пока он мог заниматься тем, чем хотел, на мнение окружающих ему было наплевать. В этом, по крайней мере, он убеждал остальных. Какая из таких мыслей подтолкнула Артрира ввязаться в расследование, пусть изначально было очевидно, что в качестве официального доказательства ни одно из его заключений принято не будет, сложно было определить. В любом случае, он находил удовольствие и в допросах, которым подвергал Уно, и в собственных изысканиях, которые становились все глубже и обширнее. Уно не мог отрицать этого: первые рассуждения Артрира он оценивал как упрощенные, адаптированные к его представлениям — очень неплохим, как признавал сам Артрир, но все же специфическим. Затем — они становились все более глубокими, детальными, и тогда же у Уно начало создаваться двоякое впечатление: то ли Артрир на самом деле понимал положение вещей куда лучше, чем Уно и его коллеги, то ли притворялся подобным образом, но иногда очень сложно было угнаться за ним, трудно, что там — страшно. И почти сразу же возникало еще одно ощущение: что Артрир недоговаривает. – Неплохое место, – говорил Артрир, когда они подходили (а Артрир подъезжал в своем кресле) к небольшому пруду. – Если позволите, магистр, несколько изображений из давних времен. Одно время сей водоем был очень красив, потом не менее запущен, затем худо-бедно восстановлен, но заброшен. Уно подозрительно посмотрел на него, но достал из сумки экран, развернул его и опустил взгляд. – Я не буду спрашивать вас, архус, как именно вы проделываете это, – недовольно произнес он. – Но не могу не признаться, что ранние… эм-м, картины? Не похожи на фотографии или они очень обработаны в этой технике… живописны. Он встал перед Артриром. – Так как вы делаете это? Ни малейшего движения рук, никаких интерфейсов перед глазами. Об электродах можете рассказывать, но я в курсе, что до сих пор тонкое взаимодействие возможно в крайне общих областях. И оно далеко не так быстродейственно, нейроны головного мозга обладают ограниченной скоростью передачи данных. – Но картины замечательны. Хотите узнать побольше о художниках? Артрир выглядел исключительно довольным собой — у Уно зазудели ладони от желания отвесить ему оплеуху. Артрир усмехнулся, словно смог прочесть мысли, и отвернулся. – Я до сих пор не могу совладать с мыслью о том, что когда-то и Вальдоран обладал странной погодой, которая не была ни дождем, ни мокрым снегом, ни туманом. Знаете ведь, что в южном полушарии, в западных его широтах, есть совсем небольшой остров с очень высокой горной цепью? Миллийская каменная гряда не годится ни в какое сравнение. Ормейская гряда и вообще остров Ормо поэтому остаются независимыми, их управление состоит из совета, в который входят представители правительств двадцати одной страны, но использоваться этот остров может для очень ограниченных целей. Знаете, каких? Уно никогда не интересовался, в чем честно и признался. – Ах, магистр, – с упреком произнес Артрир. – Для астрономических наблюдений. Всего ничего мест на планете, допускающих хоть какую возможность пробиться сквозь эту постоянную пелену облаков, туч и атмосферных явлений куда неприятнее – Для астрономических наблюдений существуют сразу несколько станций, кружащих вокруг планеты где-то очень высоко, поверх всех этих атмосферных явлений, – возразил Уно. – А вы знаете, сколько стоит час наблюдений, которые в итоге все равно будет проводить другой человек? И есть определенные ограничения на окно наблюдений, на диапазон и так далее. Нет, ничего лучше Ормо, Ликнерда, Бренно или Фодди не придумали. Даже если учитывать, что станции где-то там, – Артрир указал глазами вверх, – все же могут объединяться во что-то, похожее на сеть, несмотря на то, что часть существует по милости фондов, заправляемых моим недоавгустейшим племянником в каком-то там колене, а часть — его стервозной невесткой. Этой холодной северной крысой. Иногда директора исследовательских институтов все же демонстрируют способности к объединению и нахождению компромиссов. Но это почти не имеет никакого отношения к моему заявлению, любезный магистр. А имеет то, что на планете в обсерваториях штат отличный, а помимо этого туда может прибыть команда исследователей и провести наблюдение самостоятельно по собственным протоколам и, в случае чего, скорректировать их, если возникнет более интересный объект наблюдения. Артрир замолчал и уставился вдаль — туда, где за прудом, окутанные туманом, стояли высокие деревья. – Сравните это убожество с тем, что было когда-то, – негромко продолжил он. Что-то было в его голосе, от чего Уно вздрогнул. Он еще раз пролистал акварели или фотографии этого пруда, отошел от Артрира, чтобы найти тот пункт, с которого сделаны снимки, удивился, что определил его с удивительной точностью. Снова вернулся к Артриру. – Ормо остается одним из избранных мест, на котором изредка расступаются облака, магистр. О это чудесное место, эти чудесные ощущения. Я не был там, но имел возможность наблюдать за этим удивительным действом. Закат. Знаете, что это такое, магистр? Смотреть на Артрира свысока было очень просто — спасало то, что он сидел в инвалидном кресле, а Уно стоял. Рядом, к счастью, не напротив, не было необходимости обращать внимание на насмешку на неоправданно, невозможно юном лице Артрира, на издевку — или мечтательность — или тоску в его глазах. Уно не слишком задумывался над этим: он привык к вечной измороси, ветру, становившемуся сильней или успокаивавшемуся почти полностью, но никогда не прекращавшемуся. К чему же был этот неожиданный поворот в разговоре, Уно не мог предположить. Или не хотел, и упрямо избегал даже намеков на возможные мотивы Артрира. Артрир удовлетворенно засмеялся и протянул: – Знаете. Уно спрятал экран в сумку и сунул руки в карманы. Артрир давно уже прятал руки в рукавицах, хотя, несмотря на теплую одежду, на одеяло и сапоги, он все равно время от времени начинал дрожать. – Никогда не интересовались, отчего? Уно подозрительно посмотрел на него. Артрир был необычно серьезен. Уно отступил и пожал плечами. Артрир криво усмехнулся — и тоже пожал плечами. – Действительно. Это не имеет никакого отношения к вашему расследованию. Говорите, сеть убивает? И убивает тех, кто так или иначе выказывает недовольство Константом Вальдором? Уно долго молчал. Примерно это и примерно в тех же выражениях он думал, но не мог вспомнить, чтобы когда угодно что-то подобное сообщал Артриру и, тем более, чтобы об этом было допустимо говорить открыто. Даже если допустить, то Артрир — тот самый Артрир, знавший сеть так же хорошо, как средний храмовый служитель, следивший за ее устойчивостью, а понимавший на порядок выше (и Уно предполагал, что не всякий высший священник может с ним тягаться), очень хорошо знал, где и когда можно быть откровенным — в принципе нигде, а где следует удвоить бдительность, чтобы никакой алгоритм не проявил к тебе слишком много внимания, все равно такая откровенность не могла не пугать. И отчего-то она расположила Уно. – Я не уверен, что убивает сеть, – сказал он. Подтверждать вторую часть гипотезы, требовавшую произнести имя Константа, он не осмеливался. К счастью, и Артрир не требовал этого. – Тогда что? – требовательно спросил Артрир. Уно отошел от него немного, огляделся — больше чтобы перевести дух и собраться с мыслями, чем из-за желания полюбоваться чудесным, необычным и немного пугающим видом. Он обошел Артрира, еще прогулялся, вернулся к нему и ответил вопросом на вопрос: – По-вашему, сеть может убивать? – А как думаете вы, магистр Уно? – вкрадчиво поинтересовался Артрир. Уно хмыкнул и покачал головой. – Об этом куда проще думать, когда не вовлечен в расследование сверх допустимого. Я стараюсь не думать о том, кто и что может или не может, я пытаюсь оперировать исключительно фактами. – А факты упрямо указывают на то, что никто и ничто другое не может совершить это из доступных инструментов. По крайней мере, ничего из известных мне объектов не способно привести к таким последствиям. – А сеть может? После этого вопроса Уно молчал куда больше. – Если бы я мог ответить на этот вопрос самостоятельно, архус, я не обращался бы за помощью, – наконец ответил он. Артрир тихо засмеялся. – Если бы я мог ответить на этот вопрос, магистр, я бы постарался, – эхом откликнулся он. – И предпочли бы написать несколько умных статей для очень узких журналов и пару дюжин томов дневника, о которых интересующиеся узнают после вашей смерти? Артрир пожал плечами. – Все, что попадает в сеть, остается в ней в том или ином виде. Ограждено оно от праздных очей или нет, вопрос иной и нас интересовать не должен. В любом случае, как бы кто угодно ни старался, всегда найдется кто-то, способный обнаружить все эти записки, заметки и статьи, и при желании воспользоваться ими. При желании если вы потренируетесь как следует, если вам повезет и если некие сверхъестественные силы решат выступить на вашей стороне, то вполне велика возможность вам обнаружить мои самые сокровенные мысли. – Иными словами, я должен быть ловчее, проворнее и умнее Храма и обладать технической поддержкой на его же уровне, чтобы добраться до ваших тайн, которые вы и от них скрыли? Артрир невинно смотрел на него и не думал отпираться, возражать или иным способом разубеждать Уно. Впрочем, он и не подтверждал, что обвинения, которые тот сообщил ему так открыто, имеют под собой основание. – Вы переоцениваете Храм, подозреваю, – сказал он. – Его техническое оснащение невероятно, согласен. По крайней мере, я, пожилой человек, следивший за скачкообразным развитием как общедоступных уровней сети, так и глубинных, восхищался изобретательностью Храма. Удивительные люди сотрудничали с Храмом, магистр. Немного помолчав, Артрир добавил голосом, который сочился ядом: – Были вынуждены. Казалось это Уно или Артрир всего лишь сообщал ему куда больше, чем следовало, чем имело отношение к вопросам и предполагаемой теме их разговора, не получалось определиться. Кое с чем, впрочем, Уно был согласен изначально. О том, что Храм с впечатляющим размахом подошел к оснащению собственных узлов, контролирующих сеть, что для их разработки были задействованы выдающиеся силы, было правдой — правда, это имело отношение к давним событиям: Уно нашел косвенные подтверждения в старых заметках о подрядах для предприятий вне Вальдарио (что бросалось в глаза — очень необычно искать высокотехнологические предприятия вне центральной провинции и подальше от Вальдери, потому что разве не в столице сконцентрированы одновременно и ведущие исследовательские центры, и предприятия, транспортные пути очень короткие; с другой стороны, и любопытных глаз куда больше. С третьей: очень денежные договоры в провинции празднуют куда торжественнее, потому что там они скорее исключение, чем правило, и только поэтому на локальных форумах всплывало упоминание об этом, сколь угодно туманное и расплывчатое). С тех пор — ничего, хотя он уже представлял, что искать, и настроил боты поиска соответственно. Иными словами, в Храме долго ничего не меняли, разве что это производилось в незначительных объемах и на предприятиях, обладающих радикально иной степенью преданности Храму. Оставался вариант с заграничными контрактами, но его Уно отбросил сразу, потому что авторитет Храма за границей был незначительным, а интерес к разработкам мог оказаться огромным. При этом развитие общей сети не останавливалось ни на секунду, в нем были заинтересованы многие организации, объединения и отдельные лица, практически все разработки тут же проверялись на предмет пригодности в развитии сети, а некоторые изначально предназначались для нее. Так что получалось, что огромное преимущество Храма (пусть предполагаемое, пусть с огромным трудом оцениваемое) могло сократиться до приемлемого зазора, в лучшем варианте — пренебрежительно малого. Все эти рассуждения были до тех пор, пока в дело не вступала непонятная переменная, на которой настаивал Артрир. А именно — магия. Якобы, по его убеждению, именно она лежала в основе сети, именно на ней создавалось это сложное, совершенно непонятное и иногда алогичное здание, в котором до сих пор было приятно пребывать, если только ты не пытался расследовать преступления, в ней совершаемые. Кое-какие упоминания об иррациональных событиях или свойствах сети встречались до сих пор; правда, попытки объяснить их потусторонним воздействием высмеивались очень зло. Уно примерно представлял, и когда сменились настроения. До рождения Финниана Артрира, кстати, можно было найти эти высказывания в сети, которые, наверное, были равносильны флегматично пожатым плечам с видом «а что вы хотели?», то есть около восьми десятков лет не полностью были утрачены эти представления. Что изменилось в обществе, была ли эта перемена сознательной стратегией Храма или случайным сопровождающим явлением каких-то иных процессов, Уно не знал. В сети сведений на этот счет не было — словно в противовес заявлению Артрира о принципиальной неуничтожаемости информации. Обращаться в закрытые архивные кластеры Уно не рисковал: допуски стоили огромных времени и усилий, привлекали очень много ненужного внимания и могли с легкостью представить его как ненадежного человека. С — какой там по счету — стороны, настойчивость, с которой Артрир снова и снова возвращал внимание именно к иррациональной, алогичной, ничем не объясняемой, но вроде существующей, пусть недоказанной, силе, занимала, раздражала, настораживала и даже злила Уно. Принять само ее существование — глупее не может быть решения. Объяснять магией убийства? И горит сизым пламенем его карьера, потому что едва ли такое объяснение устроит начальство. Такое объяснение категорически не устраивало Уно еще по одной причине: это казалось ему равносильным признанию в собственной бестолковости. Объяснять что-то магией — что может быть беспомощней? И вообще, существует ли она? Уно повернулся к Артриру, чтобы задать ему этот вопрос, и окаменел. Он точно помнил, что они находились рядом с прудом, напротив них росли высокие деревья, за спиной по обе стороны дорожки рос кустарник, ровно обстриженный рядом с ней, высокие, живописно обросшие кусты чуть дальше. Они стояли на траве, и совсем недалеко оставалось до воды. День был пасмурным, туман цеплялся за ветки, хлопьями лежал на пруду, поодаль от них рядом с водой уже не разглядеть было, где заканчивается земля и начинается пруд. Опавшая листва лежала на пожухлой траве, но кое-где на ветках осталось не меньше половины листьев. Точно так же Уно помнил, что они очень долго говорили на самые разные темы, то уходившие очень далеко от основной, то возвращавшиеся к ней же — что за сила содержится в сети, что может убивать людей, если может, разумеется. Так что день должен был клониться к вечеру. А коляска Артрира стояла на ярко-зеленой траве. Гравийная дорожка все так же убегала к академическому городку, вот только кусты по обе ее стороны возвышались над головой Уно. Листва на них, казалось, только распустилась; то ли Уно мерещилось, то ли на самом деле какие-то из них цвели огромными белыми, красными и голубыми цветами, почти полностью прятавшими нежную зелень листьев. И шапка на голове Артрира была темно-синей, совсем тонкой, больше данью моде, чем необходимостью. Потому что Уно, медленно оглядывавшийся, сравнивавший то, что видел, с тем, что помнил, начал медленно расстегивать куртку — ему становилось жарко. Он поднял голову к небу, рассчитывая увидеть его ослепительную голубизну — после многословных восхвалений удивительной погоды на Ормо с Артрира сталось бы еще и это восстановить. К дурацкому облегчению Уно, приправленному ощутимым разочарованием, небо было плотно затянуто тучами. Уно повернулся к Артриру, у которого на коленях лежал пушистый сизо-коричневый плед. – Подводят ли меня мои глаза? – спросил он. Артрир, внимательно следивший за ним, пожал плечами. А руки он все так же прятал в огромных рукавицах, отметил Уно — скорее по привычке, чем по необходимости, и поленился корить себя за мстительность, сопровождавшую эту мысль. – Если не подводят, то в вашем городке властвует удивительно непостоянная погода, – продолжил Уно. Он снял куртку, бросил на траву и опустился на нее. – И что это доказывает? – Например, что я могу создавать альтернативную реальность в вашем воображении, – наставительно ответил Артрир. – Чушь, – тут же отозвался Уно. – В моем воображении вы ничего создавать не можете, потому что в таком случае в магии смысла не будет. – Это тоже своего рода магия, мэтр Уно. – Не спорю, – согласился тот. – И она бесспорно хороша, если на то пошло. Качественно сделана. Он пригладил волосы, оттянул ворот джемпера — Артрир по странной прихоти перестарался с температурой окружающей среды, так что создавалось ощущение жаркого полудня, пусть Уно и был знаком с ним только по избранным книгам. Или с рецепторами Уно, если следовать предположению об играх воображения, и тогда один шаг оставался до неутешительного для Артрира предположения о его сомнительных способностях. Уно уже привык считать его исключительно точным что в теоретических изысканиях, что в сугубо прикладных расчетах и поэтому решил остановиться на первой версии. День был чудесен. Уно, словно завороженный, смотрел, как водная гладь подергивается рябью, как разбегаются круги, когда огромная стрекоза касается воды лапкой. Ему показалось, что метрах в десяти от берега на мгновение высунула рот рыбка. Он в шутку ли, всерьез начал ждать, что из леса выскочит олень, оглядится и пойдет пить. – Нет, – засмеявшись, сказал Артрир. – Вы можете представить, что в том, что осталось от лесов Вальдорана, могут жить дикие звери? Домашних осталось — по пальцам пересчитать, и любого из них перенести сюда, чтобы вы потешили свое воображение… нет. Слишком расточительно и совершенно необязательно. Уно в изумлении смотрел на него. – Не могу. Просто иногда можно угадать мысли визави со стопроцентной точностью, – посмеиваясь, пояснил Артрир. – Наверняка вы думали, что в точном соответствии с картинками из вашего далекого детства сейчас должны выйти на водопой дикие животные. Так что нет, я не могу читать ваши мысли. Не расцените это как лесть, магистр, но к моему глубокому сожалению даже если бы я обладал уникальной способностью читать мысли, с вами я бы сломал не одну пару челюстей. Вы очень хорошо подходите не для следствия, которое досталось вам, но для учреждения, в котором служите. Вашему умению скрывать смысл под ворохом очень содержательных на первый взгляд слов можно только позавидовать. Уно подумал, что то же самое может сказать и об Артрире — наверняка его изворотливость в несколько раз превосходит ту, которую только что приписали Уно. Он едва не втянул голову в плечи, рефлекторно подумав, что и эту мысль Артрир сможет прочесть. К счастью, он удержался от любой физической реакции, так что и зацепок для того, чтобы предположить, что за мысли роились в его голове, у Артрира не было. Артрир на самом деле не продолжил угадывать, что именно мог думать Уно. То ли из-за яркого света и непривычной погоды, тому казалось, то ли он начал выглядеть на свой возраст — как-то сгорбился, обмяк, кожа покрылась морщинами и пятнами, только глаза по-прежнему горели ярким синим цветом. И снова они говорили о Храме, о том, что из себя представляет сеть, о том, возможно ли, будучи простым пользователем, пусть даже из высшей категории, пользоваться функционалом глубинных ее слоев, тех, которыми заправляют храмовые служки. Точнее, говорил Уно, в то время как Артрир задавал ему вопросы — в которых, к облегчению Уно, содержалось больше половины ответа; очень редко, когда его рассуждения заходили в тупик, Артрир поправлял его, пояснял и дополнял. Уно делал пометки на экране, стараясь шифровать их, чтобы, если, не приведи Небеса, он попадет в руки кому-то не тому, из этих заметок невозможно было понять ничего. В какой-то момент у Уно не осталось вопросов, а Артрир полностью утратил желание отвечать, ограничиваясь скупыми ответами или саркастичными замечаниями, в которых нелестно высказывался не только о прокуратуре, в которой работал Уно, но и о Храме и даже Вальдорах. В какой-то момент Уно поднял глаза от экрана и затряс головой: исчез солнечный полдень, вернулся знакомый туман и снова стало холодно. Уно спрятал экран, надел куртку и повернулся к Артриру — снова выглядевшему пугающе юно, но очень недовольному, пытавшемуся закутаться в одеяло. Уно помог ему и отступил. У него была еще пара вопросов, которые он задал Артриру. Получив ответы — чуть более миролюбивые, он решился еще на один, не рассчитывая на ответ совершенно, а только на приступ негодования — или надменное, снисходительное молчание — или на пренебрежительное «не ваше дело совершенно, магистр». – Вы способны на это, потому что входите в род Вальдоров? Артрир удивленно посмотрел на него. Уно тяжело вздохнул и пояснил: – То, что вы показали мне в качестве иллюстрации этой… магии. Артрир хмыкнул. – Вальдоры обладают исключительным доступом к ней, это да. Но исключительный доступ не значит исключительные способности. Каждый… почти каждый, скорее, может научиться обращению с ней. Мало существует людей, которые совершенно не умеют петь или, к примеру, физически лишены голоса, но есть немало ухищрений, чтобы это компенсировать или развить уже имеющиеся возможности. Уно обратил внимание, что когда Артрир-старик показывал ему, что из себя представляет жаркий полдень, он говорил сам, а сейчас снова пользовался речевым синтезатором, причем даже не пытался имитировать, что говорит сам. Он положил голову на плечо и вообще производил впечатление очень утомленного человека и все же продолжал объяснять. – Значит ли это, что магия доступна и мне? – недоверчиво хмыкнув, спросил Уно. Артрир остановил кресло и посмотрел на него. – А отчего нет? – задал он встречный вопрос. Уно встал перед ним. – Архус, я восхищен вашим неумеренным оптимизмом, но вы только что попытались убедить меня, что в этом мире, который, по вашему мнению, сознательно или неосознанно решил отказаться от всей сверхъестественной хрени, человек, не относящийся к роду, не способному в принципе избавиться от этой хрени, все же способен на эту хрень? – Я уточнил бы некоторые узконаучные термины вроде «хрень». Я предпочитаю «фигню» как менее предметное. Но в общем примерно так. Дышать-то вы можете. Петь, подозреваю, тоже. – Исключительно в антигуманных целях, – согласно кивнул Уно. – Завершите этот этап карьеры — обращайтесь в пыточную службу министерства обороны, возможно, взлетите на невиданные высоты. Как видите, петь вы можете, применять эту способность тоже. Что и требовалось доказать. – И как я должен открыть в себе способность к магии? – отказываясь убраться с его пути, продолжал допытываться Уно. – Готовы платить за частные уроки, господин прокурор? Уно засмеялся. – Я не жалуюсь на мое жалованье, архус, но, подозреваю, что вы просто из нежелания утруждать себя этими уроками заломите цену, которую я просто не потяну. Артрир закатил глаза и объехал его. – Начните с того, что представите, что и как хотите сделать. Что-то, радикально изменяющее структуру, строение, состав, положение в пространстве чего-нибудь. Только начните с очень мелких предметов. И действие предельно простое. Мы обсуждали, что такое магия, вот и придумывайте себе задания, исходя из этого определения. Уно кивнул. Действия, способные влиять на материю или нечто нематериальное, которые не находятся в сколько-нибудь рациональном отношении. Исходя из такого представления, достаточно пошевелить пальцем, чтобы гора сдвинулась с места или высох пруд, у которого они только что провели несколько часов. Они расстались — Артрир, заметно утомленный, был, кажется, счастлив избавиться от ставшей навязчивой компании; Уно отправился к вокзалу, пребывая в глубокой задумчивости. По пути он решил забронировать поездку — и замер, глядя на тусклое, полупрозрачное стекло, категорически отказывавшееся подавать признаки жизни. Уно свернул экран, снова выпрямил его, попытался включить, затем посмотрел на небо сквозь него и хмыкнул. Экран, кажется, превратился в совершенно бесполезный кусок минерала, и объяснений этому не было никаких. Разве что — магия. Артрир ли постарался, или то измененное состояние пространства и, кажется, времени поспособствовало? Уно подумал, что было бы очень неплохо полностью уничтожить то, что осталось от экрана, чтобы никому, даже потенциально способному творить магию, не получилось извлечь из этого предмета никакой информации. Он покачал головой, не желая бранить себя за эти странные, иррациональные, противные логике и здравому смыслу мысли, но все же представил, что экран — нет, не горит, это привлечет ненужное внимание. Лучше, чтобы он осыпался пеплом, который потом мог бы осесть на землю и смешаться с ней. И экран начал, осыпаться пеплом, начиная со стороны, противоположной той, за которую держался Уно. Ругнувшись от неожиданности, отскочив и выронив то, что еще оставалось в руке, Уно ошеломленно смотрел на землю. Кое-что бросилось ему в глаза: пепел в точности походил на тот, который они обнаруживали на трупах. Вскоре и от него осталась пара хлопьев; Уно не сдержался, достал из сумки салфетку, взял их на образец, поднес совсем близко к глазам — чтобы убедиться, что визуально этот пепел совпадает с прежними. Затем он шагнул на место, где могли оставаться другие хлопья, и немного потоптался по нему. В поезде он закрыл глаза и попытался думать о чем-то приятном. О том, например, что Нито наверняка придумает отличный ужин, а сам изовьется, завяжется в сложнейший узел, чтобы только узнать, куда Уно носило в выходной, да еще без наручного экрана. Или о том, что не мешало бы посмотреть тот новый спектакль, которым восторгался Альде — его супруга очень ловко настояла именно на такой расплате за какую-то незначительную провинность и даже почти оскорбилась от того, какое удовольствие он получил от наказания. Или о том, что следовало задуматься об обновлении мебели в спальне, причем по возможности не допускать до принятия решений Нито — он напридумывает, а спать на чем-нибудь удручающе модном придется ему. Или о том, чтобы проверить, как дела обстоят с его пенсией. Или о тысяче прочих бытовых вещей, лишь бы только не думать о том, что случилось час с небольшим на пути к вокзалу. Уно боялся, что нечто подобное случится еще раз, и контролировать последствия будет куда сложнее. Придя домой, переложив салфетку с образцами в герметичный пакет, приняв душ, переодевшись и проверив сообщения, Уно подошел к окну. Затем, правда, он почувствовал, что на него накатывает реакция от произошедшего, так что ноги отказываются держать, а в голове вспыхивают воспоминания не только от неких событий, которые совершил — предположительно — сам Уно, но и от того, с какой легкостью, без каких-либо заметных действий Артрир устроил то представление. И от того, разумеется, что он подтвердил Уно прямо или косвенно. Преступник должен был происходить либо из Вальдоров, либо из Храма. Только люди с таким происхождением обладали достаточным могуществом в сети, чтобы совершать те преступления и таким образом. Если принять еще одно убеждение Артрира, а именно что люди, относящиеся к этим двум группам, еще и магией владеют, то и способы становятся почти приемлемыми. Списывать все на магию — какая глупость, какая беспомощность, считал Уно, но, с другой стороны, это приближалось ко всемогуществу. Оставалась одна лакуна — огромная, зияющая прореха: мотив. И тут оставалось только развести руками. Уно велел вывести на главный экран изображение Башни. Ее традиционно украшал портрет императора. Уно захотел сравнить изображения, например, за последние три года — с интервалом повнушительнее, чтобы изменения, если они есть, проще было установить. Нито поставил перед Уно поднос с напитком, пахшим далеко не чаем. – Шея-то у него оказалась сильной, и лоб крепким, – негромко сказал он. Уно посмотрел на него: Нито настороженно смотрел то на экран, то на него — собирается ли хозяин оценивать его слова как нечто преступное. – В каком смысле? Нито медленно потер подбородок и отступил. – В самом что ни на есть разном. – Он откашлялся и заныл с постной миной, словно пытался потоком хвалебных слов загладить свою первую фразу: – Говорю я, что это же какое испытание, какой груз опустился на плечи нашего защитника и великого жертвенника, который носит на своем челе тяжелый венец Вальдоров. Это мы, конечно, привыкли, что Вальдоры сильные и все выдюжат, а ведь юноша был совсем маловозрастным, ему даже первое совершеннолетие еще не переступить было, все свершилось, уже когда венец опустили. Тяжелая ноша, хозяин, истинно тяжелая! Это какое счастье, что его ближайшие родственники ее нести помогали! – Именно. Помогали, – в глубокой задумчивости подтвердил Уно. – А ведь не все же время его императорскому величеству, нашему императору, главе нашей великой страны, опираться на родственников, хозяин. Он уже и второе посвящение в храме прошел. И как прошел! С достоинством! Так что теперь его величество полноценный глава такой великой семьи. – А родственники? Нито надулся: – А что родственники? Я как считаю: можно, конечно, опекать, а только если младший по возрасту говорит, что желает действовать самостоятельно, так и нужно позволять ему все это делать. Потому что подростки или там юноши хотят и должны становиться самостоятельными. А мы, старшее поколение, только и можем, что смириться и отойти в тень. – Даже тогда, когда они сами рвутся заправлять всем, да, Нито? Тот негодующе засопел и отказался отвечать — очевидно, счел вопрос слишком провокационным. По команде Уно экран вывел последние четыре изображения с разницей в год. Констант был по-прежнему бледен и угрюм, его губы все так же брезгливо поджаты. И все же что-то в нем изменилось. Благодаря или вопреки ближним родственникам? И кто и от чего пытался защищать его в сети? На всякий случай Уно задался еще одним вопросом: а Артрир ко всему этому каким боком? Тоже ведь из Вальдоров, а способности у него огромны, чего он даже не собирался скрывать. Следует ли его относить в подозреваемые? Сам Финниан Артрир едва ли задумывался о таком странном извороте мысли Талуина Уно. Задумался бы — посмеялся, наверное. Пожал плечами: ему-то зачем отстаивать честь незнакомого племянника, о котором сложил крайне нелестное мнение? В то время, в которое Уно пытался разобраться со своими подозрениями, Финниан Артрир спал. Точнее, лежал на кровати, и невозможно было определить, дышит ли. Датчики подтверждали наличие пульса и дыхания, так что и тревожный сигнал не поступал медицинским работникам. Артрир же был погружен в странное, очень часто неприятное, изматывающее и одновременно вознаграждающее состояние — он путешествовал по сети. Не в последнюю очередь и потому, что встреча с Уно заинтересовала его очень сильно.