Враг коленопреклоненный-2

Солнце только собиралось подниматься над горизонтом. На юго-западе собирались свинцовые тучи, небо на севере было ослепительно ярким, просто до рези в глазах. Ветер свирепствовал не сильнее обычного, не хлестал снегом и не пытался напугать сильнее обычного. И все же что-то растворялось в воздухе, от чего холодели кончики пальцев и сжималось нутро. Высокий город был надменен, как всегда, но — казалось Эмирану — затаился, прислушивался внимательнее обычного. Сам Эмиран стоял в нескольких метрах от края круга. Где-то вверху угадывался уровень, на котором располагались многие службы Вальдорана вроде министерств, имперского банка, прокуратуры. О дворце здесь, на уровне, который выбрали для ангаров с ящерами, можно было не вспоминать вообще. Перед Эмираном — высокая прозрачная стена, не столько призванная не допустить кого-нибудь отчаянного шагнуть за край, сколько защищавшая от пронзительных ветров, которые здесь, на высоте около десяти тысяч верст свирепствовали особенно люто. С другой стороны, что он, выросший в защищенном от внешнего мира дворце, добиравшийся до третьего и даже второго круга, но больше из юношеского любопытства, а не по необходимости, а на них увлеченный происходившим в заведениях, а не захватывающими видами на окрестности, мог сказать о движении воздуха там, внизу? Эмиран вспомнил давнюю поездку по провинциям Вальдорана, в которую его неожиданно и вопреки планам отправил Констант, и поежился. Ему почти понравилось там, внизу, на горизонте, почти стало понятно, отчего бабка категорически отказывалась хотя бы на пару дней вернуться во дворец, и все же седьмой круг обладал для Эмирана странным, почти магическим могуществом — словно даровал силы, которые вне дворца, вне круга, вне Высокого города истощались очень резво. Альбор, ящер Эмирана, сидел неподалеку. Огромная скотина еще увеличилась в размерах в последние полгода, на этот счет даже местные слуги не допускали никаких сомнений. Сам Эмиран замечал это — седло пришлось подгонять заново, ему самому подстраиваться под чуть изменившееся положение на его загривке, а потом, в полете, приноравливаться к новой динамике. Ящер, казалось, совершенно не замечал этих изменений, оставался все так же жизнерадостен и охоч до шалостей, но связь между ящером и наездником не изменялась, несмотря на это: управлять Альбором было все так же легко, ящер по-прежнему легко распознавал любые команды, был чуток к настроению Эмирана и хорош в воздухе. Так что даже если и пробегали шепотки за спиной Эмирана о том, что с магией обращаться становится непросто, его это никак не касалось и совершенно не сказывалось на качестве полета. Не случалось ничего во время таких вылазок, что бы заставило как-то начать опасаться за собственную безопасность. Хвост Альбора мерно постукивал по земле — влево-вправо, вправо-влево. Ящер довольно жмурился, подставляя морду ветру, забиравшемуся за щиты, и легонько царапал землю огромными черными когтями. Эмиран подошел к нему и хлопнул по шее. Ящер издал невнятный клекот и легонько боднул его — Эмиран всего лишь немного покачнулся. Альбор оживился, начал оглядываться, вытянул шею; Эмиран усмехнулся, ощущая его радость как собственную, дернул за узду и пошел к стартовой площадке. Ящер неторопливо поднялся и потопал за ним — земля подрагивала под его шагами. Слуги стояли наизготове. Едва Эмиран подошел, они начали помогать ему: натягивали шапку и маску, надевали очки, застегивали комбинезон, закрепляли перчатки. Один сел на корточки, чтобы проверить сапоги. Альбор стоял рядом, терпеливо дожидаясь, когда эти хлопоты прекратятся и можно наконец будет отправиться в полет. Изредка он выдыхал — то ли умышленно, то ли потому, что был увлечен другим и поэтому не особенно контролировал собственное дыхание, выдохи получались очень шумными и сильными. Вскоре Эмирану помогли забраться в седло, вложили поводья в руки, хотя Эмиран почти не пользовался ими, и отошли. Альбор выпрямил передние лапы, немного потоптался ими на месте и чуть повернул голову к Эмирану, словно спрашивал: правда, что ли, можно отправляться? – Прекращай отлынивать, вражеское создание, – пробормотал Эмиран, хлопая его по шее. Едва ли Альбор мог расслышать его из-за маски и того, что ящеры в принципе плохо слышат, но понял: сразу же встал и пошел к площадке. Эмиран представил себе: Альбор отталкивается, взлетает, немного падает, расправляет крылья и после первичного рывка начинает спускаться или подниматься куда более плавно и парить. И в ответ ему — чистая, одномерная, животная радость Альбора, жаждавшего того же, только в эти часы жившего полной жизнью. Ящер сделал пару тяжелых шагов, пробежался, подобрался — Эмиран ощущал всем телом, как он напрягся, как закаменели его мышцы под толстейшей, напоминавшей броню кожей — и прыгнул. И сразу же что-то было не то. Прыжок был привычно мощен, но всех усилий Альбора едва хватило, чтобы преодолеть край площадки. Ему пришлось расправлять крылья куда раньше привычного, прилагать усилия, чтобы оседлать хоть какой, пусть самый неподходящий поток, и оказаться подальше от круга. Непросто пришлось не только ему: удерживать их обоих в воздухе удавалось в первую очередь благодаря возможности Эмирана беспрепятственно обращаться к магии — ее-то, благо, в Вальдоране было в избытке, о чем бы ни шептались злые языки. И только благодаря особым возможностям Эмирана — старшего Вальдора, как ни крути — Альбор мог подняться выше, затем переместиться вправо, найти куда более мощный поток и начать планировать в нем. Эмиран мог видеть его глазами. Никто из наездников никогда ни о чем таком не говорил. О «слиянии с животным» проповедовали многие, кто-то бахвалясь, кто-то с осуждением, причем сам Эмиран мог немало рассказать. Но чтобы это «слияние» не только отзывалось в жилах Эмирана напряжением всех мышц Альбора, не только наполняло блаженством в унисон с каждым взмахом крыльев, но и позволяло видеть, как видит ящер — наверное, только по причине неудачных первых секунд полета Эмирана и Альбора объединило что-то невероятное, почти потустороннее. В любом случае, в мире, пусть лишенном цвета, но при этом куда более объемном Эмиран мог видеть струи, ленты, пласты воздуха, то гуще, то разреженнее, более влажные или совершенно лишенные влаги, потеплее и совсем холодные, спустившиеся с высот, превышавших даже пик Хрустальной башни. Недолго длилось это состояние — к счастью для Эмирана, начавшего бояться за собственный рассудок, но и от этого захватило дух. Как сам Эмиран видел силовые нити, так и Альбор распознавал потоки воздуха, на которые проще всего опираться его крыльям. Эмиран погладил его по загривку и огляделся, удивляясь тому, до какой степени непохожим выглядит Вальдоран, когда летишь — или падаешь — совсем быстро. Все же одно дело смотреть из окна медленно плывущего дирижабля и совсем другое — внезапные падения, резкие подъемы и пируэты Альбора, от которых замирало сердце. Чудовищным было, впрочем, что Альбор не мог подняться на нужный уровень, как ни старался. Никакой поток не подчинялся ему, как в любое другое время полгода или хотя бы три месяца назад. Эмиран мог различать их все, потому что то, как Альбор видит мир, все так же брезжило в его сознании, очень хорошо понимал, какой лучше всего подходил им — и у них ничего не подходило. Пытаться приземлиться на каком-то другом уровне было опасно совсем не потому, что посты охраны могли не опознать в нем Вальдора, а в Альборе — личного ящера Эмирана: уж его-то личный герб на комбинезоне и клеймо на Альборе различили бы, а потому, что после посадки, после отдыха для него и передышки для ящера, переместить потом очень крупное животное с не очень предсказуемыми возможностями на два-три уровня вверх могло превратиться в очень сложную задачу. Чтобы не допустить такой оплошности, Эмиран обратился к магии. Не подсознательно, как в принципе всегда, когда отправлялся в полеты, а целенаправленно и куда более мощно, чтобы наполнить Альбора силой. Это подействовало, подъем оказался куда проще, чем боялся Эмиран, Альбор даже приземлился мягче обычного и медленно побрел к ангарам, волоча крылья по земле. Его голова была опущена, а крайнее недовольство собою пополам со стыдом ощущались Эмираном до такой степени остро, что он закатил глаза. Слуги помогли ему спуститься с Альбора, еще двое подскочили, чтобы отвести ящера в стойло, но Эмиран упреждающе махнул рукой. С него сняли перчатки, шлем и маску, избавили от очков, и он шумно выдохнул, сел на землю и привалился к Альбору, а переведя дух немного, поднял руку, чтобы стереть пот со лба. У него вышло отвратительно — рука дрожала. Вдобавок к этому пот начал остывать на лице и теле, и Эмиран начал замерзать. Альбор лежал, совершенно не двигаясь, не подавая ни малейшего признака жизни. Эмиран повернулся к нему, прижался щекой к обжигающе ледяной коже и прошептал: – Все в порядке, все замечательно. Альбор все-таки пошевелил хвостом и даже немного приподнял голову. Эмиран перебрался ближе к его морде и похлопал по ней. – Все отлично, следующий раз будет как обычно. Он прикрыл глаза и вспомнил, что из себя представляет это «обычно». Ответом ему была слабая ответная эмоция от Альбора: он помнил, хотел, чтобы полеты проходили именно так, и ему было очень стыдно за этот. Эмиран покачал головой: он подозревал, что возможности ящера и его собственные способности играют в таких случаях незначительную роль. Альбор послушно поплелся вслед за слугами; его голова была низко опущена, хвост и крылья волочились безвольно, и шаги были тяжелее обычно и непривычно неуклюжими. А Эмирану нужна была помощь двух слуг, чтобы дойти до гардеробной комнаты. Из гардеробной до подъемных кабин, а от них до собственного кабинета Эмиран шел медленно; иногда ему казалось даже, что он либо рухнет без чувств, либо просто не сможет идти самостоятельно. Линда Тельмар смотрела сначала с недоумением, а затем со все возрастающим беспокойством, как он, а за ним два гвардейца, шедших непривычно близко и следивших за ним очень внимательно, бредет в кабинет и опускается без сил в кресло. Эмиран взмахом руки отпустил гвардейцев, покосился в сторону Линды, стоявшей у самой стены, и растер ладонями лицо. – Найди Хельму, – наконец сказал он. Линда кивнула. Через две минуты она вернулась с ароматно пахнувшим чаем. – Успокаивает, – коротко пояснила она, потому что Эмиран, выглядевший донельзя подавленным и обессиленным (Линда не была уверена, что эта характеристика подходит, но за неимением лучшей согласилась на эту), все же нашел возможность посмотреть на нее возмущенно. – За восстановлением вам все же лучше к врачам. Если ваше высочество позволит, я немедленно вызову лейб-доктора. Эмиран закатил глаза. – Но предложить я все же должна, – хладнокровно добавила она и решительно пододвинула ему чашку. Эмиран подумал и взял ее. Линда села напротив, сложила руки на коленях. – Где Хельма? – изображая раздражение, спросил Эмиран. – Где-то во дворце, разумеется. Она наверняка придет к вам, как только ваш эскорт отчитается о произошедшем. Неужели у кого-то отказал здравый смысл до такой степени, что на вашу жизнь покусились прямо поблизости от вашей милой зверушки? Эмиран скривился. – Если бы на меня покушались, она бы бегала совсем не так и не там, – пробормотал он. – И не только она. Нет, никто ни на кого не покушался, даже Альбор жив и вполне здоров. Он осушил чашку и поставил ее на стол. Линда тут же налила ему еще, вышла, чтобы вернуться с печеньем. – Если ваше высочество распорядится, я закажу обед, – предложила она, снова усаживаясь напротив. Эмиран посмотрел на вазочку с печеньем, скривился и развернулся, чтобы она не попадала в поле его зрения. Чашку, впрочем, взял. Вздохнул и покачал головой и начал распоряжаться: – Мне нужны сведения от… скажем, мэтра Рихха и более академические о ящерах. О том, от чего зависит их самочувствие. Способности и все такое. Возможно ли вообще, что при хорошем самочувствии хозяина и отличном ящера его способности сокращаются. Линда начала было записывать за ним, но от последних слов замерла и посмотрела на Эмирана совсем иначе — встревоженно, даже со страхом. – Ваше высочество? – прошептала она. – В последнее время полеты сокращаются, – подтвердил Эмиран. – С ящерами вроде все в порядке, но слуги сопротивляются все активнее. Альбор — моя тварь, за него приходится бояться меньше всего, и я был уверен, что уже по тому, как он развивается, и с полетом ничего не случится, но, видно, недостаточно полагаться только на мои силы. Он покачал головой и покосился на вазочку с печеньем, затем, после раздумий взял одно. – Узнай, где Брангон, – распорядился он. Линда кивнула и ушла. Эмиран посидел немного, собрался с силами и скрылся в ванной комнате. В ней умылся, а затем долго стоял, оперевшись на раковину, прислушиваясь к тому, как капли стекают по коже, как влага высыхает на ней. Ноги почти перестали дрожать, и непривычное ощущение слабости постепенно проходило. Вскоре Линда открыла дверь и объявила, что полковник Брангон просит позволения войти. Эмиран уселся и кивнул. Через несколько мгновений Хельма стояла у двери, выпрямившись, но с опущенными глазами. Линда застыла по правую сторону от нее, всем видом показывая, что категорически отказывается подчиняться любым его распоряжениям о том, чтобы оставить его наедине с Брангон. Так что Эмиран указал на стул. Брангон подошла к стулу и застыла. Линда уселась, положила планшет на колени, с деловитым видом полистала его и застыла. Брангон посмотрела в ее сторону и тоже села на стул. Откашлявшись, она сообщила: – Я отправила экспертов в стойло. Устные отчеты получила, но пока не могу сообщить ни о каких определенных выводах. О диверсиях или внешнем воздействии пока говорить оснований нет. – Оснований и нет, – поморщился Эмиран. – Были бы, так нас с Альбором не спас бы и я. Но я сижу здесь, Альбор в стойле, и мне совершенно не кажется, что кто-то из смотрителей имел отношение к инциденту. Хельма молчала и внимательно смотрела на него. – Но ты проверь все же. Мне очень интересно узнать, что видели другие. Вообще я был горд, что эта тварь так окрепла, но теперь думаю, с чем это может быть связано. У тебя есть что сказать на этот счет? Хельма опустила глаза и пожала плечами. – Нам не на что жаловаться, ваше высочество. Мы в принципе находимся на особом положении, будучи подчинены напрямую его величеству, принося присягу не только ему, но и в его присутствии. Нет, я не могу сказать ничего на этот счет, но я очень хочу поговорить со служащими вне гвардии. Эмиран произнес невразумительное «ага» и взглянул на Линду. Она как раз закончила делать пометки, но осталась сидеть с опущенными глазами, словно обдумывала что-то. – Когда тебе подготовят более детальные отчеты, я хочу получить копии, – приказал Хельме Эмиран. Она кивнула и спросила о его самочувствии. Эмиран задумался. Вопрос был далеко не праздным. Подобное развлечение было расточительным само по себе, требовало физических, но и магических усилий, случались случаи истощения, требовавшие от всадника долгих периодов восстановления. Эмиран чувствовал себя слабым — в этом невозможно было сомневаться, он злился то больше, то меньше из-за противно дрожавших рук и подкашивавшихся ног, но не только это вызывало у него страх. Он не мог определиться, стоит ли провести какую-нибудь нехитрую проверку собственных магических возможностей — например, зажечь свечу или что-нибудь наподобие, но решил, что подобные опыты могут быть верхом безрассудства в его нынешнем состоянии, потому что до тех пор, пока он не уверится в своей полной способности контролировать их, не следует предпринимать ничего. Иначе как бы не оказались результаты опытов плачевными: ладно если не получится зажечь спичку — от этого пострадает только его самолюбие. А если огонь выйдет не только мощным, но и неконтролируемым? – Я сам хочу получить ответ на этот вопрос, – наконец признался он. – Завтра, пожалуй, навещу полигон. Как поживают твои амулеты? Хельма немного расслабилась, даже позволила себе немного откинуться назад. – Поживают, – ответила она. – Все еще надежны. Эмиран долго смотрел на нее, затем перевел взгляд на Линду — та задумчиво поигрывала с мочкой уха, рассматривая Брангон. Когда Брангон ушла, Линда долго колебалась, но все же спросила: – Вы действительно считаете, что предположение о некоем внешнем воздействии следует рассматривать? – Я все еще считаю, что лучше проверить его и исключить и не оставить при этом сомнений, чем отмахнуться, как от малоправдоподобного, а затем пожалеть об этом троекратно. Линда кивнула. – Я буду очень удивлен, если хоть кто-то смог пробраться в ангары. Мало того, что там всегда бывают люди, что ящеры очень чутки к чужакам, но там еще и нашей магии очень много, – продолжал Эмиран, не столько чтобы убедить Линду, столько чтобы озвучить собственные соображения. – Я не представляю, что какой-то зложелатель приблизится к Альбору, например, до такой степени близко, чтобы воздействовать на него. Ладно, он скорее исключение, он — всяко личный ящер Вальдоров, тут иная магия, как ни крути, но и другие тоже признают ограниченный круг людей. И их структуры, которые принимают магию… – Он посмотрел на Линду и усмехнулся. – То, что у нас называют тонким телом, у этих тварей совсем не изящное. Я никогда не задумывался об этом, но подозреваю, что воздействовать на него привычными амулетами — это по меньшей мере самонадеянно. Хельма Брангон, озабоченная разговором с сопровождавшими Эмирана гвардейцами, была не на шутку обеспокоена после разговора с ним самим. Она уже отправила экспертов к ангарам, чтобы те проверили, есть ли признаки внешнего воздействия на них, приведшие к такому странному поведения Альбора. Она сама не очень одобрительно относилась к этому увлечению Эмирана, считая, что если есть желание совершить публичное самоубийство, то свернуть голову можно куда более эффектным способом. При этом она привыкла считать ящеров исключительно безопасным средством передвижения. В том же Нижнем городе, например, внедрение магинженерии шло ни шатко ни валко, его обитатели предпочитали передвигаться именно на ящерах — удобно, пусть медленно, экономно — жрут они не так много, а силы набирают очень много. Словно что-то этакое было внизу расположено, отчего они укреплялись совсем не так, как люди. Наверное, в очень туманных намеках, которые доходили до нее исключительно потому, что в силу положения Брангон часто присутствовала при самых невероятных беседах осведомленных очень иначе, чем простой обыватель, людей, содержалось нечто, похожее на правду: что, к примеру, источник магии все же вполне определен, а уверенность в равномерно распространенной магии — это заблуждение, и этот источник находится далеко не в Храме, а как раз где-то внизу. Курьеры доставляли документы между этажами куда быстрее на ящерах, чем даже если им обеспечивали беспрепятственное передвижение на подъемной кабине с самым проворным оператором. До нее, правда, в последнее время доходили слухи, что с этой службой в последнее время далеко не все гладко, но она привыкла считать ящеров надежными, пусть ее личное к ним отношение колебалось между безразличием и невнятной неприязнью. Но даже ее личное отношение и к самим ящерам, и к этому праздному увлечению Эмирана, и к Альбору никак не помогало найти хоть какое объяснение изменениям, которые — и тут трудно было что-то добавить или, напротив, замолчать — неплохо соотносились с другими изменениями, с которыми ей приходилось сталкиваться все чаще в последнее время. Кроме запроса в имперскую академию Хельма отправила еще одну записку, не рассчитывая, впрочем, на открытый, развернутый ответ. С другой стороны, не был ли также заинтересован и Храм в том, чтобы получить более полную картину изменений? Не было ли и для них важно это ее наблюдение? Если бы ответ на ее записку содержал какие-то сведения от шестирогих жрецов, было бы здорово. Но если бы с Хельмой согласился пообщаться пятирогий жрец, непосредственно ведавший охраной Храма, она была бы крайне рада. Она долго сидела, разложив перед собой на столе амулеты, изучала их, заглядывала в собственные записи, которые не рисковала показывать никому, даже собственным техникам. Они-то знали очень хорошо, что в последнее время постоянно приходится сталкиваться со странными явлениями, и встречи эти заканчивались смертью амулетов, так что им приходилось работать куда упорнее. К некоторому облегчению Брангон, эта беда не была откровением для других служб, и армия, флот и прокуратура отзывались куда быстрее и общались охотнее, чем прежде. Куда быстрее получалось делиться наработками, иногда в арсенале Хельмы появлялись амулеты, явно созданные не в мастерских гвардии. Магтехники, когда она спрашивала их о состоянии дел, могли закатить глаза в блаженстве, всем видом показывая: им в руки попадают истинные сокровища. Это было неплохо, но это же и не нравилось: сотрудничество — это хорошо, в чрезвычайное время так и вообще здорово, но все же тайны создаются или какие-то разработки объявляются тайными не просто так, речь шла не только о репутации, но и о том, что делясь такими секретами, ты можешь делать себя уязвимой. И кроме того, ей очень не нравилось знать, что ее защищали амулеты, сделанные не для гвардии и не гвардией: непривычно, неловко, нет этого ощущения уверенности, закаленной многими годами службы и общением с теми техниками, которые готовили лично тебе и в соответствии с твоими пожеланиями амулеты, которые должны защищать тебя в самых разных, иногда смертельно опасных ситуациях. Пока амулеты выглядели — как обычно. Диагностика ничего этакого не показывала, наверное, можно было рассовывать их по карманам формы, прятать в ремне или закреплять на запястьях. Брангон не спешила делать это. В конце концов, можно провести совсем небольшой эксперимент, чтобы узнать, так ли ощущается дворец, когда свои способности не усилены самым изощренным образом, а тонкое тело сделано на порядок более чутким при помощи чужих достижений. Так что Хельма убрала амулеты в футляры, заперла их и отправилась во дворец. Как правило, не было никакой нужды в том, чтобы лично полковнику Брангон, главе дворцовой гвардии, обходить посты во дворце. В принципе никакой регламент не содержал пунктов о том, как часто или по какой процедуре такую инспекцию следовало проводить, особенно вне чрезвычайных событий. Разумеется, иные правила действовали, когда случалось нечто чрезвычайное, но тогда и в обходе постов было куда меньше смысла, тогда курьеры метались бы в мыле, поддерживая связь, или вообще начинали бы действовать тайные планы, с которыми что Эмиран, что Констант, что иные приближенные к ним лица знакомились с крайней неохотой — потому что знакомство с инструкциями, созданными на случай смертельной опасности твоей жизни не очень способствует улучшению настроения. И даже если помнить о том, что всего лишь пару часов назад Эмиран по собственному ли легкомыслию, в результате ли недовольства Небес как раз и оказался в такой опасности, обход, который Хельма решила предпринять, смысла все так же не имел. Не там лежала угроза Вальдорам (или одному из них), и едва ли прогулка Хельмы по дворцу как-то способствовала если не ее устранению, так хотя бы определению. Неясно оставалось, являлся ли инцидент с Альбором случайностью, исключением или все же вполне встраивался в череду других подобных событий, каждое из которых привлекало внимание Хельмы на совсем краткое время, а вот их изобилие и какая-то всеобъемлемость — буквально в каждой сфере функционирования дворца что-то да происходило. На постах не случалось ничего. Хельма задержалась рядом с комнатами Теодоры, спросила, все ли в порядке. Ей тут же с готовностью ответили, что все совершенно спокойно, ее величество побывало на встрече и теперь отдыхает и, если верить словам ее фрейлин, то не желает никого видеть в ближайшие три часа. В иное время Хельма удовлетворилась бы этим ответом, сейчас же стояла, сцепив руки за спиной, и изучала потолок. – Совершенно ничего не происходило? – еще раз спросила она. Лейтенанты переглянулись, один покосился на дверь и снял с пояса несколько амулетов. Хельма поднесла к ним свой, призванный проверять, насколько они заряжены, надежны и вообще готовы к действию, затем кивнула. – Совершенно ничего, – задумчиво подтвердила она, хлопнула лейтенанта по плечу и пошла дальше. Ее следующей целью был небольшой аппендикс в одном из удаленных коридоров. В него не очень часто забегали слуги, разве только когда в гостиных, к которым он вел, проходили какие-нибудь вечеринки, при этом он располагался очень удобно — на приемлемом расстоянии от комнат Константа и Теодоры. В это время комнаты стояли пустыми, слуги уже должны были их убрать, так что едва ли кто-то мог потревожить магтехников гвардии. Хельма Брангон остановилась перед цепью, которой магтехники перекрыли вход в коридор. Ойра Тенари, капитан из группы техэкспертов, рысью подбежала к ней. – Вы тут на двое суток собрались обосноваться? – флегматично спросила Хельма, снимая цепь со стойки, входя в ограждение и за спиной навешивая цепь на место. – Мы почти готовы, полковник, – радостно ответила Тенари. – Все отлично и просто замечательно, но с тем, как эти матрицы рядом с… – Она благоговейно замолчала, выпрямилась и едва слышно щелкнула каблуками, словно увидев Константа или Теодору. Хельма кашлянула и подняла брови. Тенари лукаво улыбнулась левым уголком губ и продолжила: – В нашем распоряжении имеются одни модели матриц, тут мы имеем дело с другими. Ну то есть никто ничего не менял, не модифицировал или что-то такое. Они просто изменились. Хельма нахмурилась. – Вроде как под воздействием чего-то? – умышленно неопределенно спросила она. «Кого-то» прозвучало бы точнее, но Ойра Тенари была не только одним из лучших магинженеров в технической роте, но и смекалистым человеком вне своих профессиональных обязанностей. Пауза, воцарившаяся вслед за этим вопросом, насторожила Хельму как бы не больше прочих событий категорически не желавшего заканчиваться дня. Посмотрев на Тенари, Хельма негромко произнесла: «М?» Тенари смотрела прямо перед собой. На оклик Хельмы она пожала плечами и вздохнула, а затем развернулась к ней. – Полковник, вы знаете меня немало времени, – хмуро начала она. – Характеристики на меня составляете неплохие, хотя ваше личное мнение мне приятно куда больше. Хельма про себя усмехнулась: она охотно писала Тенари отличные характеристики, представляла ее к наградам, почти без споров принимала требования по обеспечению материальной части — это да, но личное мнение подчас не гнушалась высказывать громогласно и в самых резких выражениях. Потому что — Хельма знала это не только из собственных частей, но и армейских или полицейских, и даже из храмовой гвардии долетали до нее слухи, что именно технические роты с удовольствием выдвигают требования, способные довести небольшую фирму до разорения. Более того, Тенари в тандеме с такими же головорезами с упоением придумывала самые разные каверзы, и за это ей влетало от Брангон в соответственно масштабируемых размерах. – Я уверена, – продолжала Тенари, – что некоторые мои предположения вызывают у вас сомнение. Иногда они звучат странно, неожиданно и даже нелепо. Я просто к тому веду, что сейчас может быть один из наиболее экстремальных случаев. Полковник. Она наконец посмотрела на Хельму, и та подобралась: Тенари была неожиданно серьезна. Иными словами, случилось либо собиралось случиться нечто, объяснимое с огромным трудом, если объяснимое вообще. – Матрицы никто не менял. – Тенари покачала головой. – Никто. Совершенно. Я и так и этак вертела, и Брабус со мной совершенно согласен. Просто как эти матрицы спроектированы и осуществлены, так для их изменений потребуется не только корректировать связь с линиями силы или что-то такое, но и сам материал. То есть немалая часть их эффективности имеет причиной еще и эту вот взаимосвязь с тем, как сконструированы сами стены. Это логично, потому что делает их более энергоэффективными и устраняет необходимость навешивать равновесные узлы, все такое. Я позволю себе избавить вас от чрезмерных деталей, полковник, я просто скажу, что мы имеем на руках одни модели, но работаем все равно с другими. При этом — время там, из-за периода эксплуатации и интенсивности и все такое мы имеем на руках изменившийся продукт. Поэтому нам постоянно нужны еще и модели изменения. И они у нас есть, частично расчетные, частично эмпирические. Плюс-минус полскамейки, если позволите. То есть даже самые лучшие расчеты изменения мы корректируем, а потом допиливаем наблюдениями. Тут как бы злиться особенно не из-за чего, потому что наши предки оставили нам великолепнейшее творение. Очень интересное. Очень надежное, тут даже задумываться нельзя, эту защиту мало что перебьет… – Но, – терпеливо перебила ее Хельма. – Но, – согласилась Тенари. – В наших расчетах сомневаться не приходится. Мы же не только на опыте предков основываемся, но и на собственном, и на интуиции, если позволите. Ну и школы магические мы изучаем разные, чтобы нашим врагам жизнь медом не казалась. Но мы как-то всегда справлялись, проблем не возникало, амулеты у ребят на постах и в эскортах работали как часы, конфликтов не случалось. Сейчас это, конечно, не так чтобы данность, но все равно получается отлично. Никаких претензий, нареканий, компрометаций. – Она выдохнула. – Кроме здесь. То есть, полковник! – тут же вскинулась она. – Здесь все в порядке, и если вдруг неожиданно предположить, что какой-то отчаянный самоубийца преуспел до такой степени, что усыпил внешнюю охрану у ограды, внутреннюю по периметру дворца, преодолел все посты и все ловушки, разобрался с артефактами во внешних комнатах и решил прогуляться по коридорам рядом с покоями императора и императрицы, то вот эти матрицы совершенно однозначно распознают его как врага, а тамошние артефакты вполне сработают, чтобы этот отчаянный самоубийца почетно самоубился таким эффектным пролонгированным способом вот тут. Не вопрос вообще, и это будет, возможно, куда эффектнее, чем я себе представляю. Очень они хороши, эти линии, просто вдохновляюще хороши. Так что не в надежности дело, совсем не в том, что нам следует утраивать охрану или что-то такое. Дело в том, что в том, как изменились местные сети, я лично не вижу никакой связи с тем, что мы до этого устанавливали, корректировали, дополняли или даже создавали. Никакой. – И в других, скажем так, магических школах ничего похожего не встречалось? – спросила Хельма, внимательно глядя на нее. Очень выразительно глядя. Тенари долго смотрела на нее, затем обвела взглядом коридор — в нем работали, бодро переговариваясь, три пары техников и совершенно не обращали внимания на них. – Полковник, вы имеете… не Хаврес там или Адальор же? Хельма покачала головой. – Что-нибудь севернее. Очень сильно севернее, даже не те чудесные горы, в которых пребывает в вечной ссылке злейший из Вальдоров, этот черный колдун. – Таниго? – шепотом уточнила Тенари и пренебрежительно ухмыльнулась после согласного кивка Брангон. – Полковник, какая там школа, о чем вы? Они свои поезда на чистой механике запускают, в портах так и вообще никакой магии. Не-не. Я совсем о другом. О том, что вот теперь, когда вы меня спросили, я, пожалуй, и вот из тех чудесных гор угрозу не признаю. Его-то почерк мы все-таки изучили. Ну то есть в той мере, в которой архус сейчас мог бы действовать, если бы у него было хоть что-то похожее на силу. Не знаю, оно все смотрится чуждо, но не ощущается так. Оно странное. И оно странно распространено. Очень странная у него геометрия. – А топография? – спросила Хельма. Тенари потащила ее в самый конец коридора, попутно объясняя, что именно они установили. Ей показали схемы матриц, которые уже успели зафиксировать, и даже первичный анализ отличий. И провели вдоль стен, объясняя, что именно отличается у одной, у другой, в разных концах коридора и в соседних помещениях. – Так с экспериментом что — всё? – уточнила Хельма. – С экспериментом все в порядке! Мы укрепляем существующие линии, матрицы корректируем, узлы добавляем. Хотя нужно сказать, что тут как раз это очень просто. Но лучше все же на простом полигоне заниматься. Единственное, полковник. Меня одно ощущение не оставляет. – Какое? – обреченно спросила Брангон. – Что мы не все видим. – Тенари пожала плечами. Пара техников, до этого занятых с амулетами у стены, при этих словах замерла, выжидая. – То есть? – начиная злиться, прошипела Брангон. – Если допустить, что изменения — качественные не только в том, как именно реструктурируются матрицы, но и в том, что применяется иное качество… – Тенари пожала плечами. – Трансформации силовых линий, вообще конфигурации магии. Оно и раньше ведь случалось такое. Такое… – Она развела руками. – Магический переворот. – Так что если мы видим только то, что можем, но это же не значит, что можем мы видеть все. Ящеры вон в темноте куда лучше ориентируются. Особенно эти чудовища в Нижнем городе, – добавил Брабус Мондара. Брангон нагнулась к нему. – Хочешь предположение, Буби, кто у нас во дворце может видеть самое разное и куда в большем диапазоне, чем вся ваша вшивая экспертная братия? Кроме… – она кивнула в сторону комнат, которые не так уж редко занимал Констант. – Могу через его высочество обратиться с просьбой к его величеству. Или — через его величество обратиться с просьбой к Семирогой. Хочешь? Мондара поежился и отодвинулся от заметно разозлившейся Брангон, глядя в поисках поддержки на своих сослуживцев. – А что-нибудь еще? – жалобно попросила Тенари. – Нам не нужно, чтобы там личность могла свернуть горы или двигать круги по своему усмотрению. Чисто чтобы не отвлекалась на традиционную магию. Брангон смотрела на нее, в задумчивости приоткрыв рот. Затем хмыкнула и отступила к стене. – Чтобы не видела традиционную магию? Попробуем. Она оглянулась. У цепи стояли слуги и махали ей, привлекая внимание. Кажется, к комнатам требовался доступ. Хельма кивнула, велела прятать наблюдательные артефакты и освобождать коридор, сама же пошла к себе. В дворцовом саду было необычно прохладно. Точнее — холодно. Садовники, ухаживавшие за розами, были одеты в шинели, но даже это не спасало — они ежились, переговаривались беспокойно, оглядывали кусты, словно боялись, что с растениями что-то случится. Теодора стояла у окна, закутавшись в палантин, и безучастно наблюдала за ними. За ее спиной переговаривались фрейлины, уточняя план на следующую неделю, помощницы Теодоры от ее имени составляли записки, которые только и нужно было потом подписать, Зельда Леанон тоже была где-то там, за ее спиной, занятая привычным делом — набросками всех людей, которые только попадались ей на глаза. Спину Теодоры Зельда тоже рисовала, но третий раз кряду — что может быть скучнее. Теодора вышла на террасу и плотно прикрыла за собой дверь. Воздуху было далеко до морозного, как в ее родной Ревадии, к примеру. Да что там — выйди за пределы дворцового квартала, и точно так же тебя будет окружать невероятно холодный воздух, а ближе к краю круга даже со снегом, льдом и изморосью. Верхние круги были устроены таким образом, чтобы защищать от мощнейших морозов, царивших на такой высоте, но все же не усердствовали чрезмерно — это требовало значительного расхода энергии, да и нужды в этом не наблюдалось никакой. И все же дворец был защищен, в нем поддерживалась очень приятная температура. По крайней мере именно к этому Теодора привыкла. Оказывается, лишаться этого удобства, пусть не полностью, было не очень приятно. Теодора спустилась по нескольким ступеням и сделала несколько шагов вглубь сада. Тут же на террасу вышли две фрейлины; Теодора подняла руку в упреждающем жесте, кивком отправила их обратно. Они подчинились — знали, что Теодора едва ли попытается скрыться, что у нее не планировалось никаких встреч в саду вдали от посторонних глаз. Что самое подозрительное для ее тайных встреч лицо сидело у дальней стены в гостиной и рисовало Альбу Брингар, одну из наиболее близких Теодоре личных секретарей — женщину красивую, обладавшую сильным характером, который та скрывала за маской сдержанности и покладистости, обладавшую пристрастием к ярким цветам в одежде, мало свойственную представителям Вальдоров, что старших, что младших, вроде Брингар или Нины Вальдори. Профиль у нее тоже был что надо, и внимание Зельды Леанон, завоевавшей таки репутацию модного художника, многократно подтвердившей талант, льстило Брингар, и та охотно позировала, отвечая не только на редкие просьбы, но и на ее комплименты. Пусть беспокойное настроение Теодоры не было тайной для Зельды, но едва ли она могла что-то предпринять — не при таком обилии свидетелей, не после того, как слухи во дворце и вообще в Высоком городе становились все громче, а к Зельде не считала ниже своего достоинства обратиться мэтресса Балори, коршуньим глазом следившая за соблюдением приличий и не медлившая сообщать свои замечания без опасения перед рангом и титулом. Теодоре действительно все труднее становилось справляться с беспокойством. Причины для него оставались для нее непонятными — вокруг не менялось ничего, по крайней мере на первый взгляд. Она по-прежнему оставалась женой Константа, не наделенной сколько-нибудь существенными полномочиями в каких-то важных сферах, как, к примеру, Эмиран или даже (или тем более?) Авеника, ей демонстрировали уважение придворные, но не спешили считаться с ее мнением. Кроме того, Теодора все никак не могла забеременеть, и в последнее время проблемой очевидно было не столько ее предполагаемое женское здоровье, сколько отсутствие какого бы то ни было внимания Константа. С этим всем Теодора уже научилась управляться; если в самом дворце ей никто не стремился уступать какие-нибудь области, а Эмиран и Авеника тем более с впечатляющим старанием держали ее как можно дальше от тех сфер, в которых и так конкурировали со многими группами и друг с другом, то вне дворца оказывалось немало мест, в которых она находила применение своим способностям. Более того, благодаря этому, и в самом дворце Теодора находила для себя все больше дел: реставрация объектов искусства, к примеру; обновление каталогов библиотеки; реконструкция некоторых помещений, чтобы они больше соответствовали духу времени. Все — не очень значительное, все — достаточно заметное. Еще Теодору занимало, как именно сделать ее успехи публичными, и это точно также занимало значительно времени. И все — небезуспешно, во всем она могла рассчитывать на поддержку Константа, что немаловажно, и поэтому во всем она косвенно могла заручаться вниманием и добиваться уважения значительных людей. Теодора могла бы гордиться собой, но все это оказывалось тщетным, потому что перекрывалось странным, иногда неприятным возбуждением, царапавшим ее чувства изнутри, и испытывавшим на прочность ее выдержку. Теодора откинула голову назад, закрыла глаза и глубоко вздохнула. Очень приятно пах воздух — свежо, цветочно, бодряще. И кажется, если замереть, если не думать о том, что за спиной остались сложные годы, а сколько их грядет, если не сосредоточиваться чрезмерно на сиюминутных проблемах, то мир представляется огромным, безгранично интересным, обжигающе разноцветным и вдохновляющим, а сама Теодора в нем — ничтожная крупинка на крошечном объекте. И все же даже в такой попытке самоубеждения — все, мол, хорошо и должно стать еще лучше — ее царапало беспокойство. Вот только ей неожиданно отчетливо открылось, что у него есть источник. Теодора в задумчивости заправила за ухо прядь волос, уложила палантин таким образом, чтобы открыть грудь, и пошла к террасе, через которую могла попасть к Константу. Ольрик открыл ей еще до того, как Теодора подошла к нижней ступеньке. Он поклонился и отступил в сторону. Теодора приветствовала его и сочла необходимым сообщить, что знает, что не объявляла заранее о своем желании увидеть Константа и совершенно не знает, есть ли у него время. «Оправдания», – издевательски протянул голосок в ее сознании. К счастью, Ольрик начал заверять ее, что его величество не занят ничем чрезмерно серьезным и наверняка будет рад видеть ее. Почти сразу же дверь в кабинет Константа открылась, и сам он застыл в дверном проеме. – Что вы делаете здесь? – раздраженно спросил он. Ольрик не удержался от осуждающего взгляда в его сторону, но удачно скрыл его, кланяясь. – Мне будет позволено сказать, что я гуляла по саду и решила нанести вам визит вежливости? – кротко спросила Теодора. Она чуть подняла плечи и слабо улыбнулась. Палантин она придерживала руками под грудью, и — показалось ей — бесхитростное движение плеч обратило внимание Константа на ее декольте. Он нахмурился еще больше и сделал шаг назад, словно колебался: скрываться в кабинете и выставлять себя совершенным грубияном перед Ольриком и с ним перед остальной прислугой, или попытаться быть вежливым с женой, как бы сложно это ему ни казалось. Теодора ощутила его колебание. Не как что-то постороннее, а как часть чего-то, бывшего — или могшего стать частью ее самой. Странным было это ощущение, не увиденным, а затем преобразованным сознанием таким образом, чтобы возбудить в памяти какие-то чувства, а вскипевшим в груди, отзывавшимся чуждо и одновременно как нечто глубоко личное. Теодора очень хорошо знала это чувство. Года три назад она не знала за собой ничего такого. Немного позже — после обручения, после ритуала в Храме, после тех первых недель и месяцев — она привыкла к нему. Сейчас, в этот момент и видя Константа, имея возможность следить за ним, она понимала, что источник ее беспокойства стоит перед ней. И еще одно она ощутила: колебание Константа скрывало не нежелание ее видеть, а наоборот. Он нуждался в ней. Скорее, в ком-то, ком угодно, но и открыться мог мало кому — наверное, никому. – Если позволите, я охотно присоединюсь к вам за чаем, – продолжила Теодора, подходя к нему все ближе. Она не сводила с него взгляда, не желала поддаваться собственным страхам — быть отвергнутой, например, высмеянной. И Констант хотел отвернуться от нее и скрыться в кабинете, рассчитывая на то, что Ольрик продолжит исполнять его распоряжение и охранять от любых посетителей. Ольрик, кстати: Теодора повернулась к нему, и он тут же склонил голову, безмолвно принимая к исполнению распоряжение, которое она, в общем-то, не отдавала. Констант надулся, заметив это. Но он отступил в сторону, чтобы Теодора могла войти в кабинет. Ей нужно было пройти мимо, и она не удержалась, дотронулась до его руки в порыве поддержки. На краткое мгновение ее пронзила обжигающая боль, заставив вздрогнуть, и Констант обеспокоенно огляделся. Теодора вошла, остановилась посреди комнаты. Констант оставил дверь открытой и сделал нерешительный шаг к Теодоре, но затем застыл в растерянности. Она развернулась к нему, спросила, чем он сейчас занимается, что считает о спектакле — кажется, он был в таком и таком театре в сопровождении кого-то из придворных и двух госсекретарей, слышал ли он о том, что в провинции на юг от Высокого города собираются устроить праздник напитков, в который включат и купцов из Ревадии, чему Теодора очень рада. И так далее, и тому подобное; Теодора задавала вопросы таким образом, чтобы на них можно было дать простейший ответ, даже ограничиться пожатием плеч, и Констант был ей за это благодарен, прибегая к этой последней возможности куда чаще, чем сам хотел. Ольрик и двое слуг принесли чай с закусками. Слуги ушли, Ольрик замер у двери. – Уберешься ты? – буркнул Констант, хмуро косясь в его сторону. Ольрик торжественно поклонился ему, затем — Теодоре и закрыл дверь. – Вы позволите налить вам чай? – мягко обратилась к Константу Теодора. – Мне кажется, что он — ваш камердинер, – обиженно произнес Констант. Она улыбнулась. – Я позволю себе расценивать это как оценку его и моих высоких качеств, – ответила она. – Сливки? Констант шумно выдохнул. – Я помню, что вам не нравится, – пробормотала Теодора. – И все же мне показалось, что следует уточнить. Она подняла со столика сливочник и принюхалась. – Чудесно пахнут. Я, пожалуй, налью себе. И вам. Она затем подошла к Константу и протянула ему чашку: – Чудесно пахнет, правда, словно коров кормят каким-то особенным кормом. Он схватил Теодору за запястье — до такой степени крепко, что ей показалось: он раскрошит ей кости. – Наверное, доставляют с горизонта, – выдавил он, закрыв глаза. Теодора молчала, про себя взывая к нему — больно же! Констант открыл глаза и испуганно посмотрел на нее. – Больно, – виновато прошептал он и взял чашку дрожащими руками. Теодора подвела его к креслу, усадила и присела на подлокотник. – Что с тобой творится? – спросила она напрямую. Констант тряхнул головой, словно пытаясь высвободиться от нее, и уставился в чашку. В это же время полковник Хельма Брангон стояла в приемной одного из отделов Генерального штаба Вальдорана. В ее кармане была записка — собственно, ответ на ее обращение о просьбе. Отдел, к главе которого Хельма обратилась сразу же после разговора с Ойрой Тенари, содержал сравнительно немного человек, обладал не самым большим бюджетом, его служащие не были обязаны носить форму все время и совсем нечасто принимали участие в учениях или, если случались, боевых действиях непосредственно на передовой. Тем важнее была их служба по обеспечению коммуникаций, к примеру, поддержке пространственных матриц или контролю за безопасностью силовых линий. В этом отделе создавали не такие структуры, а просто следили за тем, чтобы никто и никоим образом не мог подобраться к ним или разрушить, или разрабатывали защитные оболочки, в том числе и такие, которые бы делали их невидимыми для врага, а иногда и для конкурирующих организаций — прокуратуры, например, или Храма. Этот отдел был первым, что пришло Хельме в голову. Главу этого отдела она считала хорошей знакомой и даже могла упомнить несколько случаев, когда несколько раз оказала поддержку: вовремя сообщила Эмирану о том, что где-то там кто-то этакий занимается таким интересным делом. Пару разработок отдела Хельма небезуспешно внедрила с понятной оговоркой о том, что оставляет право за своими техниками адаптировать предоставленные им в распоряжение схемы под нужды дворца, и глава отдела упорствовала ровно настолько, чтобы у ее предстоящих создалось нужное представление о ее служебном рвении. Она же потом помогала Хельме в доработке схем. Она же, как рассчитывала Хельма, должна была помочь в решении очень непростой задачи, которую поставили перед собой магтехники гвардии. Полковник Леаста Чеарно собственной персоной вышла к Хельме в прихожую, протянула руку для пожатия и выразительно посмотрела на адъютанта. Тот щелкнул каблуками и кивнул, принимая безмолвное распоряжение о кофе. До того, как адъютант принес кофе, полковник Чеарно успела спросить о семье и детях Хельмы и сама посетовать о том, что ее собственный сын категорически отказывается даже думать о военной академии. Кофе у Чеарно был очень неплох, что Хельма охотно признала. «Не так неплох, как наш», – не преминула добавить она. Чеарно охотно подтвердила, что не особенно стремится заботиться о чем-то особенном, потому что сама предпочитает чай, но его в этих полуказарменных условиях толком не приготовишь. Больше в шутку, чем с прицелом в будущее они договорились о возможности как-нибудь устроить чаепитие с верным, заваренным по всем правилам напитком, но Хельма подумала о том, что в такой встрече будет толк, если — нет, лучше когда – они разберутся с проблемами, которые наверняка беспокоят не только ее. Чеарно признала, что где-то с полгода им приходится сталкиваться с малопонятными случаями, когда привычные магические матрицы действуют отлично от расчетов. К счастью, это всего лишь значит слабее, а не изменение качественных характеристик. К удаче ее отдела, защитные или маскирующие оболочки, которые они разрабатывают, мало затронуты этими странными изменениями. – Тем более за академической магией это не ко мне. Мы с храмом никак не связаны, с имперской академией тоже опосредованно, поэтому развлекаемся всем подряд, – охотно пояснила она, довольно щурясь. – Хотела бы я отмахиваться от влияния храма, – кривилась Хельма. – Тут проблема же не в том, что я не хочу, а в том, что мы слишком быстро. Так что приходится применять их узлы, чтобы их же магия не считала, что под храмом всё враждебные создания творят враждебное колдовство. – Я думала, что храм и Вальдоры в этом смысле очень близкие. Хельма пожала плечами. Она сама долго не могла дать ответ на это. По идее, Вальдоры имели возможность нейтрализовать матрицы храма и наоборот, изменять их себе угодным образом и много что еще, но насколько они близки — тут нужно обстоятельное и детальное исследование, но кто подпустит исследователей к такому объекту? Куда более внятным представлением мог бы обладать человек, одновременно близкий к старшим Вальдорам и академии — Финниан Артрир, например, но он-то в силу многих причин находится очень далеко от этой магии. По представлениям храма, все же недостаточно далеко. Чеарно сочувственно кивнула и призналась, что все же кое-что из его недавних рассчетов принимает, и получается очень неплохо. Наконец разговор перешел к проблеме, которая привела Хельму к ней в гости. – Еще раз. Тебе нужен человек, имеющий представление о школах и направлениях магии, о вальдоранском и иных видах колдовства, но чисто для того, чтобы быть в состоянии поддерживать разговор, если что. Причем он должен иметь возможность функционировать очень сильно вне этих рамок. Так? Хельма кивнула. Сама она и с ней техники гвардии привыкли работать с этими разновидностями магии, но если предположить, что она стала куда более активной в диапазонах, недоступных им? Иных объяснений нет, потому что сами предположения о таком массивном воздействии на дворец — это с храмом в непосредственной близости и с таким невероятным колдуном, как Констант, глупость несусветная. Чеарно встала и прошлась по кабинету. Вернувшись к столу, усевшись на край стула и подавшись вперед, она произнесла, напряженно глядя на Хельму: – Значит, не у меня одной такое ощущение. Что дело не в том, что мы чего-то не видим, а в том, что пока не знаем, куда смотреть. – Ну! – Есть два варианта. Один — брать знакомые матрицы и просто либо дробить узлы, а потом смотреть на них под микроскопом. Это вы можете сделать без меня, наверняка одной твоей служебной записки его высочеству хватит, чтобы зануды из академии выстроились в очередь. Потому что ордена из рук императора, то-се, а если что не так, виновата будешь ты. Хельма закатила глаза. – Угу, и к нам дойдут ошметки опытов, да еще перевернутые с ног на голову. Второй. Я под твое начало даю человека, который в магии натаскан так, как не всякий профессор. Матрицы на бумаге строит — закачаешься. При этом силовые линии не видит совершенно, в любую матрицу войдет и выйдет, и ничего ему не будет. Совершенно инертный. При этом же, Хельма, если модель матрицы создавать, скажем, при помощи очень низких вибраций воздуха или невидимого света, он их различает. Не спрашивай, как. Я просто знаю, что это работает. Вот он может различить, есть ли что дополнительное помимо видимых нам сетей. Хельма подняла брови. – Да ты его знаешь. Проверяла же его личное дело, когда он отправлялся с его высочеством в поездку. Хельма хмыкнула и кивнула. Чеарно наставила на нее палец: – Посмеешь даже думать о том, чтобы увести у меня Тиами, я на тебя всех генералов с адмиралами натравлю! Хельма подняла руки. – Ни в коем случае! Что бы я с ним делала! – Вот то-то же, – сурово сказала Чеарно и встала. Через десять минут адъютант ввел Вальтиса Тиами — как всегда неловкого и настороженного.