Враг коленопреклоненный-2

Кабаре снимало небольшое помещение между восьмидесятым и девяностым уровнями Башни. К этому месту Брангон не испытывала доверия — для нее все, что ниже технических этажей, находившихся под полным контролем Храма, было полно опасности. Тем более даже не вторая сотня, охрану на которой, по крайней мере старших чинов, она знала лично и регулярно обновляла знания о них. С другой стороны, Башня — не соседние с ней кварталы, Теодоре нет нужды покидать здание, чтобы развлечься выступлением каких-то непонятных звезд, а то ведь временами она изъявляла желание побывать на каком-нибудь концерте или посетить театр где-нибудь в Вальдери, и это сжигало немало нервных клеток ее охранникам. В относительно хорошо просматривающихся помещениях на восемьдесят-каком-то уровне, да с гостями, которых сканируют очень неплохо уже на входе в Башню, за сохранность Теодоры можно было не беспокоиться. Вечер оказался неожиданно неплох, Теодора осталась довольна, хозяева кабаре не скрывали счастья после нескольких минут общения с ней, затем представили двух артистов, которые должны были выступать после полуночи, когда она собиралась отправиться домой, многократно поблагодарили ее за финансовую поддержку и с благоговейно сложенными на груди руками смотрели, как она выводит свое пожелание и подписывается в книге для посетителей. Кральм и еще двое гвардейцев, находившихся при Теодоре в зрительном зале, тоже остались чрезвычайно довольны представлением, хотя много позже один сказал: «Но вообще фигня, деньги бы за это я платить не согласился. Тем более такие». У дверей в свои комнаты она очень тихо, почти неслышно спросила у Кральм, где Констант; когда та замешкалась с ответом и покосилась в сторону его крыла, Теодора криво усмехнулась и приложила руку к экрану. Дверь за ней закрылась, Кральм посмотрела на личный экран, прочла пару сообщений, отдала пару команд и огляделась. Во дворце властвовала раздраженная, звенящая тишина, которая совсем скоро должна была смениться какофонией самых разных звуков — от раздраженных команд до отчаянных восклицаний до чего угодно еще. Сейчас же — короткая передышка, и той пользовались не полностью. Через десять минут Кральм стояла перед Брангон, державшей в руке ее наручный экран. – Никаких нарушений, да? – отрешенно спрашивала Брангон, проверявшая экран на защищенность, чуткость и точность отклика и десятки других параметров. Сканер на столе периодически загорался, по нему пробегали строки текста, в самом его верху вспыхивали и гасли индикаторы, и их цвет, казалось, удовлетворял Брангон, но и заставлял ее хмуриться. – Так мы и были внизу, не вверху, полковник, – невозмутимо отвечала Кральм. Наконец Брангон вернула ей экран, и Кральм любовно надела его обратно на предплечье, а затем бережно погладила. Затем она сцепила руки за спиной и вопросительно уставилась на Брангон. – При этом принц тоже бывал на самом верху. Он никогда ни на что такое не жаловался. – Брангон перекрестила руки на груди и откинулась на спинку кресла. Кральм в ответ только пожала плечами: ей очень редко доводилось оказываться в личной охране Эмирана — тот требовал, чтобы ее возглавляла Брангон, а когда она не могла совершенно, другие капитаны, потому что был привычен именно к ним. Так что в ее распоряжении была крайне незначительная подборка фактов. – Передвижение ее величества не вызывало никаких изменений и в локальной сети. Кральм непроизвольно поежилась: ее мнение о Храме было не самым высоким, хотя поневоле она признавала за ним государственную, общественную и какую угодно еще важность, и глупо было отрицать влияние Храма на развитие сети. Но допускать еще и непонятные, не поддающиеся рациональному объяснению события типа странных отказов техники то ли в Храме, то ли рядом с Теодорой, когда она находилась в нем, значило признавать существование сверхъестественных сил, которыми Храм вполне может владеть. Пока это было не хорошо и не плохо, но головных болей добавляло, к счастью, не Кральм, а Хельме Брангон. Последняя в это время думала, что многое бы отдала, чтобы наложить руки на экран, бывший на руке Константа, когда тот находился в Храме. Но щенок следил за ним все бдительнее, ото всех попыток что Эмирана, что Брангон заполучить его личный экран якобы для проверок уходил с фантастической легкостью; более того, у него находилось наглости в глаза им заявлять с демонстративной, обидной невинностью, что как только экран покажет какие угодно признаки некорректной работы, то Констант обратится именно к ним. При этом Брангон видела многократно, что он пользовался экраном куда реже, чем любой человек из его окружения — Эмиран, к примеру, как бы не каждую минуту бросал на него взгляд, проверяя сообщения, отправляя запросы или просто проверяя, все ли в порядке в ближайших помещениях, о ней самой говорить не приходилось. С Константом все было иначе: временами он забывал об экране на долгие часы, не пользовался им, чтобы подтвердить или опровергнуть слова говорящего, практически не обращался за информацией о собственном распорядке дня. С другой стороны, ему, по наблюдениям Брангон, достаточно было обратиться к любому из экранов в помещении, чтобы на нем высветился ответ. Иными словами, поведение Константа вызывало немало вопросов — причем ненамного меньше, чем кое-какие особенности в том, как ведут себя, точнее, ведет себя виртуальное окружение вокруг очень близких к нему людей. В число последних входила, по наблюдениям полковника Брангон, только Теодора; Эмиран, к ее глубокому облегчению, либо был исключен сознательно или подсознательно от этой великой почести, сам к тому же не стремясь изменить отношения на душевные. Авеника, кажется, была исключена из подозрительно включенных в сеть людей просто потому, что относилась к Вальдорам только формально, по праву супруги, не кровной родственницы. Наверное, можно было обратить подозрительный взгляд на Нину Вальдори или других членов младших Вальдоров вроде Альбы Брингар, но по наблюдениям самой Брангон и по логам внутридворцовых сетевых журналов ничего подозрительного поблизости с этими людьми не случалось. Все эти рассуждения не приводили к мало-мальски убедительному заключению. Чтобы получить убедительный результат, как заметила Брангон, в любом случае приходилось вводить некие непонятные, неопределенные факторы, которые можно было бы обозначить как сверхъестественные, если бы она принимала все эти шепотки о невероятном могуществе Храма или, по крайней мере, отдельных его служителей. При этом спроси кто-нибудь Брангон еще полгода назад, готова ли она допустить нечто этакое, ответом было бы категорическое «нет». Сейчас же — не рядом с Константом и странными событиями сомневаться в этом, не после странного интереса к Храму с его и Теодоры стороны, не после странных происшествий, которые удивляли его куда меньше, чем окружающих, следовало удивляться. Хельме Брангон предстояли целых два выходных дня. По большому счету, они начались несколько часов назад, но намерение Теодоры непременно побывать на вечере в кабаре, не подозрительное желание Константа отправиться в Храм, но только в сопровождении двух, в худшем случае четырех гвардейцев, не его намерение добираться до лифтов такими странными путями, что Брангон вынужденно провела не менее часа, выясняя, существуют ли вообще те коридоры, если бы не недовольство Эмирана из-за нежелания Константа дотошно следовать протоколу и обращенное на Брангон возмущение, вылившееся в несколько минут желчных слов, излитых на ее голову, отодвинули выходные на неопределенное время. В любом случае, время убираться из Башни пришло, еще и супруг отправил не одно сообщение, последние из которых даже не содержали вопроса «ты где?», а просто рассказывали, как именно он пытается занять ожидание. Но напоследок Брангон решила заглянуть к экспертам в кольце. В лаборатории ей почти не удивились. Ойра Тенари проснулась, затрясла головой, прогоняя остатки сна, поерзала в кресле и с достоинством сдержала зевок. Мондара буркнул: «утро, плквник», – и продолжил проделывать перед экранами загадочные пассы руками. На них возникали, трансформировались, сливались и исчезали разные фигуры, пробегали строки текста, изредка высвечивались изображения людей. Очень сложно было уследить за его манипуляциями, только Брангон если сама не занималась чем-то подобным, так неоднократно следила за другими людьми, исполнявшими ее распоряжения. – Скажи-ка, – произнесла она, подтягивая стул и усаживаясь в паре метров от них и не спуская взгляда с экранов, – насколько возможно пройти по коридорам на кольце, например, чтобы сеть это не уловила? Мондара и Тенари переглянулись, она изогнула бровь, затем они синхронно повернулись к ней. – Полковник, – с упреком ответила Тенари, – как вы себе представляете такое вопиющее нарушение режима? Я по пальцам могу перечислить места на кольце, которые не наблюдаются камерами, и они все в любом случае не больше салфетки либо душевые кабины. Все остальное визуализируется, анализируется, и если даже сами записи не сохраняются, то аналитика по ним наверняка. – Вот я и говорю, – невозмутимо продолжила Брангон. – Сеть анализирует только знакомые ей кластеры. А если нет? – Если допустить, что по кольцу или там по башне внезапно побредет ящер, – задумчиво произнес Мондара, прикрыл глаза и покрутил пальцами, – то сеть идентифицирует его как ящера в считанные мгновения и забьет тревогу, от которой тошно станет нам, а потом, когда тошно сделают вам, то вы сделаете нам вдвое тошнее. – Можно, конечно, допустить, что ящер размером, ну… – Тенари наклонилась и задержала ладонь на уровне тридцати сантиметров от пола, – и, к примеру держится стен, перемещается только в тени и все такое… – На движение отреагируют, – возразил Мондара. – Даже если допустить, что ящер полихромный, может принимать расцветку окружающей среды и, хм, температуру тоже. То есть что температурным датчикам не на что реагировать. Нет, плквник, если вам мамочка в детстве недорассказала сказок, то мы тут не помощники. – А какова вероятность того, что, скажем, все эти записи можно манипулировать? Мондара и Тенари снова переглянулись. Она пожала плечами. – Простому смертному невозможно. Непростому — ну так на то он и непростой. Брангон немного помолчала. – То есть вы так и не установили, какой глубины допуском можно обладать, чтобы менять логи? – спросила она. – Именно потому, что мы не обладаем допусками с предельной глубиной, полковник, мы и не можем сказать, с какой глубины начинается возможность манипуляции камерами на кольце. К примеру. – Тенари внимательно посмотрела на нее, на Мондару, и снова на Брангон. – В принципе, сейчас тоже есть слепые пятна, безупречного владения даже не самым сложным алгоритмом достичь сложно. Поэтому мы сидим вдвоем, к примеру. – Изменения в логах, проделанные обладателями максимально глубоких допусков, можно определить? – Пф, в зависимости от степени халатности — чего нет, – пожав плечами, сказал Мондари. – Плквник, вы считаете, что происходит нечто, на что нам следует обратить внимание? Брангон прикусила костяшку пальцев. – Нет, – задумчиво ответила она. – Просто некоторые события в прошедшем навели меня на очень неприятную мысль. – Она помолчала немного, изучая потолок и прислушиваясь к тишине, установившейся в комнате. – Допустим, существует лицо, обладающее максимально глубоким допуском. Способное функционировать во внутренней сети Башни, к примеру, на таких уровнях, о которых наверняка имеем очень смутное представление мы и, если повезет, немного более внятное — кто-нибудь из рогоносцев где-то там, – она кивнула наверх. – Даже если брать за аксиому, что это лицо умышленно, последовательно и старательно не ставили о полномочиях в сети — все эти пропуски, ключи, шифры и так далее, ничто не доказывает достаточно убедительно, что это лицо не любопытно. Что оно, оставаясь наедине с собой, не постигает — очень осторожно, совершенно незаметно для окружающих, разумеется — эти самые полномочия. – Мы говорим о конкретном, реальном и уже существующем лице, полковник? – осторожно спросила Тенари. – Обладающем полнейшим допуском в сети, перекрывающем все возможности Храма? – хмыкнул Мондара. – Оно очень даже существует, Ойра. Думаете, плквнк, это лицо уже применяет знания на практике или только обретает их? – Вот я и пытаюсь выяснить, по каким косвенным признакам можно установить это. Потому что, как сам понимаешь, обнаружить, что с этим лицом что-то случилось где-нибудь в четырнадцатом районе, в то время как вся гвардия уверена, что оно спит в своей или жениной спальне, я не желаю категорически. – Разве есть основания полагать, что такое случится? – спросила Тенари. Ее голос звучал глухо, и взгляд, которым она сверлила Брангон, был полон тревоги. – Еще год назад дальше парадных помещений зала нога не ступала. Затем — в Храм в сопровождении дюжины гвардейцев. Теперь — и двоих, с его точки зрения, достаточно. Вот меня и интересует, может ли не ящер тридцати сантиметров в холке, а человек с непонятными возможностями в сети незамеченным прокрасться в какое-нибудь помещение. Или прогуляться по кольцу. Или вообще выйти из Башни. Тенари и Мондара покосились на нее, втянули головы в плечи и повернулись к экранам. – Мы попробуем прогнать пару симуляций, – пробормотала Тенари. – В принципе, если немного дискретизировать анализ физических датчиков, чтобы они не комплексом считывались, а раздельно, то что-то может получиться. – В принципе, если заложить регулярный анализ сетевых артефактов, который соответствовал бы, к примеру, скорости передвижения человека, тоже можно подсобить. – В принципе, если на это никто не обратит внимания, будет очень здорово, – заметила Брангон. Тенари посмотрела на нее через плечо. Мондара кивнул. – Только нам все равно придется требовать помощи от других, плквник. Такие симуляции на коленке не клепаются, и тайны из них делать бессмысленно. – Но не за пределами кольца. Особенно не на технических этажах под дворцом или на самом верху Башни, – медленно, выразительно произнесла Брангон. Мондара кивнул. Храму точно ничего из их изысканий не достанется, а опасения Брангон насчет самоуправств Константа были вполне обоснованы, особенно после пары происшествий, которые простой случайностью или некорректно работающими по каким угодно причинам узлами не объяснишь. Тенари все же не сдержалась, спросила: – Думаете, полковник, что немного времени, и нам придется ловить определенное лицо где-то за пределами Башни? Брангон пожала плечами. – Пока вроде никакие подобные мысли в голову никому не приходят. – Она вздохнула. – Это не значит, что я всегда знаю, где определенное лицо находится в каждую отдельную единицу времени. Пока, к счастью, только во дворце. – Молодость, – понимающе, с сочувствием протянула Тенари. Брангон тряхнула головой, попрощалась и ушла, на ходу отвечая на сороковое, как минимум, сообщение мужа. – Молодость, – передразнил Мондара. – Мне он всегда казался стариком. Родился младенцем, через год как стал семидесятилетним стариком, так и собрался оставаться им лет этак девяносто. Или сколько там ему обеспечат лейб-врачи. – Такой расклад не без достоинств, Буби, согласись, – легкомысленно отозвалась Тенари, активируя камеры в коридорах около комнат Константа и Теодоры. – В твои девяносто лет ты станешь девяностолетним брюзгой, а он зато неожиданно ощутит себя молодцом. Мондара следил за ее манипуляциями, скептически молча. Говорить о том, что доживать до девяноста, с его точки зрения, было худшим наказанием, он считал неуместным – очевидно и так. Так что он подчеркнуто обращал внимание на ее действия с экранами и никак на слова, тем более переспорить Ойру Тенари у него едва ли вышло бы. Время было то ли позднее, то ли раннее, в зависимости от точки зрения. В коридорах около комнат Константа и Теодоры бегали слуги, время от времени перепрыгивая или огибая служебных роботов. У дверей в комнаты Константа неподвижно стояли гвардейцы, только глазами водили в разные коридоры и иногда бросали взгляды на наручные экраны. Мондара с Тенари тихо поругивались себе под нос, выделяя в потоке информации наблюдения самые разные параметры, комбинируя и создавая слои, переговаривались о том, что можно было бы попробовать это… или это… или еще это, и старательно увиливали от самого очевидного факта, способного подтвердить либо опровергнуть их гипотезы: Константа, прокрадывающегося в коридор незаметно для гвардейцев и датчиков наблюдения, – он, очевидно, находился в спальне и видел десятый сон. Теодора, чьи странные, незаметные для нее самой способности тоже причинили немало головной боли полковнику Брангон и ее подчиненным, сидела на кровати, прижав к груди подушку. В спальню прокралась Зельда Леанон, постояла немного у двери, прислушиваясь к звукам в саду, и подошла к кровати. Она легла рядом с Теодорой, положила голову ей на колени и подставила щеку под ласку, на которую та не спешила расщедриваться. – Как прошел вечер? – спросила Леанон. – Ты будешь утверждать, что совершенно не знаешь ничего? – невесело усмехнувшись, спросила Теодора. – Хорошо. Выступление замечательное, музыканты постарались на славу, артисты почти не вспоминали ни Таниго, ни Ревадию, и директор возносил хвалы твоей сценографии. Она рассеянно намотала на палец локон Зельды. – Ты могла прийти, – упрекнула она. – Как будто ты не знаешь, что он совершенно не хочет появляться нигде рядом со мной. Леанон недовольно дернула головой. Теодора поморщилась — ей показалось на мгновение, что Леанон вознамерилась распрощаться с локоном таким нехитрым способом или лишить ее пальца. – Именно тогда он появился бы. Или в зале оказался кто-то из борзописцев, и потом пришлось бы бегать за этими ублюдками, чтобы они убрали эти двусмысленные заметки о твоих поклонниках, или что угодно в этом духе. Теодора поджала губы и отвернулась: Зельда была права в том, что по злой насмешке Небес именно в такой беспечный момент свидетелем мог стать кто-то особенно злоязычный. А Зельда тянулась к ней, обнимала за шею, прижималась щекой к ее щеке, жарко шептала, что ненавидит все эти обязанности, необходимость появляться рядом с Константом, что знает и о том, какие на Теодору наложены обязанности и сколько боли причиняет ей невозможность их выполнить и что это довлеет еще сильнее. Глаза Теодоры щипали слезы, кожа горела под дыханием Зельды, и отчего-то очевидные факты, о которых она сама жаловалась ей, причиняли куда больше боли. Констант сидел на полу своей ванной и смотрел на зеркало. Его завораживала сцена, разворачивавшаяся перед его глазами — Зельда Леанон вольно передвигалась по спальне Теодоры, с ней самой обращалась по-хозяйски; Теодора, неожиданно агрессивная, раздраженная, то отталкивала ее после особенно жгучих слов, то привлекала к себе, неспособная, очевидно, противостоять Зельде слишком долго. Констант боялся подслушивать, потому что подозревал, что речь шла в том числе и о нём. Он закрыл глаза, потряс головой, самого себя пытаясь убедить, что хочет избавиться от порочного, чуждого — наверняка наведенного извне, словно порча — желания, что в нем нет ничего от Константа, а только чужие пороки или простая злость. А взгляд снова тянулся к экрану, который подчинялся не мыслям или эмоциям, которые Констант пытался удержать в русле приличий, а совсем иным, сокровенным желаниям. Теодора, та, которая на экране, та, обращавшаяся к Леанон, была ему знакома, причем если бы Констант потрудился обратиться к собственным о ней вспоминаниям, то сознание подбросило бы ему пару совсем недавних сцен — тогда Теодора смотрела на него вот этим оленьим взглядом, пожирала его влажными от непролитых слез, печальными глазами, клонила голову к плечу, и если ее волосы были убраны в высокую прическу, то изогнутая шея придавала ей особенно беззащитный облик; если же волосы были убраны в нетугой узел на затылке, то это каким-то особым, почти волшебным образом добавляло ей эротичности — или то, что Теодора особенно старательно подбирала одежду с глубоким вырезом, когда пыталась уговорить Константа на какое-нибудь совместное предприятие? Но Константу было совсем не до воспоминаний, на рефлексии недоставало ни сил, ни опыта, а Теодора, одетая в легкомысленную пижаму, избавившаяся от этой дворцовой маски если не уверенной в себе, то очень хорошо осведомленной о своих правах и обязанностях супруги коронованного Вальдора, была полна земной, примитивной чувственности, усугублявшейся ее желанием разубедить в чем-то Леанон — эту злую, недовольную, нисколько не сомневавшуюся в собственных полномочиях стерву. Констант сидел, сжавшись в комок, зажав руки между колен, сцепив кулаки, уговаривал себя в необходимости отвести взгляд от экрана, чтобы затем и отключить его или вызвать какой угодно другой канал, только не эту дурацкую, противоречащую любым мало-мальски вменяемым нормам приличиям трансляцию — пусть даже о ней не узнает никто. А взгляд снова возвращался на экран, и с болезненным, унизительным и одновременно вдохновляющим наслаждением Констант следил за настойчивостью, почти одержимостью Зельды Леанон, с которой та избавлялась от собственной одежды, осыпала ласками лицо Теодоры, а та хмурилась, уворачивалась — и Констант знал, отчего. Кое-что не нравилось Теодоре в словах Леанон, сказанных о нем. Что он сопляк, юнец и трус. Что слаб, послушен кому угодно, неспособен не то что отстоять собственное мнение — сформулировать его. Что именно по причине этой слабости, бесхарактерности, безволия он категорически неспособен и на то, чтобы проявлять достойные внимания качества в постели. Все это — не потому, что он слышал, о чем они только что или много раньше говорили, а потому, что мысли или чувства Теодоры не были для Константа тайной, пусть сам он этого не понимал. Констант встал, отвернулся от основного экрана. Вообще дурацкая затея устанавливать их повсюду, даже в помещениях, наименее нуждающихся в таком оснащении. Едва ли ванные комнаты когда-либо создавались с расчетом на то, чтобы в них проводить жизненно необходимые совещания, а для менее обстоятельных сеансов связи или просто чтобы обеспечить второстепенное желание развлечь себя, пригодились бы и обычные наручные интерфейсы. И все же экраны были вездесущи, и Констант, ранее считавший их чем-то само собой разумеющимся, в последнее время находил их присутствие назойливыми. Просто потому, что они реагировали на Небеса знают какие желания и невероятным образом декодировали и осуществляли их. Как, например, сейчас: Констант мог лицезреть Авенику, полулежавшую на оттоманке — наверное, если бы лет тридцать спустя от какого-нибудь придворного художника потребовали эскиз, лучше всего отражавший привычное представление о старших Вальдорах, то Константа, скорее всего, нарисовали бы стоящим перед троном в полупарадном мундире, Эмирана — стоящим же, но за столом для совещаний, а Авенику — да, полулежащей в своей гостиной и сдержанно улыбающейся в ответ на какие-нибудь восхваления. Наверняка можно было бы задержать внимание на ее комнате, чтобы узнать, кто развлекал ее; возможно даже, были бы доступны и слова, обращенные к ней — пригодится наверняка, чтобы представлять, какие именно интересы движут Авеникой сейчас. Но Констант устал, был истощен двойственным, по сути противоречивым желанием избавиться от этих изображений и страстной жаждой не оставлять их и совершенно лишен представления о том, как именно использовать эту его способность. Он натянул сорочку, добрел до кровати и рухнул в нее. Освещение послушно потускнело до пяти процентов, точно так же подчиняясь желаниям, которые Константу не было необходимости произносить, чуть раздвинулись шторы, впуская в спальню имитацию архаичного, недоступного в современном Вальдоране, но с маниакальной тщательностью восстанавливаемого лунного света, пусть даже в дворцовом саду, который изначально был полностью изолирован от внешнего освещения, и снова тускло засветился экран. Сначала на нем Авеника встала, вышла на террасу и огляделась, к ней подошла Нина Вальдори, они о чем-то поговорили, Нина украдкой приняла от нее записку, огляделась и едва уловимым движением сунула в карман. Затем Эмиран хмурился, слушая Линду Тельмар, затем писал кому-то загадочному сообщение, а потом что-то приказывал капитану Кральм. И еще — капитан Бруно, смененный с поста у комнат Константа, возвращался к лифту, который должен был доставить его и звено гвардейцев в казармы. Он смотрел на экран и в какой-то момент задумчиво облизал губы. Константу показалось до такой степени явно, что пот выступил: захоти он — и мысли прочтет, которые, как он был уверен, едва ли обрадуют его. Виски Константа начало сдавливать, пот, выступивший на лице, на шее и ниже, начал высыхать и неприятно стягивать кожу, а руки отчего-то мерзли. Вообще казалось, что невозможно согреться, хотя, если верить все тому же проклятому экрану, на котором с отвратительной готовностью поверх изображения с гвардейцами в лифте справа вверху экрана высветились прозрачные цифры с температурой и влажностью воздуха, в спальне было тепло. Изображения, которые Констант только что видел, и какие-то иные, непонятные, начали сливаться, расслаиваться, лихорадочно меняться, трансформироваться одно в другое. Только что он видел Эмирана, спешившего в свою спальню по тусклым коридорам, и тут же — Эмирана, сидевшего прямо на полу рядом с кроватью, откровенно чужой, непривычно узкой и застланной дешевым, непритязательным бельем. И Эмиран выглядел непривычно: не так стрижен, в незнакомом мундире, что-то иное в вырезе ноздрей, в том, как он поджимал губы, хотя мысли, как казалось Константу, точно так же не стали тайной для него, приложи он чуть-чуть усилий. На которые, к счастью, совершенно не находилось сил. И еще Эмирана, стоявшего у алтаря и следившего за Семирогой, а та читала молитву, повернувшись спиной к камню, и внутри у Константа наподобие цунами восстало негодование: как она смеет — эти слова, с полным пренебрежением к установившемуся циклу песнопений, с пренебрежением к ритуалам, которое унижало куда сильней, чем откровенное нарушение традиций. Констант не знал, ему вообще не было дела, но в этот момент священники вздрогнули и заозирались, отошли от стен, потому что светильники неожиданно начали светить куда ярче, а по полу рядом с алтарным камнем пробежали непонятные ярко-синие символы. Тут же, правда, все успокоилось, улеглось, стало, как прежде, но священники не сомневались в том, что видели, и это пугало. Они, правда, не видели, а Констант категорически отказывался обращать внимание, но в изножии алтаря можно было разглядеть тень — похожую — и несомненно отличную — от Константа — смотревшую свирепо — и чуждую. Ранним утром Ольрик подошел к экрану рядом с дверью в спальню Константа. В последнее время все сложнее было предугадать, откроется ли дверь на прикосновение или Констант предпочтет побыть наедине с собой дольше положенного. В это утро — открылась. Тут же его помощники встали за ним с подносами — на одном завтрак, на втором кофейник, сливочник и чашка. Ольрик вошел, тут же поклонился Константу, пусть тот и спал полусидя со склоненной на грудь головой, с согнутыми в коленях и скрещенными в лодыжках ногами, с руками, которыми он обхватывал себя за плечи. Исключительно неудобная поза, никак не способствовавшая нормальному отдыху. Ольрик торжественно подошел к окну, раздвинул шторы, закрепил их лентами, вернулся к кровати, осторожно окликнул Константа — тот съехал вниз, натянул одеяло, повернулся на бок и подсунул под щеку руку. На экране журналист, одетый в теплую куртку, с натянутым на шапку капюшоном, рукой, спрятанной в толстую рукавицу, указывал в сторону порта. Он стоял посередине снежной целины, по правую сторону от него за снежной дымкой угадывались промышленные здания. Опытный глаз смог бы определить город-порт в Ревадии, за влияние в котором сражались Левалия и Таниго, а не менее трех финансовых кланов из Вальдери выжидали, чтобы поддержать побеждающего. Ольрик хотел было поднять брови, но не рискнул: тема наверняка куда больше интересовала Авенику, потому что она поставила на один из кланов, а Эмиран, к примеру, состоял в дальнем родстве с представителями двух кланов, а третьим вообще были Адельхарды, один из представителей которого давно приятельствовал с ним. Так что склока эта не должна была интересовать Константа — его-то в любом случае не допустили бы в ней участвовать и тем более как-то обозначить свое отношение, потому что не таково его положение, чтобы снисходить до таких презренных материй. С другой стороны, не мог не отмечать Ольрик, уже то, что Констант интересовался хоть чем-то, более того, понимал очень неплохо, куда смотреть, говорило о многом. О том, например, что его полное безразличие ко всему, что происходит во дворце и рядом с ним, его подчеркнутый интерес к Храму — всего лишь маска. И о том, что Ольрику имело смысл присмотреться к событиям вокруг порта — а ну как тем же Адельхардам удастся установить свое влияние, и тогда имеет смысл вложиться в это предприятие? Или все же лучше поставить на Авенику? Часом позже Констант, приведенный в полный порядок, но толком не отдохнувший, не очень хорошо сдерживавший раздражение, которое в нем клокотало, сидел в кабинете и изучал на экране план на день, с которым его знакомила Мира Хильденот. Перед двумя вечерними записями она сделала паузу. – Ее императорское величество просили спросить, сможете ли вы найти возможность провести сегодня вечером немного времени с ней, – глядя поверх головы Константа, держа за спиной планшет, с которого она только что зачитывала план, произнесла Хильденот. – Ее величество желала бы насладиться вашим обществом на чудесном камерном представлении сегодня в двадцать один час в «Доме хорька» или любопытной дискуссией об искусстве, в подготовку к которой ее величество была вовлечена последние четыре недели. – Мне казалось, что у меня уже что-то запланировано на это время, – безразлично ответил Констант, глядя на экран. Мира посмотрела на него: Констант едва заметно хмурился. На какие именно строчки он уставился, определить было сложно, да и не хотела Хильденот. И все же что-то побудило ее настоять: – В таком случае, может быть, вы проведете немного времени с ее величеством за ужином? Констант недовольно посмотрел на нее и отвел взгляд. – Не думаю, что у Теодоры будет время, – пробормотал он. – Она вечно занята чем-нибудь. Немного помолчав, он встал и зачем-то подошел к окну. Стоя спиной к Мире, Констант добавил совершенно бестолково: – Всяким. Мира удивленно посмотрела на него: наверное, ее не удивила бы обида в голосе Константа, но при этом она совершенно однозначно была уверена, что уловила нечто иное — то ли похожее на желчность, то ли что-то, напоминавшее обреченность. Предположение о том, что до Константа дошли слухи о демонстративно тесной дружбе Теодоры с Зельдой Леанон, очевидно выходившие за рамки иерархии покровитель—протеже, Мира отказывалась признавать, потому что об этом шептались очень тихо и во дворце, а Теодора благоразумно не пыталась претендовать на выдающиеся роли в Башне ли, в Вальдери или где-то еще, а Зельду Леанон продвигала не без элегантности, умудряясь не раздражать чрезмерно и совершенно не обзаводиться врагами. О других увлечениях Теодоры до Миры не доходило ничего, так что едва ли где-нибудь в сети это могли обсуждать на более-менее открытых платформах, на которые Констант мог наткнуться чисто теоретически. Или Мира все это время неправильно оценивала Константа? Еще полгода назад она не сомневалась в его всеобъемлющем смирении, полной неспособности — или нежелании — высказывать свое мнение, безропотном принятии собственной роли при дворце, скорее декоративной функции. Тогда и в его отношении к Теодоре было куда проще, рациональнее увидеть именно обиду. Но Констант менялся. Его неожиданно интересовали встречи с экономистами, политологами, военными, инженерами, и кое-что из их слов Мира узнавала потом в словах Константа, обращенных к членам совета и даже Эмирану. Имело ли смысл сейчас допускать, что Констант может упрямо не забывать пренебрежения, которое оказывала ему Теодора, и поэтому все же допускать злопамятство, определявшее его отношение к ней? – Ее величество всегда производила на меня впечатление человека, искренне увлеченного историей Вальдорана, посвящающего много времени его искусству, основательно с ним знакомого и разбирающегося человека, ваше величество, – начала Мира, говоря медленнее обычного, ступая осторожно, опасаясь, что каждый шаг может стать толчком для мало предсказуемых эмоций Константа, которые подтолкнут его к чему-то категорически иному, чем было бы предпочтительно. Например, вообще отвернуться от Теодоры из-за дурацкой ревности к ее увлечениям. Если, разумеется, Констант ревновал к ним. – В этом нет ничего удивительного, – мягко улыбнулась она. Констант покосился на нее через плечо. Он слушал ее, в этом не было никаких сомнений. – Ее величество оказалась одна в не самом дружелюбном обществе, неохотно делящемся успехами и — куда неохотнее — неудачами, с другой стороны чужие неудачи радуют вдвойне, а успехи… пф. Констант побарабанил пальцами по стеклу и вернулся за стол. Мира продолжила: – Искусство благодатно уже тем, что в нем можно найти отдушину и… убежище. – Ее пауза перед последним словом была многозначительна, взгляд очень выразителен, и Констант, кажется, понял куда больше, чем сама Мира вложила в свои слова, и она пожертвовала бы правой почкой, желчным пузырем и годовым отпуском, чтобы хотя бы примерно узнать, что он думал. На экране за ее спиной на долю секунды промелькнуло изображение гостиной Теодоры, а в ней — ее самой, ее секретаря и трех режиссеров, набирающих популярность в очень узких кругах. Зельды Леанон не было, и это успокоило Константа куда больше, чем все слова Миры. Для самой ее это осталось незамеченным, и она продолжила все так же вкрадчиво увещевать Константа, взывать к его добрым чувствам, объяснять, что поддержка Теодоры наверняка даст ему возможность полагаться на нее во многих вещах, которые, на первый взгляд, ничего не значат, но на поверку могут оказаться решающими. Кое о чем она не осмелилась заговорить, но не сомневалась, что Констант сможет сделать соответствующий вывод из ее слов: наследник. – Вы находите возможным изменить мой вечер таким образом, чтобы мне провести с Теодорой немного времени? – надувшись, спросил Констант. Мира поклонилась и ответила: – Я охотно предоставлю вашему величеству возможности если не на сегодняшний вечер, то на ближайшие две недели. Констант смотрел прямо на нее. Не искоса, не исподлобья, не жалобно, не раздраженно. Его неожиданно яркие синие глаза приковывали к себе взгляд, выжигая при этом Миру изнутри — ее волю, способность мыслить, сопротивляться, вообще ощущать время и пространство. Отвести взгляд было невозможно, удерживать его — тем более. За этим синим взглядом неожиданно разверзлась бездна, в средоточии которой стояла Башня, и на четырех ее стенах — парадный портрет Константа, за созданием которого Мира следила буквально на прошлой неделе. Она-то помнила, что взгляд его был безразличен, как обычно, глаза — блекло-голубые, почти синие, но сейчас — обжигающе синие, выворачивавшие ее наизнанку. Констант отвел взгляд, самую малость раздраженный тем, что ему навязывали общение, но вынужденный признать правоту Миры Хильденот хотя бы в том, что слишком долго отказывался от необходимости появляться где-то рядом с Теодорой, согласно кивнул. Едва ли этот обмен взглядами длился дольше двух секунд. Мира даже проверила по записям — не выходило больше. Кроме того, Констант благодарил ее, словно ничего не было, а через полминуты угрюмо слушал приветствия очередной клики экспертов, что дало ей возможность перевести дух и украдкой промокнуть лоб. Ее руки подрагивали, и перед глазами мелькали редкие черные мушки — иными словами, это не было наваждением, никак не плодом неожиданно проснувшейся фантазии. И даже если Констант пытался применить к ней нечто странное, то никак не осознанно — в этом Мира тоже убеждалась, чем внимательнее следила за ним. В любом случае, ответа на вопрос, что за чертовщина происходила с ней, Мире получить не удавалось. После разговора с военными экспертами Констант кивком поблагодарил помощника Миры, принесшего кофе, и уставился на нее. – Ваше величество? – кротко поинтересовалась она. Глаза Константа были привычно блеклыми, вокруг Миры не сгущалась тьма или знакомый мир превращаться в нечто непонятное; сам он выглядел дружелюбно, пусть и смотрел настороженно. – Вы обещали мне изменения, – пробормотал он. – Ах! – воскликнула Мира. К счастью, у нее были заготовки. К еще большему счастью, Констант не собирался сопротивляться слишком усердно — не был привычен, все еще не мог усвоить, что ему позволялось многое, почти все. Констант отправился на очередное заседание совета; Мира связалась с Альбой Брингар, чтобы сообщить ей о том, с чем согласился и чему воспротивился Констант, затем заперлась в кабинете и легла прямо на пол. Сознательно она выбрала место за столом — оттуда ни она не видела главный экран, ни с него невозможно было рассмотреть ее. Она закрыла глаза и судорожно выдохнула. Кажется, ее прежние опасения о том, что рядом с Константом может оказаться неспокойно, недооценивали действительность очень сильно. После ужина с Теодорой — напряженного, неловкого события, которое не удавалось заполнить ни безликими вопросами, ни многословными и при этом расплывчатыми ответами, Констант долго стоял у дверей в ее комнаты, опустив голову и задумчиво постукивая пальцами по наручному экрану. Гвардейцы стояли, вытянувшись по струнке, смотрели строго перед собой, могли бы, еще и не дышали. Констант, придя в чувство после того, как ощутил напряженное молчание, огляделся, кратким жестом поманил за собой гвардейцев и пошел по коридору. Бруно и гвардейцы переглянулись, пара из них недоуменно пожали плечами, но послушно последовали за ним. Не у одного нехорошо заныло в груди: кажется, им предстояло сопровождать Константа куда-то без предварительно согласованного по крайней мере с полковником Брангон плана, без поддержки в два звена где-то недалеко, без малейшего представления о цели путешествия и пути. У дверей в свои комнаты Констант остановился и развернулся. – Мне достаточно охраны в два человека. – Ваше величество… – начал было Бруно. – Еще один, капитан, – перебил его Констант. – Ваше величество, – сквозь зубы процедил Бруно. – Могу я, по крайней мере, узнать, куда вы намереваетесь отправиться? Констант надменно посмотрел на него. – В театр, – высокомерно ответил он. – Еще один человек. Дверь за ним закрылась. Бруно потер лоб. – Полковник вздернет нас на ближайшей вентиляционной трубе, – пробормотал один из лейтенантов. – Предварительно освежевав, – согласился второй. Бруно закрыл глаза и шумно выдохнул. – Театр, – повторил он. – Какой из? Как туда добираться? В Башне насчитывалось более тридцати заведений, гордо называвшихся именно театрами. Помимо них — в три раза больше клубов, кабаре и прочего подобного. Через подземные, относительно хорошо изолированные от внешнего мира коммуникации можно получить доступ в несколько раз больше заведений подобного толка рядом с Башней. Это если по совету Теодоры, обитавшей в этой среде, Констант не воспылал желанием попасть на какое-то экзотическое представление. Это — если не забывать, что вкусы Теодоры и Эмирана отличались, и в таком случае получалось, что выбор увеличивался на добрые две трети. Через десять минут один из камердинеров Константа вышел с торжественным видом и посмотрел на Бруно. – Прошу вас следовать за мной, капитан, – произнес он, глядя куда-то перед собой. Рука Бруно, которую он заложил за спину, непроизвольно сжалась в кулак. – Куда? – зашипел он, становясь перед Титусом. – За мной, капитан. Вы и… – Титус наконец соизволил обвести взглядом гвардейцев. Он вздернул бровь с исключительно самодовольным видом и открыл дверь. Бруно покачал головой и обреченно бросил: «Наборг». Они втроем вошли, остальные заняли места. Через пять минут к ним подошли еще двое, чтобы количество гвардейцев на посту оставалось неизменным. Полковник Брангон ожидаемо отправляла Бруно сообщения с информацией об изменении на постах и с требованием сообщать любые сведения, которыми только Констант удосужится поделиться. Бруно пытался читать их и отвечать одновременно, сам кляня на чем свет стоит эту ночь, собственное везение и сложнейшую архитектуру Башни, усложнявшую его задачи во много крат. А Титус вел их через гостиную, столовую прямо в спальню Константа. В ней Констант стоял у стены поодаль от кровати, и Оллерик рядом с ним держал куртку, готовый по малейшему знаку помочь ему одеться. Констант был одет в темно-серый джемпер и темные брюки и казался совершенно неотличимым от миллионов молодых людей в Вальдери и за его пределами. Он сам боялся собственной решительности, но ни за какие благодати не желал отказаться от этого решения. Посмотрев на Бруно, затем на Наборга и снова Бруно, он кивнул Оллерику. Тот резво подскочил, подержал куртку. Констант всунул руки в рукава и начал медленно застегивать пуговицы. Оллерик подошел к двери и замер у нее. Констант осмотрел Бруно и Наборга, остался недоволен, но промолчал. За его спиной медленно открылась и отодвинулась в сторону панель, и Констант повернулся к проходу. – Пойдем, – коротко приказал он. – Ваше величество, я был бы крайне признателен минимальным сведениям о том, куда вы направляетесь, – сказал Бруно, шагая за его правым плечом. Констант только пожал плечами. После пятнадцати минут быстрого шага и нескольких поворотов Констант остановился и повернулся к сопровождающим. Фонари над его головой и на стенах загорелись ярче, засветился экран-интерфейс, указывавший на то, что они дошли до какой-то двери. Если Бруно с Наборгом были правы, то они находились у лифтовой шахты, но явно не перед главными лифтами. Более того, Бруно даже заключил с собой пари, у какого лифта они вынырнут. Это никак не помогало ему определиться с целью вылазки, но хотя бы немного снимало напряжение. Наборг развлекал себя чем-то похожим. Констант осмотрел их, пожевал губы и нахмурился. – Постарайтесь выглядеть не так чопорно, что ли, – буркнул он и повернулся к двери. На экране вспыхнула идентификационная сетка и тут же погасла и сразу же открылась дверь. Бруно с Наборгом переглянулись и синхронно посмотрели на руки Константа: щенок не делал никаких жестов, ничего, хоть немного напоминавшего привычную идентификацию, даже не прикасался к наручному экрану — его, кстати, скрывал рукав куртки, поэтому оставалось только предполагать, идентифицировался ли Констант его посредством. Наборг закатил глаза, прошептал последнюю фразу древней молитвы и вышел из коридора вслед за Константом, держа руку на поясе рядом с оружием. На площадке, к их счастью, никого не было. Бруно и Наборг следили за движением в выходивших к площадке коридорах. Наборг повернулся к Бруно, чтобы кивнуть, показывая: все в порядке, – но застыл. Осмотрел его. Клацнул зубами. Это привлекло внимание Бруно — и он тоже застыл. Потому что они были одеты в графитово-черные костюмы и серые рубашки, а от мундиров не осталось ни следа. Одновременно руки Бруно и Наборга потянулись к поясам и одновременно на их лицах отразилось облегчение: оружие осталось на месте, и экраны-интерфейсы тоже. Констант вошел в кабину лифта и сел на скамью. Он смотрел перед собой, всем видом показывая, что категорически не желал общаться. Самую малость Бруно был благодарен ему. Он ухватился за лацкан пиджака — ткань ощутимо отличалась от мундира, с какой бы иллюзией он не имел дела, она была хороша. Наборг с растерянным видом смотрел на туфли, двигал носком правой, словно проверял, насколько скользка подошва, выглядя при этом глупо — Бруно едва сдерживал нервный смех. К счастью их обоих, экран рядом с дверями лифта послушно показывал их местонахождение, скорость лифта и самую краткую информацию об уровнях, которые они миновали. Это почти не помогало угадать, куда они направлялись, но самую малость успокаивало: хоть что-то происходило по привычному сценарию. Кабина остановилась, двери раздвинулись, Бруно и Наборг встали перед ними, готовые ко всему — нападению человекоящеров, например, атаке магнитных излучателей или тому, что перед ними просто разверзнется бездна, полная ледяных бурь, схлопывающихся омутов или чего-нибудь не менее неприятного. К молодой, невысокой, стройной женщине в ослепительно ярком лавандовом костюме, заглядывавшей в лифт сияющими глазами, они оказались неготовы. К тому, в ней они узнали Олли, а за ее спиной маячили Нико и Надин, заламывавшие руки и всем видом демонстрировавшие восторг. Бруно и Наборг покосились друг на друга и с решительным видом вышли из лифта, оттирая девушку в лавандовом костюме, освобождая пространство для Константа. Девушка тут же начала: «Доброй ночи, ваше ве...» – и осеклась, потому что ее перебило многозначительное откашливание Константа. – Доброй ночи, дорогая Олли. Благодарю вас за возможность своими глазами увидеть изнанку вашего чудесного шоу, – ровно, дружелюбно и совершенно непохоже на привычного чопорного себя, произнес Констант. – Э-э, – протянула Олли. – Просто по имени, – очень тихо предложил Констант и смущенно улыбнулся. Он даже порозовел от волнения. Олли закатила глаза и изобразила обморок. Нико ловко подхватил ее и тут же начал говорить, как счастлив от возможности показать, что и как они делают, готовясь к программе, а по правую руку от Константа говорила то же, но другими словами Надин. Константу удалось вклиниться в первую же паузу и обратить их внимание на Бруно и Наборга — их он представил по имени, откуда только знал. «Надеюсь, ваша служба безопасности не будет сомневаться в причине, по которой они находятся здесь», – завершил он, улыбаясь все шире. Нико тут же бросился уверять Константа, что именно так она и поступит. Бруно и Наборг показали жетоны директору программы и начальнику службы безопасности. Последний щелкнул каблуками и заверил их в том, что с готовностью окажет всевозможное содействие. Они пытались держаться как можно ближе, но уже через десять минут их безнадежно оттеснили желающие оказаться ближе к Константу. Ему показали гримерные троих ведущих, позволили заглянуть в кабинеты редакторов программы, дали возможность посидеть за видеоконсолью, провели в студию и позволили произнести фирменную приветственную фразу Нико. Полковник Брангон уже добилась доступа к камерам программы и следила за Константом. То ли в качестве мести, то ли по каким-то иным, но несомненно низменным мотивам она переслала Бруно и Наборгу их собственные изображения — два угрюмых типа, стоявших у стены, мрачно следивших за Константом, в руках одного из них его куртка. На этом изображении они были одеты в привычные гвардейские мундиры. Наборг хмыкнул, а улучив момент, глянул на один из редакторских экранов — на нем они были одеты в графитово-черные костюмы. Бруно только пожал плечами. Констант вручил Олли чек с просьбой передать его детскому фонду по ее выбору, поблагодарил за чудесную экскурсию, искренне улыбаясь при этом, и протянул руку для прощания. Он не стремился избавиться от ее пожатия, а Олли не спешила его прекращать. Вскоре они поднимались все в той же кабине лифта; Констант стоял, прислонившись к стене и закрыв глаза, Наборг изучал носки привычных форменных ботинок, категорически отказываясь пугаться, предполагать, что сошел с ума или что у него слишком буйное воображение, а Бруно отчитывался Брангон о том, что вылазка вроде закончилась, в редакции программы все, кажется, очень хорошо понимали, что ни в коем случае не стоит рассказывать о личном визите Константа, а полуминутное интервью, объясняющее его интерес к программе и чек, было обставлено как полностью виртуальное. Они снова оказались в спальне. Констант зевнул и сел на кровать. – Спокойной ночи, – буркнул он и рухнул на подушку. Оллерик открыл дверь и требовательно посмотрел на них. Бруно и Наборг переглянулись и вышли. Оллерик с каменным лицом кивнул им и подбородком указал на выход. Они молча подчинились. Правда, перед тем как выйти к гвардейцам на посту, Бруно задержался у зеркальной панели и изучил свое отражение. Он стукнул пальцем по наручному экрану и показал Наборгу изображение, которое ему переслала Брангон. Тот в ответ только пожал плечами. – Мы видим то, что мы видим, – пробормотал он. – Что есть очевидно и совершенно необязательно как-то подчеркивать в рапорте, – сквозь сжатые зубы процедил Бруно. Наборг кивнул. Им в любом случае предстояло немало неприятных минут с полковником Брангон, и каждый из них готов был оказаться лицом к лицу с человекоящером или перед магнитным излучателем или в одиночку защищать Константа от разъяренной толпы, чем отчитываться перед Брангон после событий, в которых при всем желании не понимал ничего. Бруно подумал было, что не мешало бы либо Брангон, либо Хильденот связаться с руководителями программы еще раз, чтобы поинтересоваться, что да как произошло и будет представлено в ее свежайшем выпуске, но решил, что меньше всего ему сейчас нужно влезать еще в одну чрезвычайно странную ситуацию. В конце концов, решил он, наверняка именно Хильденот обеспечивала связь с руководителями и все такое. На всем пути к эшафоту, то есть в кабинет полковника Брангон Бруно косился в любые мало-мальски зеркальные поверхности, чтобы убедиться, что одет в нормальную, привычную повседневную форму. То ли фантазия развлекалась с ним, то ли сеть неожиданно сформировала странное, извращенное чувство юмора, наподобие Константа, но изредка в экранах он мог видеть себя как раз в таком костюме. Одетый и обутый Констант крепко спал. Главный экран в его комнате оставался темным. Где-то — далеко — в ином времени — в ином пространстве — Констант в ярости стучал кулаком по стене. Отчего-то у него все хуже получалось разглядеть в зеркале те комнаты и тех людей, похожих и категорически отличных на знакомых ему. Не помогало ничто, ни отчаянные воззвания к Небесам, ни ночи, проведенные у алтаря. Раньше он мог увидеть в любом из зеркал любую из комнат в том мире. Сейчас же — они оставались зеркалами.