Враг коленопреклоненный-2

Первый час казался утраченным полностью. Уно вернулся со службы — причем он прилагал огромные усилия, чтобы казаться нормальным, так что сам начал думать, что привлекает к себе слишком много внимания. Он и перед Нито пытался изображать совершенно нормального, просто слишком уставшего человека, полностью погруженного в расследование, озабоченного служебными делами, вот только выразительное молчание, судорожные, сдерживаемые только исключительной силой воли вздохи и постоянное желание задержаться поблизости, несмотря на раздраженные окрики, убедили в невозможности скрыть что-то от старика. Объяснять что-то, впрочем, Уно не собирался: ему самому понять бы, что происходит. Обида Нито из-за его скрытности ощущалась в самых удаленных уголках квартиры. От нее не удавалось спрятаться ни в ванной комнате, ни в спальне за тщательно закрытыми дверями. Уно не против был бы найти в тишине пару-тройку дюжин достоинств, но что-то нервы были напряжены до такой степени, что самый легкий вздох Нито, даже раздавшийся на другом конце квартиры, отдавался мучительными судорогами по всему телу от макушки до пальцев на ногах. Уно знал очень неплохо, что в таком состоянии сон может обернуться как несколькими часами состояния, близкого к смерти, из которого выныриваешь и долго пытаешься вспомнить, где ты, что делаешь и чего следует бояться в первую очередь, либо кошмарами, которые, если верить неврологам, длились не больше нескольких секунд, но — вмещали полжизни: ужасной, мучительной, тошнотворной, иногда смерти, своей или чужой. Уно не то чтобы гордился, скорее просто был очень хорошо осведомлен о том, что обладает неплохим воображением; из-за службы Уно оно вдобавок имело немало источников для развития, благодаря обилию людей, с которыми поневоле приходилось общаться, Уно получал отличный материал для того, чтобы его мозг мог во время сновидений развлечься самыми невероятными комбинациями. Иногда он боялся собственных снов; иногда они помогали ему увидеть в расследовании направление, которое, бодрствуя он игнорировал — очень человеческая привычка, вполне понятное желание идти проторенными дорогами. Но такого страха перед сном Уно не помнил даже из детства-отрочества, когда какие только ужасы не проглатывал перед тем, как заснуть, и они, словно в качестве мести, приходили с утроенной ярости в кошмарах. После встречи с Финнианом Артриром и после опыта, который тот поставил над ним намеренно или случайно, Уно долго приходил в себя; он словно знакомился снова с привычным миром, заново убеждался в том, что законы, которые он помнил из предыдущих четырех с чем-то десятков лет жизни, остались неизменными, а странные картины, навязанные ему Артриром, так и остались всего лишь штучными миражами, наведенными на хорошо изученное, устойчивое бытие. К сожалению, ощущение неуверенности не желало никуда деваться, и с таким настроением отправляться спать — гарантированно заполучить несколько часов не самых приятных ощущений. Увы, тело требовало отдыха, и как бы Уно ни тянул, все очевиднее становился выбор: отправляться спать в относительно удобные условия или полагаться на авось и соглашаться на то, чтобы проснуться в совершенно неподходящем месте в жутко неудобной позе. Уно выбрал первое. Сон, как ни странно, пришел сразу. Причем Уно понял это, только когда взглянул на часы — оказывается, времени было на час с небольшим больше. А состояние было, словно он не смыкал глаз и только собирался подремать. И еще у него было странное состояние: Уно не мог понять, в своей ли квартире, в привычной спальне, окруженный знакомыми вещами, или что-то там — магия – играет с ним злую шутку и окружает коконом из иллюзий вроде того, которым хвастался Артрир. Уно предпочел бы этим самым магическим способом избавиться от усталости лет этак на двадцать, чтобы для начала научиться жить с новым знанием о существовании этих невероятных возможностей, возможно, управляться с ними и только потом вернуть в свою жизнь сон — вроде изученное, а на деле очень часто непредсказуемое состояние, способное как помочь в раскрытии тайн, так и навлечь смерть. И все же сон взял верх. Уно понял это, оглядываясь. Если он правильно понял рассуждения, с которыми сталкивался в источниках, подсунутых ему Артриром, перенос физического тела — дело крайне хлопотное, нуждающееся в огромном расходе энергии, причем не привычной, нужной для того, чтобы поднимать и перемещать в воздухе летательные аппараты любой массы и пассажирской емкости, а иной — магической, если так угодно Уно, и ее-то не получить простыми способами, допустимо, правда, преобразовать энергию жизни, но и для этого необходима долгая и тщательная подготовка, но и в таком случае к ней должна прилагаться немалая доля везения. Совсем иной случай — тонкое тело. Оно существует по иным законам, напоминающим привычные физические очень отдаленно, и способно на многие действия, неподвластные привычной логике. Оно неподвластно привычной силе тяжести, к примеру, и ограничено в возможностях перемещения, пожалуй, только смелостью и предприимчивостью личности, с которой связано. Так что Талуин Уно и Карана вынужденно признал, что не зря боялся сна, а сейчас определенно находится где угодно, но только не в своем физическом теле. Самым неприятным было, что совершенно не получалось закрыть глаза или каким-то иным образом отгородиться от того, что окружало Уно — бесконечности. От нее кружилась голова и желчь наполняла желудок и готовилась выплеснуться наружу у физического тела, лежащего на кровати и напоминающего мертвеца. Странным образом это ощущение — желчь у корня языка — отдавалось и в тонком теле, и головокружение причиняло очень неприятные ощущения еще и потому, что найти какую бы то ни было точку опоры в принципе было невозможно, так как Уно не находил никаких материальных объектов, которые мог бы использовать в качестве якоря. Только ничто, распространявшееся во все стороны. Неясно было также, сохраняет ли Уно неизменную позицию или как-то движется. Вращается, например, или скользит по некоей куда более причудливой траектории — и эти мысли, враз становившиеся навязчивыми, заставляли мучиться еще сильнее, а желчь — сгущаться до концентрированной серной кислоты и растворять язык. Уно надеялся, что это ощущение не подтвердится в действительности, потому что лечить гортань от такой странной травмы было бы крайне неприятно. Сложно было думать, отчего с ним случилось такое. Был ли Артрир виноват, можно ли вообще говорить о чьей-то вине. Если, к примеру, вернуться к странному случаю накануне, который можно рассматривать как первый худо-бедно осмысленный случай использования магии, то и это внезапное путешествие — есть ли в нем смысл, является ли оно своеобразной инициацией или всего лишь нечто непроизвольное. Вообще реально ли это, если такая категория применима к этому всепоглощающему ничто? Был ли смысл в том, что Уно оказался где-то вне? Откуда-то со стороны правой руки и снизу в поле зрения Уно вплыло нечто похожее на свет. О поле зрения, о правой-левой руках можно было говорить со многими оговорками: тонкое тело воспринимало эти сигналы и допускало их перевод в визуальные символы, и хотя бы этому Уно обрадовался. В этом поле света возникла еще одна фигура, и в рассудке Уно возникло знание — невесть откуда, и непонятно, отчего Уно решил, что оно верно — о том, что это Финниан Артрир собственной персоной. Однако ему совершенно не мешало искалеченное тело где-то вне, в привычных четырех измерениях, и в этом — надмирье? Надпространстве? Надвремени? – Артрир выглядел вполне бодрым, здоровым и подвижным. Он не обращал внимания на Уно, знавшего при этом, что его присутствие не осталось незамеченным: невозможно скрыться там, где не существует ничего, кроме этого странного ничто и двух фигур, разделенных ста световыми годами и тысячью месяцами — или несколькими метрами и минутами. Где-то сзади, как это решил определять Уно, что-то засветилось и снова потухло. Это могло быть чье-то третье присутствие — человека, в смысле, а могла зародиться и исчезнуть вселенная, времени здесь не существовало везде. Возможно, любопытство Уно было слишком сильно или нормальная реакция обращать внимание на что угодно, выбивавшееся из ритма, и он начал поворачиваться туда. Он попытался обозначить это как-то — направлением, стороной: ничто не подходило, но привычка обращать внимание на детали, оказывается, не зависела от того, насколько полна, цельна была личность. Там, оказывается, находился третий визитер в этом странном междумирье — Талуин Уно. Уно открыл глаза. На самом деле: он снова был един с телом, лежал на собственной кровати в своей спальне. Он, казалось, лежал в луже из собственного пота, и ощущения были противными. Не мешало встать с постели, отправиться в душ, смыть пот и, возможно, другие физиологические жидкости, кто знает, но сил не было. Пальцем пошевелить — почти непосильная задача, Уно едва не застонал от боли, издать хоть какой звук помешала все та же истощенность. Он начал собираться с духом — хотя бы слабым голосом, но отдать команду, чтобы главный экран сообщил время. И — экран загорелся, и на нем крупными цифрами на фоне Башни высветилось время. Прошло, как оказывается, меньше получаса. Время погасло, исчезла Башня, сменилась звездным небом, как его можно было бы видеть, если бы не плотная пелена. И с экрана на Талуина Уно смотрел он сам. Стриженный куда короче, со щетиной, которую обычно старался не допускать, в куртке, которые в Вальдоране не носили добрых триста лет — из плотного темно-серого сукна, однобортной, с потайной застежкой и воротником-стойкой, с совершенно незнакомыми знаками отличия, недоумевающий. Иными словами, Талуин Уно, которым он не являлся. Не то сеть решила сыграть с ним злую шутку и показала, как может представлять себя кто-то, немного знакомый с Уно; не то это странное ничто напомнило, кого именно показало ему на считанные мгновения. Не то собственное воображение решило отомстить за все переживания — наведенные снаружи, всплывшие изнутри, Небеса только и знают, – не то сеть отреагировала так странно на переживания Уно и вот так развлеклась, составляя из уже известных его изображений нечто новое. В любом случае, еще и это переживание не особенно помогло прийти в себя. Уно начал сомневаться в здравости своего рассудка еще больше. После душа, после нескольких минут у окна в попытке установить, остался ли город снаружи таким, как Уно помнил его, или еще и тут что-то изменилось, – он решил, что способен оценивать окружающий мир относительно здраво и может вступать с ним в более тесный контракт. Желание рисковать отсутствовало в принципе, но провести остаток жизни в спальне — отвратительно, так что Уно пошел на кухню. Не то чтобы он ощущал голод или, скорее, мог однозначно растолковать симптомы именно таким образом, но голова кружилась, во рту установился противный кисловатый привкус, скручивало желудок, мелко дрожали руки и подкашивались ноги, и исходя из этого, рассудок настоятельно требовал восполнить силы. На кухне Уно первым делом увидел — себя. Стоявшего спиной к нему, внимательно следившего за чем-то на плите. Примерно одного с ним роста, такого же сутулого, из-за чего плечи казались у֜же, шея короче и руки длиннее. Фигура повернулась к нему, и марево исчезло — это все-таки был Нито. Фигура двинулась к Уно, начала что-то говорить. Смысл можно было уловить, отдельные слова сливались в мешанину звуков. Только когда Уно сел и растер лицо, оказалось возможно различать отдельные слоги. Еще немного — и слова начали выделяться из потока звуков. Нито негодовал, что Уно, вернувшись, проигнорировал ужин, а ведь для его приготовления было приложено немало усилий. Завтрак, который Нито готовил сейчас, был и вполовину не так хорош. Уно был согласен на все, что угодно — на два брикета сушеной травы, на фунт галет с отрубями, на протеиновую смесь, едва разведенную водой. Голод давал о себе знать все яростнее, казалось: еще немного, и Уно свалится прямо на пол в корчах, потому что рези в животе все усиливались. Нито отступил немного, отвернулся — и снова показалось, что это Уно ставит на поднос блюда. Опять это длилось несколько секунд; к облегчению Уно, Нито начал ставить блюда одно за другим — их было достаточно, чтобы накормить звено гвардейцев, не меньше. И к еще большему облегчению, Нито побурчал немного и скрылся в своей каморке. К разочарованию и одновременно облегчению, Уно очень скоро установил, что переоценил размеры собственного голода. Более того, уже через пять минут он собрал сил и смелости, чтобы посмотреть в окно. Затем — на экран. Затем – оглядеться. Ничего в квартире не изменилось за сутки, и экран послушно транслировал новости, а за окном проступали из редкого тумана небоскребы Вальдери. Предыдущий день казался чьей-то злой шуткой, и даже ночь, до отвращения короткая, не представлялась ужасной, особенно если учитывать, что время привычным бегом отодвигало ее все дальше. Впрочем, избавиться от кое-каких мыслей оказалось крайне затруднительно. Собираясь на службу, Уно не удержался, выдвинул на свет вешалку с полупарадным мундиром, долго смотрел на нее, затем распорядился показать историю официального костюма прокуратуры за последние три века. Он почти угадал: куртки, похожие на ту, в которой он видел своего двойника, были форменной одеждой еще полтора столетия назад. Снова любопытство подтолкнуло Уно к тому, чтобы поинтересоваться, что еще особенного отличало службу в то время. Он сравнивал структуру учреждения, объемы финансирования, сферу полномочий, какие-то рандомные факты с тем, о чем очень хорошо был осведомлен по собственному опыту. Уно удивлялся тому, до какой степени велико было влияние Храма в утверждении Генпрокурора, например. Тому, что существовали особые отделы по расследованию преступлений против Храма и императорской семьи — они были расформированы четыре с небольшим десятка лет назад, а преступлениями против императора и Вальдоров занимались сейчас в отделах, соответствущих по профилю этим преступлениям; делам таким уделяли сугубое внимание и бюджеты предоставляли соответствующие, но это не были специально выделенные люди, выискивавшие специализированные преступления. С другой стороны, список лиц, способных возбуждать расследования преступлений против императора, членов его рода или Храма, был очень обширен, но — опять же — влияние Храма на расследования ужато. А затем начинались забавные факты вроде причины, по которой начали возводить нынешнее здание прокуратуры, скандалов, сопряженных с поставкой оргтехники. Или объема бумаги, которую прокуратура изводила за год. Еще полтора столетия назад все предшественники Уно вынужденно работали с обычной бумагой, которую делали из дерева или перерабатывали из соответствующего вторсырья. Против воли Уно уцепился за этот факт. Следующим шагом было проверить, что остается когда сжигается один лист обычной, не синтетической бумаги. Сеть на этот счет представляла очень обширные и подчас казавшиеся противоречащими друг другу сведения, которые, тем не менее, грубо соответствовали тому, с чем он сталкивался на местах преступления. Уно не сдержался и отправил Артриру один вопрос: возможно ли создать этой вашей магией один лист бумаги? Ответ не заставил себя ждать: разумеется, зависит от степени умелости мага. Уно не был уверен, что Артрир этого не может — отчего нет, просто не считал необходимым мельчать до такой степени. А вот тот, кто пользовался сетью для убийства — едва ли его волновали вопросы тщеславия. Создавать бумагу из ничего — обычную, не умную бумагу, на которой пришлось бы писать обычными чернилами: наверняка это соответствовало уровню его искусности или могущества, а вместе с тем и представлениям о мире. Наверняка если исходить из предпосылки, на которую указал Артрир, что следует иметь очень неплохое знание о предмете, который занимающийся магией человек желал создать, то именно обычная бумага в силу простоты своей структуры лучше всего соответствовала ситуации, тогда и уничтожить ее было бы куда проще. Кажется, экспертам прокуратуры предстояло несколько очень любопытных экспериментов — например, что оставалось от листа бумаги, если ее сжечь самыми разными способами, оставалось то же, что и от экземпляра синтетической или электронной бумаги, если его уничтожить схожим способом, можно ли по крупицам пепла получить информацию о том, как именно создавалась бумага. Попутно не мешало бы уточнить, есть ли возможность установить, как именно ее могли делать — Уно подозревал, каким именно будет ответ, но чтобы избавиться еще от этого сомнения, готов был и на такое исследование. Это едва ли доказало бы что-нибудь, но вполне могло указать на нежизнеспособность пары версий, а ему самому помогло определиться со следующими. Перед тем, как выйти из квартиры, Уно застыл напротив экрана, отдал команду. Экран послушно отобразил его «живое» изображение справа и двухнедельный снимок слева. Уно отступил назад, прислонился к стене, шумно выдохнул, начал изучать оба изображения. Смотреть на себя со стороны было — странно. Немного жутко, потому что к этим двум добавлялось и третье — в той мере, в которой сам Уно мог полагаться на память. Он хотел бы определить, насколько странная ночь и куда менее понятные переживания отразились на внешности, но допускал, что субъективность едва позволить заметить или, напротив, не заметить различия. Еще и на память полагаться было чревато: назвать ситуацию, в которой Уно оказался, обычной — верх легкомыслия, так что и воспоминания могли подвести. И все же на первый взгляд Уно решил, что он двухнедельный очень похож на того двойника, а сейчас — ему не мешало бы отдохнуть пару недель, отъесться как следует, чтобы восстановить утраченные десять килограммов, и отдаться на растерзание косметологам, чтобы они поколдовали над его внешностью. Уно непроизвольно содрогнулся: раньше употреблял без раздумий все эти «поколдовали», «чудо», «магия», а сейчас — не может не относиться с тройным тщанием к употреблению этих слов, потому что имел несчастье пережить на своей шкуре, что они из себя представляют, и по здравом размышлении предпочел бы прожить всю жизнь в блаженном неведении. Он убрал оба изображения, велел экрану почистить память, прислушался, чтобы убедиться, что Нито не вылазил из каморки, и отправился на службу. Эмиран Вальдор, наследный принц, когда-то человек, чьего внимания искали, кого заверяли в абсолютной преданности, даже если не совсем искренне, всегда — не сомневавшийся в своем праве ее требовать и на нее рассчитывать, а помимо нее — на доступ ко всем благам, богатствам, сокровищам, услугам и возможностям, какие только может предоставить Вальдоран, а с ним и многие из государств-соседей, этим же ранним утром, которым магистр Талуин Уно, пребывавший в глубокой задумчивости, направлялся на службу, беспомощно смотрел на письмо, отправленное ему мэтрессой Балори. Она заправляла дворцом дольше, чем Эмирану было лет, а до этого целеустремленно шла вверх, умудряясь при этом сохранять неплохие отношения с людьми, которых обошла в этом состязании. Вообще ее удивительная способность не ссориться ни с кем и, напротив, оставаться в памяти очень любезным, тактичным и внимательным человеком восхищала очень многих людей, но так и оставалась недостижимой для других; при этом стоило отойти подальше от нее, перевести дух, поговорить с кем-нибудь, изначально настроенным против нее, и выяснялось, что не так проста была Балори, дипломатична — еще как, но при этом обладала очень четкими представлениями о том, как должны проходить церемонии во дворе и как добиваться их исполнения. Она, по большому счету, не нуждалась в консультациях, энциклопедиях, справочниках — она и была всем этим. Балори никогда не утруждала себя унижением перед императором или любым другим старшим Вальдором и не показывала никому, что именно думает о внимании, с которым старшие Вальдоры относятся к ее мнению. Поэтому получалось, что в подавляющем большинстве случаев люди отзывались о ней с восхищением либо — неохотно — с уважением, только-только расставшись, начинали задумываться, а проведя немного времени вдали, да еще найдя подходящую компанию, нередко приходили к выходу, что она и есть корень всех зол. Эмиран — соглашался, что она отлично подходит для занимаемой должности, превосходно лавирует между самыми разными группировками, знает всех и вся, получает поздравления с личными праздниками и государственными, адресованные ей лично, из соседних государств или их посольств в Вальдоране, что она здорово поддерживает Керниана в его дипломатических ухищрениях и способствует относительной монолитности Совета при императоре; что она является одним из самых сильных факторов, сдерживающих Авенику в ее желании загрести побольше влияния, и прочая, прочая… Все это не мешало ему время от времени обсуждать с друзьями, как легко будет дышаться во дворце, когда Балори наконец уйдет в отставку. Два с небольшим года Эмиран Вальдор планировал, интриговал, делал одолжения и брал их на себя — что угодно, чтобы прийти к тому чудесному моменту, когда один совершенно незначительный с точки зрения дворцовой иерархии человек получит наконец возможность бывать на самых разных мероприятиях. Речь шла о Вальтгисе Тиами — поначалу совершенно несущественном увлечении, как думал Эмиран. Затем — чём-то существенном, становившемся все более важным с каждым месяцем. Когда-то давно, в самом начале, это была охота больше из любопытства и желания развлечься чем-то необычным; затем — Эмиран поостерегся бы говорить о возвышенных чувствах, он вообще считал сентиментальность уделом пятнадцатилетних юнцов, хотя охотно добавлял, если уж заходила речь, что из него всю эту дурь выбили еще в первые десять лет жизни. Тиами имел отношение к семье Сильвана Тиэма, одного из ближайших друзей Эмирана, но очень опосредованное — через несколько колен, после неоднократных семейных ссор и с сомнительной репутацией. Семья Тиами вынуждена была сама добывать себе пропитание без расчета на родственные связи, и с друзьями у них не особо ладилось, если Эмиран правильно понимал. Впрочем, Вальтгис Тиами каким-то чудом смог расположить к себе семью Сильвана Тиэма (в большей степени сестры Сильвана: она находила глубочайшую погруженность Вальтгиса в себя и искреннюю увлеченность не самым прибыльным делом, ставшим профессией, романтичными и достойными поощрения и поддерживала его — осторожно, впрочем, советами о том, в какие фонды за грантами обратиться, как составлять заявления и где еще искать поддержки), так что пару раз Тиами даже оказался на семейных праздниках Тиэмов. Впрочем, никуда значительнее пробраться ему не удалось бы скорее всего: старался бы, пытался пробиться повыше, познакомиться с нужными людьми, заручиться симпатиями начальства, так и получилось бы заполучить повышение, пробраться в группы, несущие представительские функции, а в их составе и в Башне побывать, на ее высших уровнях и в парадных помещениях. Беда была в том, что Тиами не интересовался ничем подобным, а если от него удавалось добиться обещания о том, что он обязательно и непременно начнет играть в эти игры, то последствия таких обещаний приводили к результатам, противоположным желаемым. Тиами был хорош на своем месте, наслаждался непосредственными обязанностями и изучением смежных областей, зарабатывал куда больше, чем был привычен — приучен — в детстве и счастлив часу, минуте, полуночи внимания, которую ему мог уделить Эмиран. К сожалению, Эмирана Вальдора подобное отношение не устраивало. Что проку в восхищении, которое Вальтгис Тиами был готов изливать на него бесконечно, если это ограничивается считанными помещениями, длится всего ничего и старательно прячется ото всех? История что с упрямством Тамалы Балори, что с инертностью Вальтгиса Тиами (которая, по убеждению Эмирана, все больше походила на саботаж — возможно, не до конца осознанный, но от этого не менее эффективный) начала въедаться в сознание не так давно. Поначалу Эмиран просто прикидывал возможности: как сделать так, чтобы незаметными продвижениями, осторожными словами и просьбами подтолкнуть начальство Тиами и его родственников к более внимательному отношению к его светской жизни — больше по привычке, чем по необходимости, в конце концов, к некоему незафиксированному даже в устных преданиях этикету относилась, в том числе, и поддержка в утверждении определенной репутации в обществе. Когда-то, когда их знакомству была без году неделя, а плотской интерес, уже ярко разгоревшийся, считай, на пустом месте, только-только начинал усложняться, когда Эмиран считал, что все и останется в рамках непритязательных и лишенных всякого напряжения отношений, его беспокоило только одно: как незаметно для постороннего глаза провести Тиами в свою спальню. Причем даже по этому поводу Эмиран беспокоился скорее из-за нежелания оказываться объектом насмешек со стороны своих друзей или, напротив, подставлять под чрезмерное внимание дворца человека, который никоим образом не подходил для такой жизни: Тиами явно предпочитал компанию, состоявшую из малого количества людей, но и в ней предпочитал отмалчиваться, если речь не шла о его увлечениях. Много позже Эмиран понял: этого мало. Встреч раз в пару недель, необходимости отправлять за Тиами проверенных людей и требовать от них молчания и полного отсутствия неуместного любопытства — мало. Обязанности терпеть на официальных приемах кого-нибудь из знакомых в качестве сопровождающего лица, хотя хотел бы совершенно другого — много. Необходимости время от времени подвергаться назиданиям кого-нибудь из Совета о том, что Эмирану тоже следовало бы брать пример с Константа, обзавестись супругой и продолжить род – тут в воздухе зависало: «если Константу и Теодоре не суждено стать родителями» – слишком много. Эмиран гордился своей возможностью избегать постоянных отношений столько времени — бывали и у него романы, затягивавшиеся на несколько месяцев, даже на пару лет, вполне публичные, порождавшие просто шквал обсуждений о том, с подходящим ли человеком связался Эмиран, насколько все серьезно и как будет проходить обряд обручения, но из них он выскальзывал с впечатляющей ловкостью, практически не портя отношений с человеком, от которого избавлялся. Разумеется, в таких случаях в дело вступали многие факторы: насколько ушлой была другая сторона, чьей поддержкой успевала заручиться, как ловко продвигала свой профиль в сети — с кем умудрялась не рассориться на пути к великой цели. Но у Эмирана получалось, благо на его стороне были симпатии придворцев, которые, следовало признать, в любом случае бывали скорее недовольны, потому что возлюбленные Эмирана могли обрести союзников только в одной из группировок, а их при дворе бывало немало, а Эмирану в любом случае были готовы подчиниться все. Ровно также мэтресса Балори молча выносила еще одно увлечение Эмирана, избегала советов о том, как получше пристроить возлюбленную или возлюбленного при дворе; она же оживлялась, когда речь заходила о том, как ненавязчиво выдавить бывшую или бывшего из первых рядов — в этом ей не было равных. Беда была в одном: до этого Эмирану хватало то ли благоразумия, то ли везения увлекаться кем-то из высшего света, так что на счет происхождения, статуса, права находиться на верхних уровнях Башни и даже бывать в Храме в отношении этих лиц вопросов не возникало. Эмиран, по большому счету, не переживал особо, если в силу разных обстоятельств приходилось обходиться без пары либо оказываться в тандеме с малознакомым человеком — раньше. Теперь — Теодора и Констант, поддерживавшие друг друга на публике, пусть их отношения можно было назвать прохладными только из-за желания не задевать чрезмерно никого из них, и те вызывали зависть, потому что время от времени они обменивались какими-то краткими фразами, взглядами, Теодора касалась руки Константа, он наклонялся к ней и деликатно поправлял мантию, например, и в этом угадывалось что-то надежное, интимное, постоянное. Сама эта возможность показать всему миру принадлежность друг другу — Эмиран не мог ничего поделать: он завидовал. Немало времени Эмиран отдал, чтобы найти подступ к начальству Тиами. Не непосредственному, разумеется — это было бы слишком заметно и непозволительно прямолинейно, вызвало бы очень много пересудов и настроило бы против Тиами. Но через Растана, через его сестру Эмиран смог устроить такую ситуацию, благодаря которой оказался в штаб-квартире, к которой относилась и лаборатория Тиами. Это было значительно ниже привычного уровня, на котором Эмиран обитал, но время от времени подворачивалось что-то этакое: успешная операция, удавшееся предприятие, да даже некая благотворительная акция, кто-то из генералов отзывался очень хорошо о результатах лаборатории Тиами, благодаря которым удалось добиться того и того. Для награды его лично из рук Константа или Эмирана — слишком мало. Для интереса к деятельности учреждения — более чем достаточно, тем более это провоцировало верноподданнические настроения, уважение к правящей семье и так далее, иными словами, оправдано еще и политически. За награждением руководителя следовало и обременение Тиами дополнительными обязанностями, которые приближали его к заветной для Эмирана цели — возможности видеть в одном с собой парадном помещении. Таких шажков приходилось делать немало. Продвижение в одном месте, удивление удивительными идеями молодого офицера как-его-там — и не следует ли начальству поощрять новое поколение, на каковой намек реагировали понятливо. Тиами, кстати, недоумевал каждый раз: есть же куда более достойные и, что куда более важно, проворные в этих ваших социальных контактах люди, отчего эту обременительную и неблагодарную обязанность пытаются взвалить на него? Сильван Тиэм что-то такое подозревал, но помалкивал, надеясь, что когда-нибудь именно ему первому Эмиран расскажет; после того, как он представил Вальтгиса Тиами Эмирану, понедоумевал, что мечтательный, пребывающий где-то недостижимо высоко, занятый исключительно сложными, предельно абстрактными проблемами Тиами очень по-человечески заробел, онемел, растерялся и попытался спрятаться от Эмирана, хотя последний был предельно корректен, разве что почти счастлив то ли от произведенного эффекта, то ли от восхищенного взгляда, Тиэм почти не удивился, что Эмиран поинтересовался, как дела у того молодого человека и будет ли он присутствовать на следующей вечеринке. После третьего намека Тиэм исправно приглашал Вальгиса Тиами по собственной инициативе и не забывал уведомлять Эмирана, что и его кузины неожиданно начали находить «молодого человека» очень приятным, любезным и умилительно старомодным в некоторых отношениях собеседником, а потому зазывали и на устраиваемые ими праздниками. Кузины Тиэма на самом деле прислушались к его туманным словам о том, что Эмиран очень развлекся, наблюдая за Тиами, и вообще получает удовольствие от общения с ним, поэтому отчего бы и не использовать его как манок. Впрочем, и этими тактиками следовало пользоваться с удвоенной осторожностью, потому что к ним могли обратиться не только люди, на чью преданность Эмиран мог полагаться, но и иные, готовые заполучить в лице Тиами оружие против него. Так что Эмиран вынужденно прислушивался к одному намеку Тиэма из трех, а его кузин благодетельствовал своим присутствием и того реже. Сверх того, ему пришлось еще и глушить на корню эту дурацкую сплетню об интересе к Тиами — потому что любой шаг наверняка можно будет обратить против него. К счастью Эмирана, Вальтгис Тиами был хорош в своей профессии. Группы с его участием добивались успехов, так что и возможности интересоваться результатами его деятельности поставлялись регулярно. Вот только хвалить, награждать и иным образом поощрять его приходилось все так же вне Башни: Тиами оставался выдающимся, но все еще незначительным офицером. Любая попытка обратиться к мэтрессе Балори с просьбой немного расширить список лиц, которые будут присутствовать на очередном приеме с бесконечным количеством приглашенных еще на одно лицо наталкивался на вежливо поднятые брови, неопределенные слова о том, что она непременно задумается об этом, и — сухое сообщение несколько дней спустя, что после тщательной проверки она не видит возможностей для предоставления мэтру Тиами допуска, равно как и причины для этого. В ответ на негодование Эмирана она отвечала, что статус Тиами, даже с учетом его происхождения и заслуг членов его рода, совершенно не может служить обоснованием для приглашения на его имя, а допуски самых разных министерств и спецслужб годны только для того, чтобы он работал в соответствующих базах данных, но никак не находился на верхних этажах Башни. Полковник Брангон — педантичная, осторожная, недоверчивая сука, проверявшая личный статус Тиами каждый раз, когда Эмиран требовал провести его в свои комнаты, хотя Эмиран находил это чрезмерным, а сама Брангон неохотно, но все же соглашалась — и та не имела ничего против, готова была подписаться под решением Балори в течение двух минут, но и эта рекомендация не имела для мэтрессы Балори никакого значения. Возможно, ею двигало еще и нежелание допускать во дворец неподготовленного человека, потому что это могло оказаться провальным решением как для него, так и для нее. Возможно же — нежелание идти на поводу у Эмирана, какие бы мотивы им ни двигали, как бы важно это для него ни было. Мытарства Эмирана не ограничивались столкновениями с мэтрессой Балори, насмешками Сильвана Тиэма и других его приятелей — подозревали ведь что-то любопытное, пусть и помалкивали благоразумно, и красноречиво сдержанными отчетами Брангон — она-то не забывала допускать в голосе что-то особенно ядовитое, когда отчитывалась, что Тиами доставлен домой в целости и сохранности, что путь прошел без особых происшествий и все в порядке. Даже когда она в очередной раз сообщала Эмирану, что с ее стороны никаких препятствий для допуска мэтра Тиами нет, хотя она уверена, что мэтресса Балори будет иного мнения, не получалось у Брангон звучать хотя бы на гран сочувствующе. Эмиран и этому отказывался придавать чрезмерное значение; он был уверен, что когда все получится, как он желает, он и Брангон устроит веселую жизнь. По всем этим причинам за консультацией Эмиран ни в коем случае не желал обращаться к Балори. Спрашивать у нее, как следует обустроить утверждение Вальтгиса Тиами в роли человека, претендующего на значительное место в его жизни — да она едва ли удовлетворится трехчасовой лекцией о недопустимости скороспешных решений, особенно в такой ответственной области, как постоянный союз, особенно с человеком одного пола, потому что Эмиран мог считаться наследником сам, это ни в коем разе не лишало его необходимости заботиться о продолжении рода. Поэтому для исторической справки Эмиран обратился к мэтру Рихху, смотрителю библиотеки: есть ли прецеденты, существуют ли готовые рецепты, на которые можно было бы опираться. Собственная память, к сожалению, не подсказывала ничего достойного. Эмиран неплохо знал историю собственного рода: по необходимости, но и потому, что несколько лет был по-юношески увлечен ею, благо императорская библиотека содержала немало свидетельств величия рода, успехов предшественников и завоеваний назначаемых ими лиц. Потом, правда, интерес подостыл, а легенды начали восприниматься уже не сквозь пелену юношеского восторга, а, подкрепляемые куда более сухими фактами, цифрами и свидетельствами, как доказательства слабоволия, болезненного упрямства, самонадеянности и прочих пороков, свойственных любому человеку, даже если в его жилах текла кровь Вальдоров. Разумеется, интересовало его исключительно выдающееся: новые земли, войны или что-то такое, историй о том, как Вальдоры находили себе супругов или как их вынуждали соглашаться на брак с кем угодно, Эмиран старательно избегал. В конце концов, чаще всего это был неплохо обкатанный алгоритм: изъявление интереса со стороны влиятельного лица или группы лиц, индикация взаимного интереса со стороны лица или группы лиц, обладающих некими ценностями, долгие, утомительные переговоры, согласие на брак, еще более утомительный переговорный процесс, но на сей раз касающийся брачного контракта, приданого и условий брака, как то: лишается ли супруг или супруга подданства, права на наследование в государстве, которое покидает, какие права обретает на новой родине, имеет ли право на развод и как скоро, какова вообще должна быть прочность супружеского союза. Это могло длиться годы, иногда десятилетия, и не всегда результат удовлетворял обе стороны. Родители Авеники, например, начали искать подходы к Ариану едва ли не сразу после ее рождения, и все равно понадобилось около двух десятилетий, чтобы договориться, при этом Триго получили немалую выгоду, Вальдоран не остался в накладе, а Авеника могла считать себя разменной монетой — ее очень ловко лишили многих прав в Таниго, а в Вальдоране она получила совсем немного. История обручения Константа и Теодоры, в которой Эмиран отказывался втягиваться напрямую, но продолжал принимать активное участие через подставных лиц (хотя бы для того, чтобы не допустить полного торжества Авеники) заняла немногим более года, и пока неясно было, следует ли считать ее успешной. Историю обручения собственных матери и отца Эмиран тоже знал, и она походила на обручение Авеники и Ариана до неприличия, разве что Этельра была родом с юга, и за ее права сражались куда энергичнее. Сам он допускал, что стоило только намекнуть кому-то, Керниану, например, что Эмиран задумался о браке, как тут же в его распоряжении окажутся досье как минимум полутора десятков подходящих невест — если повезет, три-четыре из них будут из Вальдорана. Если же он намекнет о желании обзавестись семьей кому-то из совета, то это тут же расценят как интерес к члену конкретной семьи, что совершенно не соответствовало интересам Эмирана. Самым простым ему казалось обратиться к человеку, знавшему все и немного больше, а помимо этого видевшему немало, и мэтр Рихх, как считал Эмиран, мог оказаться очень полезным. Он был стар, смотритель Рихх — начинал еще при деде Эмирана. Поддерживал приятельские отношения со всеми: Линда Тельмар отзывалась о нем тепло, хихикая, рассказывала, что флиртовать с ним одно удовольствие, полковник Брангон не ограничивалась простым приветствием, а еще и задавала пару незначительных вопросов. Члены Совета или их помощники изредка обращались за консультацией, и даже мэтресса Балори пользовалась именно его услугами, когда требовалось что-то подтвердить или опровергнуть; при этом Балори и Рихх относились друг к другу настороженно и признавали достоинства другого с неохотой. Кабинет мэтра Рихха прятался за основным залом библиотеки и не отличался размерами: Рихх уже полтора десятка лет как отказался от должности главного смотрителя и съехал из отведенного для главного смотрителя помещения. Но полностью уходить на покой Рихх отказывался категорически — куда интереснее было проводить время в этих огромных помещениях, полных древнейших изданий и более современных томов, обнаруживать нечто новое, даже несмотря на то, что личная библиотека Вальдоров наверняка могла считаться самой исследованной. Если Рихх и удивился желанию Эмирана поговорить с ним, виду он не подал, но встретил лично, поклонился низко и ограничился очень простым приветствием. Его глаза поблескивали любопытством, но Рихх увидел собственными глазами и прочел куда больше, чем Эмиран, Констант и Авеника, вместе взятые, так что едва ли его могла удивить какая угодно тема, беспокоящая Эмирана, разве что весьма занимало, отчего тот решил искать ответа в библиотеке: Эмиран не относился к людям, испытывающим трепет, благоговение, восторг от свидания с настоящими бумажными книгами, занимавшими уйму пространства и весившими несколько сотен граммов — это было скорее свойственно Константу, охотно проводившему . Эмиран не собирался сразу переходить к беспокоившему его вопросу. Рихх предложил показать новинки, за которые дворцовая казна щедро заплатила продавцу по милости Константа, и даже похвастался, что император уже провел несколько часов, знакомясь с новыми экземплярами. Эмиран едва не застыл на месте, подумав, что Небеса этак невзначай подкинули ему еще один возможный вариант решения проблемы, но одернул себя, решив, что прибережет его, когда все другое окажется тщетным. Мэтр Рихх охотно рассказывал и о реконструкции библиотеки — ее только собирались начинать, дорабатывали детали, потому что библиотека являлась одновременно хранилищем огромного количества томов, имеющих неоспоримую историческую ценность, и поэтому следует заботиться об огромном количестве факторов: условиях хранения, микроклимате, освещении, безопасности, разумеется, хотя библиотека находилась в центре самого тщательно охраняемого здания на континенте. Небольшая экскурсия закончилась в кабинете мэтра Рихха. Помощники уже подготовили кофе, пирожные, печенье, стояли у двери, дожидаясь распоряжений. Эмиран посмотрел на Рихха, тот взглядом указал на дверь. Эмиран помог ему сесть и уселся сам. Мэтр Рихх продолжал рассказывать о библиотеке — он готов был делать это бесконечно. Улучив момент, Эмиран перевел разговор на то, насколько просто или сложно заведовать историей Вальдоров. Легко ли понимать, что за отношения связывали людей тогда и как это следует толковать, похожи или непохожи события на происходящие сейчас, как использовать исторический контекст. – Вообще легко ли жилось супругам Вальдоров? – завершил он. – Супругам Вальдоров… – Мэтр Рихх задумчиво переплел пальцы. Пауза затянулась. Эмиран медленно повернул голову к главному экрану: ему показалось, что компьютер по какой-то странной причине показывает ему его же. Собственное лицо, но в какой-то странной одежде. Или — кто там из предков был так похож на Эмирана, что их можно было спутать. Только экран показывал унылую картинку с гербом Константа, медленно сменявшуюся на изображения основных помещений библиотеки, условно открытых для публики. К его счастью, мэтр Рихх собрался с мыслями, определился с интонацией, решил, как именно следует преподносить сведения этому конкретному Вальдору — который, очевидно, задумался о том, чтобы взвалить этот груз на чью-то ни в чем неповинную шею, дал себе зарок, что ни в коем случае никому и ни за какие деньги не расскажет о причине, по которой Эмиран провел с ним час с небольшим, и начал монолог. Эмиран, изначально настроенный не слишком доверять его словам и, помимо них, тому, что Рихх собирался донести, против воли начал прислушиваться: старик, хотя заявлял, что интересуется куда больше символикой Вальдоров и тем, как именно ее применяли и что менялось в ее толковании, и интересовался внутрисемейными конфликтами лишь в той степени, в которой они позволяли объяснять изменение цветовых гамм личных гербов или торжественной одежды, мог не только перечислять события, но и ненавязчиво предложить собственную интерпретацию. По его словам выходило: ничего хорошего супругам Вальдоров не светило. Причем не имело значения, насколько близки к императору они были или, напротив, на какой из удаленных ветвей рода находился тот или иной Вальдор, Вальдори или Вальдари — любому из решавших связать судьбу (или даже определенный отрезок жизни) с ними доводилось сражаться не только с махиной, которую представлял из себя сам род, но и с огромным числом недоброжелателей, оппортунистов или откровенных врагов, не желавших подпускать никого слишком близко к ним. По словам Рихха выходило, например, что овдовевшая бабка Эмирана убралась подальше от Вальдери не потому, что искала провинцию, более подходившую для ее здоровья, каковой была официальная версия, а потому что два советника, сумевшие в считанные месяцы стать для Ариана одними из важнейших людей, умудрились найти нескольких людей из ее ближайшего окружения, имевших проблемы с финансовыми службами, а Ариану представить это таким образом, что якобы все делалось с ее ведения и в согласии с ее желаниями. Так что и способов разрешения конфликта было ровно два: первый — шуметь в СМИ начинают, помимо прочего, и о финансовых манипуляциях бабки, второй — она убирается подальше от Вальдери, а скандал спускают на тормозах. А ведь ее семья заправляла многими промышленными сетями на западе и северо-западе Вальдорана, знакомые были связаны с выдающимися дипломатическими династиями, и личное состояние Лиадры было значительным, уже когда она вступила в брак, а за его время заметно приумножилось. Точно также получалось, что прабабка Эмирана тоже желала более деятельного участия в жизни Вальдорана, а ей пришлось ограничить собственную предприимчивость изящными, но не очень глубокими образцами декоративного искусства — всё более красноречивое, недвусмысленное, выразительное оставалось в личных хранилищах Вальдоров. Рихх имел доступ к их двухмерным воспроизведениям, кое-какие показал на экране, представляя, в том числе, и толкование событий, которым посвящены. Эмиран не мог определиться, полностью ли прав Рихх или все же пытается притянуть такое объяснение за уши. Сам он ни соглашаться, ни возражать не спешил — следовало бы для начала заглянуть в дневники прабабки или ее письма, адресованные родственникам и знакомым и узнать, что она сама думала. Но даже в таком случае к мнению Рихха следовало прислушаться. Впрочем, не только это интересовало Эмирана. Куда больше — насколько велика возможность совершенно незаметному человеку стать постоянным спутникам Вальдора. Рихх долго молчал, время от времени моргая. Его фигура напряглась, руки вцепились в подлокотники. Смотреть на Эмирана он остерегался. – Незаметному человеку, ваше высочество? – уточнил он. – Незначительного происхождения, – уточнил Эмиран. – Откуда-то извне. Совершенно извне. Не относящемуся ни к одному из княжеских родов в Вальдоране или за его пределами. Мэтр Рихх поерзал, сцепил руки перед собой. – Если позволите, ваше высочество, княжеские роды Вальдорана тоже не отличаются очень уж высокими шансами на, кхм, укрепление своей позиции путем союза со старшим Вальдором. Он поднял бровь, пытаясь найти на лице или в фигуре Эмирана намек на то, следует ли продолжать разговор в этом направлении. Тот не сомневался, что это простое любопытство, не более: выведать, действительно ли Эмиран Вальдор, когда-то третий, а ныне и, очевидно, еще на год остающийся вторым, решил обручиться с кем-то из князей Вальдорана, не у одного из придворных сплетников, а у самого Эмирана; в благоразумии мэтра Рихха и его умении молчать сомневаться не приходилось по причине его глубокого возраста и внушительного опыта в локальных библиотечных интригах, которые удивительно напоминали все то, что творилось во дворце. – Куда менее значительными, чем они хотели бы потешить себя, – согласился Эмиран. – Но, скажем так, их отпрыски были бы слишком значительны в сравнении с тем, что я имею в виду. Мэтр Рихх хмыкнул и погрузился в сосредоточенное молчание. Эмирану снова показалось, что на экране мелькнуло его же изображение. Он повернулся — и вздрогнул, потому что на долю секунды все же захватил эту раздражающую, пугающую картинку. И правда он: коротко стриженный, стоящий с гордо откинутой головой, одетый в мундир, похожих на который Эмиран не мог упомнить. Он встал, отошел к стене напротив экрана, делая вид, что всего лишь хочет немного размять ноги. Рихх после секундного недоумения снова вернулся в свои мысли, изредка оживляясь, чтобы проверить что-то на наручном экране. Эмиран, показавшийся себе самому глупцом, отвернулся, чтобы изучить книги, хранившиеся в кабинете мэтра Рихха за стеклом — древние журналы, десятки геральдических томов и копия родовой книги Вальдоров — предпоследний том. Последний хранился в личной палате, и доступ к нему был только у Константа и Эмирана, а копию с него сделают, только когда он будет закончен. Предыдущие же уже можно было изучать во славу. Мэтр Рихх деликатно откашлялся. Эмиран повернулся к нему. Против воли он поглядел на главный экран и застыл: ему показалось, что Констант смотрит на него крайне неодобрительно. Его мундир выглядел совершенно непохоже на знакомую Эмирану одежду, и это был не тот Констант, если такое определение вообще имело смысл. Эмиран решил, что определяться с тем, сходит ли он с ума или нет, будет немного позже, и сосредоточился на том, что желал ему сообщить Рихх. – Прошу прощения, ваше высочество, я не уверен, что могу сообщить вам хоть что-то положительное на этот счет, – виновато произнес он. И — на добрых десять минут объяснение, историческая справка, позволявшая заглянуть на четыре, пять столетий назад, упоминание соседних стран, экскурсия по всем ветвям младших Вальдоров. Все для того, чтобы подтвердить свои слова: не бывало такого. Более-менее продолжительные отношения случались, но превращать их в постоянные, узаконивать — не рисковал никто. Эмиран не был удивлен заключению мэтра Рихха. В конце концов, Тамала Балори не в последнюю очередь по этой причине не желала облегчать Вальтгису Тиами путь во дворец. Эмиран начал опасаться, что даже если правдами и неправдами добиться для Тиами звания генерала, к примеру, это никак не упростит его продвижения. Оставалось только поблагодарить мэтра Рихха, попутно намекнув, что Эмиран именно потому настаивал на уединенной беседе, что совершенно не желает, чтобы о ее теме узнал кто угодно еще, а в качестве возможной отговорки предложил консультацию по родовой книге. Чтобы подтвердить эту версию, он решил заглянуть в личную палату. У ее дверей мэтр Рихх долго и пространно восхищался этой традицией, вниманием, с которым его величество относится к ведению родовой книги, удивительное мастерство переплетчиков, внимание, с которым отбираются материалы для изготовления очередного тома и чернила. Он чуть ли не со слезами на глазах, заламывая руки и сбиваясь на благоговейный шепот, объяснял, как именно отличалась манера Ариана делать записи и как она отличалась от отцовой и дедовой. Эмиран кивал и делал вид, что внимательно слушает — а что ему оставалось? Наконец ему удалось избавиться от старика и попасть внутрь. Двери открылись, но словно нехотя. Свет не включился на желаемые сто процентов, остался где-то на семидесяти. Оригиналы родовых книг прятались за стеклянными дверцами, которые точно так же неохотно, словно после долгих раздумий, подчинились его воле. Эмиран взял последний том. Что именно он хотел найти в нем, Эмиран не представлял, но все же решил посмотреть на последнюю страницу. Книга не желала открываться. Эмиран изо всей силы потянул за обложку — тщетно. Еще раз — неудачно. Том не желал открываться. – Что за… враг тебя раздери, – прошипел Эмиран. Его словно прошило током. Он уронил книгу, затряс головой, отступил, сел в кресло, перевел дух. Том стоял в шкафу за закрытыми дверцами. Эмиран взял предпоследний том, полистал его, поставил на место — никаких препятствий. Решил было снова взять в руки последний — и передумал. Он отступил, шипя ругательства, посмотрел на шкаф, представляя, как все его содержимое ярко горит и превращается в пепел, и прижался к двери, потому что освещение — без его распоряжения — вспыхнуло куда ярче, чем на сто процентов. Тут же потускнело, впрочем. Эмиран вышел, сказал Рихху: «Очень любопытно», – и отправился к себе. В принципе, раз раньше никто ничего такого не предпринимал, придется быть первым, решил он. Много позже Эмиран подумал еще об одном: самым лучшим помощником может оказаться человек, у которого власти, пусть даже формальной, больше, чем у него самого. – Констант Вальдор. Вот только вовлечь его — едва ли это было так просто. Еще один человек во дворце думал о том, как бы убедить Константа в том, чтобы он оказал не поддержку — содействовал в полной мере. Теодора Ревадион пыталась вернуть его расположение уже которую неделю — Констант выскальзывал из ее сетей с удивительной ловкостью. Она сидела в розовом саду, держа ладони прижатыми к щекам. Зельда Леанон опустилась перед ней на колено и заглянула в лицо. Теодора несчастно посмотрела на нее. Зельда положила руки поверх ее рук, потянулась и легко коснулась губами подбородка. К ним кто-то шел; Зельда отпрянула, встала и глубоко поклонилась Теодоре. Та неторопливо закрыла книгу и посмотрела на подходившую к ним Нину Вальдори. – К его глубочайшему сожалению, его величество не может сопровождать вас сегодня, императрица, – сказала Нина. – Подумать только, – пробормотала Теодора, совершенно не удивленная. С другой стороны, отчего бы Константу отправлять даже не Миру Хильденот — Нину, одну из Вальдоров? Теодора вопросительно посмотрела на нее. Нина протянула ей записку, и Теодора после секундного замешательства взяла ее. Очень старомодный жест, подумала она. Переводить бумагу, утруждать себя подбором чернил? Оказывается, у Константа был симпатичный почерк, не преминула отметить она. Констант извинялся и соглашался провести на следующей неделе с нею любой вечер по ее выбору. – Кроме понедельника, вторника, среды, четверга, пятницы, субботы и, возможно, воскресенья, – прошептала Теодора. Ее глаза защипало от слез.