Враг коленопреклоненный-2

Поклон, которым Вальтгис Тиами приветствовал Хельму Брангон, должен был предназначаться человеку рангом куда выше. Не наследному принцу, но кому-нибудь из его советников, например. У нее округлились глаза, Хельма покосилась на Чеарно и поморщилась, потому что та не скрывала своего удовлетворения от созерцания ее неловкости. Очевидно, знала, как может воздействовать простодушное обращение Тиами на людей, и наслаждалась тем, что Хельма не может рявкнуть на него по ряду причин: не ее подчиненный, во-первых, а во-вторых, эта застенчивость Тиами, отрешенность и чрезмерное старание в соблюдении всяких социальных условий, которые он чтил невероятно, но никак не мог усвоить, могло одновременно умилять и бесить неимоверно. Полковник Чеарно знала это по себе — была удивлена, став свидетельницей тому, как во время одного из утомительно долгих совещаний почти все присутствовавшие были одного мнения, а Тиами едва ли не в одиночку уверен в другом и отстаивал его все с тем же простодушным выражением на лице, сохраняя ровность голоса, разве что жесты становились чуть более энергичными. Не один час он отказывался уступить — и выстоял ведь, переубедил всех, к счастью, оказавшись правым. Была и третья причина, но ее полковник Чеарно оставляла на десерт: когда они поставят Тиами в известность о новых обязанностях, объяснят, что ему делать или говорить не рекомендуется совсем, а что — категорически, когда отправят восвояси, она непременно поинтересуется и кое-чем, остававшимся секретом для не очень большого количества людей. А именно: так ли уверена полковник Брангон, что ей нужен именно этот специалист для этого задания, что она готова оказаться объектом очень пристального внимания, насмешек, а то и гнева его высочества наследного принца Эмирана Вальдора. Хельма Брангон следила за ней краем глаза, словно что-то такое подозревала. Сама Чеарно не могла отказать себе в удовольствии нет-нет, да и бросить в ее сторону многозначительный взгляд, даже несмотря на то, что обсуждение интересовало ее все больше. Не очень много времени прошло, прежде чем Брангон начала формулировать вопросы все более обтекаемо — из-за этого и речи ее начали наполняться паузами, а скорость разговора самую малость снизилась. Тиами хмурился, жалобно смотрел в сторону Чеарно, но тоже начал давать все менее конкретные ответы или, если делился предположениями, то старался придавать им по возможности неопределенную форму. Наконец полковники уточнили формальности, договорились, что к службе в новом качестве и под новым началом — все временно и только до достижения определенных результатов, и полковник Брангон не имеет права удерживать его от исполнения прямых обязанностей сверх необходимого! – Тиами приступает немедленно, а распоряжение о его перемещении будет подготовлено задним числом. Тиами отправили восвояси, сообщив, что завтрашний рабочий день он начнет во дворце, и Чеарно с удовлетворенной улыбкой открыла в одном из шкафов дверь. Справа в шкафу хранились бутылки с самыми разными напитками полегче и покрепче, и Чеарно выбрала на две трети осушенную с вальдерийской настойкой на сорока травах. – Я давно и непоправимо вовлечена в союз, – сообщила она заметно помрачневшей, подготовившейся к подлости Брангон, – но не могу не признаться, что если бы решила не избавиться даже от намека на некие отношения, а влипнуть еще в одни, так шелковые путы набросила бы именно на него. Очень, очень прелестный и нежный объект. Отличный материал для того, чтобы быть обожаемым пресыщенными особами. Она наполнила две рюмки и пододвинула одну Хельме. – Все еще, кстати? – лучезарно оскалилась она. Хельма закатила глаза и опустошила рюмку. – Будем надеяться, что этот… который «все еще», пронюхает об этом не раньше, чем этот твой прелестный и нежный объект хотя бы пару моделей сообразит, – пробормотала она, встала, одернула мундир, мрачно посмотрела на Чеарно и пробормотала: – Растерзает ведь. Или в какой Керреис сошлет. – Быть мухой на той стене… – мечтательно произнесла та. Хельма угрожающе откашлялась и пошла к двери. Теодора сидела на террасе с книгой. Дверь в ее спальню была прикрыта, фрейлины были заняты в гостиной — никто не желал проводить слишком много времени в саду, полном непривычно холодного воздуха. Теодору он умиротворял, успокаивал, окутывал каким-то волшебным настроением, словно она вернулась в детство, в редкие, дивные минуты, когда закончились уроки, еще не начались игры, и она была предоставлена себе. Можно было немного помечтать, насладиться тишиной и тем, что ничьи глаза не направлены на тебя. И лучше всего можно было спрятаться от чужих глаз в парке, благо климат в Ревадии — и бюджет, чего уж – не позволял роскошеств в духе вальдоранских. Теодора все еще не могла осознать мысль о том, на какой высоте они живут, а еще больше — что оказалось в ее распоряжении. Этот чудесный сад, удивительной красоты помещения и столько всего прочего — и что не приносило радости. Сад, впрочем, был рассчитан на иные температуры, и работники оставались встревоженными. Удивительным образом, воздух казался куда теплее, чем вчера. Зельда Леанон подошла к ней с пледом. Глядя поверх ее головы, она произнесла ровным голосом: – Плед, ваше величество, чтобы не замерзнуть. Теодора осмотрелась, чтобы убедиться, что на них не обращают внимания. Уверенной в этом быть нельзя, наверняка любой их разговор обсудят не один раз. Как здорово было бы, подумала она, чтобы никто не обращал внимания и тем более не слышал, как в тех странных и чудесных случаях, что и с Константом. По ее коже пробежал легкий и почти неприятный электрический разряд. – Помилуй, какое замерзнуть. Чудесная температура. Разве что жаль многие цветы, – ответила она и положила руку на колено ладонью вверх. Зельда опустилась перед ней на колено и начала укрывать ее ноги. Руки ее настойчиво возвращались к ладоням Теодоры и задерживались на них, взгляд искал ее взгляд. – Ты была очень расстроена вчера, – тихо заметила она, оставаясь в неудобной позе. Теодора осмотрелась еще раз: на них никто не смотрел. Более того, ей казалось, не иначе, но всё, что находилось на расстоянии сажени-двух, казалось подернутым дымкой. Ни лиц невозможно было различить, ни слов расслышать. – Это дурное слово, сердце мое, – ответила она на ревадийском наречии. – Не расстроена. Знаешь, я даже не уверена, что могу сердиться на него, он сам не знает, в чем причина его печали, что он вообще так уж хорошо понимает, что с ним происходит что-то неладное. И вокруг него. Зельда посмотрела на дверь, но то ли ее зрение подводило — что было совершенно невозможно, – то ли творилось что-то малопонятное, в конце концов, они в Вальдоране, в Высоком городе, в котором летают не только дирижабли, но и ящеры, и вообще весь город — это одна большая ода невозможному. Она бережно сжала руку Теодоры под пледом. Теодора слабо улыбнулась ей в ответ. В саду было холодно, Зельда пусть набросила куртку, но не потрудилась ее застегнуть, а под курткой была надета только рубашка. И ей было жарко, и руки Теодоры горячи. И взгляд Теодоры ласков, благодарен, и совершенно не хотелось говорить. Зельда опустила голову ей на колени и покачала ею. – Это было самое дурацкое согласие с твоей стороны, любовь моя, – призналась она. – Самое дурацкое. Ты могла остаться в Ревадии, княгиня приняла бы твое решение. – Ты не могла бы остаться рядом, – мягко возразила Теодора. – И ты все еще рядом. – Ты привязалась к нему, – с ревностью бросила Зельда. Теодора не ответила. Все было куда хуже, подозревала она. И, в чем она была уверена куда сильнее, Зельда знала это очень хорошо. Дело было даже не в том, что обе они понимали, какие именно требования предъявлялись к Теодоре: необязательно быть безупречной, достаточно казаться ею, старательно исполнять все обязанности, ни в коем случае не посягать на некоторые права, никакой вражды, и все время быть на стороне Константа. И наследник — лучше наследники, чтобы не повторить судьбу Константа, по сути обреченного на одиночество, пусть даже в окружении огромного количества людей. Помимо всего этого, Теодоре становилось очевидно, что обряд, через который она прошла чуть больше трех лет назад, содержал в себе не только то, что ей в свое время рассказывали представители Храма и даже кто-то из Вальдоров. Что-то такое Констант в нем изменил, и из-за этого что-то меняется и в ней. Теодора знала не слишком много о том, что именно делает магию Вальдорана особенной, но в одном убеждалась по причине многих замечаний, каких-то косвенных свидетельств, по большому счету самой истории Вальдоров и, как ни странно, Храма, что даже для него — огромной страны, удерживаемой как одно целое чуть ли не насильно, привыкшее жить магией и распоряжаться ею как самым естественным и неотъемлемым своим природным ресурсом — магия Вальдоров (Константа прежде всего, возможно, Эмирана, но в куда меньшей степени) представляла собой нечто особенное. Значило ли это, что как-то и она оказалась подвластна этой странной магии — от одной этой мысли Теодоре становилось жутко. При этом связь могла проявляться, а скорее всего, уже установилась и давала о себе знать хотя бы в том, что Теодора могла переживать чувства Константа как собственные. Возможно, это и было причиной ее непонятного самочувствия — не совсем дурного, но и полностью здоровой Теодора не могла себя назвать, ее неустойчивого настроения — временами с тоской, сжимавшей ее сердце, Теодора могла справиться с огромным трудом, и этих странных видений. То ли Теодора могла видеть что-то, кроме привычного мира, то ли она медленно сходила с ума. Во втором ее вполне могли попытаться убедить придворные, узнай они. Первое было Теодоре куда приятнее. Кроме того, она ведь только что хотела скрыть от других общество, в котором находится. Не оттого ли она видит все вокруг, словно сквозь пелену? Теодора наклонилась к Зельде и прижалась лбом к ее лбу. Та попыталась отшатнуться — не очень успешно и без чрезмерных усилий: в конце концов, если Теодоре вздумалось вести себя безрассудно, то отчего не поддаться и не подарить себе эту же отдушину. Так что Зельда чуть отстранилась, чтобы губами коснуться ее щеки. Она испуганно огляделась — и ничего. До них никому не было дела. Теодора спрятала лицо у нее на шее. – Коронованный Вальдор стоит не только во главе империи, но и вровень с храмом, – прошептала она. – Я так и не поняла, кто из них считает себя вправе управлять кем, подозреваю, что прежний Семирогий и нынешняя верховная очень не хотят утверждать свою силу открыто, но не против подчинить Константа. Едва ли он вообще думает об этом, Зельда. Хорошо, что его держат подальше от приятельства с высшими жрецами. Вот только подумай сама. Легенды скудны и туманны, на то они легенды, и из них никак не получается выстроить их иерархию, и сейчас как ни смотри, как ни пытайся узнать и увидеть, к кому ни обращайся, не может никто ничего пояснить. Рожденные тут не задумываются, для них это естественно: есть Вальдор, который, перед тем как взойти на престол, подвергается варварскому обряду, есть тот, кто его проводит через этот варварский обряд, этого никто не видит, кроме приближенных, но вся страна радуется. И потом что-то меняется или не меняется, но обряд состоялся, и поэтому все хорошо. Кто определяет, кто решает, кто становится во главе? Констант прошел через это, и я никогда не задумывалась, изменилось ли что-то в его и храма динамике. Он куда больше интересовался собственными возможностями, чем это вот, со своими учителями или на полигоне или где еще. А последнее время — Зельда, все время он проводил в этом проклятом храме. А знаешь, что самое страшное? Она отстранилась и положила руки Зельде на плечи. Заглянув в глаза, она призналась: – Меня тянет туда же. Зельда схватила ее за запястье и встревоженно заглянула в глаза. – Ты была там. Теодора криво усмехнулась и покачала головой. – Я не получила ни одного ответа на свои вопросы. И теперь у меня уже есть куча неотвеченных вопросов, и к ним добавляются новые. Сердце мое, ничто не сможет разорвать наш с Константом союз, но ничто не сможет заставить меня отказаться от тебя. У меня все меньше сил, я совершенно не понимаю, что происходит, но я совершенно не хочу терять тебя. Ты нужна мне, Зельда. Она смотрела на Зельду, невесело усмехаясь; в ее глазах, во всем лице читалась печаль, сомнения, терзавшие ее последнее время — Теодора не скрывала их, хотя не была уверена, как именно Зельда воспримет их. Ее опасения начали оправдываться: та пожала ей руки напоследок и встала, поклонилась и отступила. Теодора махнула ей и опустила голову, положила книгу на плед и перелистнула страницу. Немного посидев без движения, без мыслей, даже без эмоций — чувствуя себя опустошенной, Теодора вздохнула и посмотрела на сад. Вокруг нее все по-прежнему казалось расплывчатым, и, как она установила, не долетало ни одного звука. Она сложила руки и подперла ими подбородок, отгоняя от себя мысль о том, что по собственному легкомыслию попала в ловушку, которую сама же себе и установила. Что она там делала, когда создавалась эта вот пелена, – сильно желала? Хмыкнув, прикрыв глаза, Теодора сосредоточилась и пожелала, чтобы все вернулось в прежнее состояние, как несколькими минутами ранее. Она собралась с духом и открыла глаза: все было как прежде, видно четко и без помех. И до нее долетали звуки: кто-то засмеялся поодаль — чудесная беседка, в которой любила проводить время и Теодора. Садовники что-то живо обсуждали, доносились другие бытовые звуки, на которые она до этого не обращала внимания. Теодора оглянулась: дверь с террасы в ее комнату оставалась закрытой, и у окна никто не стоял. Она укуталась поплотнее и погрузилась в книгу, надеясь отвлечься — и развлечься. Магистр Уно вернулся домой раньше привычного. Нито возился у камина, и когда Уно окликнул его, вздрогнул и шлепнулся на задницу, глядя на него недоумевающе и с осуждением. – Это что это, вы не собираетесь ночевать на этой вашей работе? – недовольно спросил он. – Сегодня? Сделаю исключение, – ответил Уно, с любопытством рассматривая его. Нито поправил дрова, повесил щипцы, взял щетку. – Это же надо, исключение. Подумать только. Не происходит ничего, что ли? Или вы вообще решили, что лучше работается дома? Это же надо, когда надо, тогда вам и комнаты новые, и служебные всякие командировки, а когда вообще, то ничего? – брюзжал он, подметая пол рядом с камином. – Я начинаю подозревать, что ты собирался провести какую-то противозаконную встречу, а я тебе помешал, – хмыкнув, заметил Уно. – Это что это вы обо мне думаете?! – возмутился Нито и даже замахнулся на него щеткой, затем спохватился, недовольно осмотрел его, сгреб мусор и вытряхнул совок в камин. – Это же надо, столько лет работать, не щадя спины, а в ответ получить вот такое. – Думаю, ага, – безмятежно согласился Уно и прошелся по гостиной. Он осматривал мебель, полки с книгами, стол, за которым работал он, а иногда и Нито раскладывал свои бумаги. Поправил зачем-то ковер на полу, изучил картины на стенах, встал в дверном проеме и осмотрел комнату еще раз. Нито следил за ним со все возрастающим беспокойством. – Хозяин, я пока еще не брался за генеральную уборку, но вы не думайте, я как раз обеспечил все необходимое и примусь, непременно примусь, – бормотал он. – Если нужно будет, найми кого в помощники, – рассеянно предложил Уно. – Не бери в голову. Подготовь мне лучше куртку и брюки получше. Нито долго стоял, обдумывая слова, затем упер руки в бока. – Что вам подготовить? – негодующе спросил он. – Или мне нанять расторопного и покладистого камердинера? – вежливо уточнил Уно. – Это, значит, вы гостей ждете, а я ни слухом ни духом? – Нет, – коротко ответил Уно и пошел наверх. Нито вслед за ним. Он негодовал, возмущался, ругался, требовал, чтобы тот объяснил куда именно собирается, чтобы лучшим образом подготовить одежду, но ответом ему было молчание. Уно скрылся в ванной комнате, а растерянный и расстроенный Нито отправился в гардеробную комнату, чтобы подготовить костюм. – Ужин вам не надо готовить? – страдальческим, дрожащим голосом говорил Нито. – Это что же, даже позже? Уно молча одевался, совершенно не обращая внимание на старика. Тот, отчаявшись, решил воззвать к самым нежным чувствам: – Но это, хозяин, а если его милость прийти решит? – Кто? – рассеянно бросил Уно, застегивая сорочку. На лице Нито отразилось искреннее, страстное негодование. Вслух возмущаться он не осмелился, только затоптался у двери. – Ну вот если светлейший жрец Семи Небес, его милость господин Дедрик придет? Что мне тогда говорить? – настаивал он, и в его голосе все сильнее слышалось осуждение. – Захочет — подождет. Нет — ну наверняка в его казармах найдет, чем заняться. Уно повернулся к нему спиной. Нито злобно оглядел ее и пошаркал прочь, стараясь производить при этом как можно больше шума. Уно продолжил одеваться, совершенно не обращая внимания на его настроение. Внизу лестницы Нито прислушался к звукам на втором этаже и нахмурился. Затем он неожиданно резво посеменил к сумке Уно — она стояла в гостиной на кресле. Сумка была набита бумагами — сшитыми в отдельные тетради, спрятанными в папки, письмами и совсем небольшими конвертами, больше походившими на любовные записки, чем на какие-то служебные дела. Их Нито трогать не осмелился: велик был страх перед тем, чем занимается хозяин на работе, да и магия — в ней он мало что понимал, но очень хорошо усвоил, что Уно в ней как раз разбирается очень и очень хорошо. Но что расстроило его окончательно — в сумке Уно не постыдился принести домой красиво упакованную коробку конфет и еще какой-то подарок. Никогда ничем таким они с Дедриком не обменивались. Ладно, это было глупо: у них обоих жизнь проходила на службе, и если один был относительно свободен во внеслужебное время, то второй перемещался между храмом, какими-то полигонами вне его и казармами все в том же храме, где тут не то что думать о подарках — просто вспоминать, что среди нормальных людей положено совершать такие приятные мелочи. Иными словами, что-то этакое должно было совершиться в жизни Уно, что он счел необходимым не одним даже подарком озаботиться, а целыми двумя. Нито закрыл сумку, сделал пальцами два движения, призванные отвратить внимание врага Семи Небес от него и хозяина, осуждающе потряс головой и поплелся в свою комнату. Почти выйдя из гостиной, он все же остановился, посмотрел внимательно, прикидывая, все ли он оставил неизменным: Уно мог заметить и остаться очень недовольным. Уно вернулся в гостиную, посмотрел на часы, кивнул: времени у него еще немного оставалось. Он достал из сумки записную книжку, пролистал ее, нашел список вопросов, еще раз прочитал их, удовлетворенно кивнул головой и осмотрелся. – Нито, я ухожу! – крикнул он. Тот вышел — не спеша, понурив голову, трагически волоча за собой ногу, сгорбившись, но, как и подобает примерному слуге, неся перед собой плащ. – Я начинаю думать, что я не только прервал некое чудесное занятие, которому ты себя посвятил, но и нарушил твои планы за вечер, – подняв брови, заметил Уно. Нито зыркнул на него и поднял плащ. – Вполне может быть, что я задержусь, – предупредил Уно, обдумывающий что-то свое, и вдел руки в рукава плаща. Нито негодующе фыркнул. Уно застегнул плащ и взял сумку. На дурное настроение Нито он решил не обращать внимание — не в первый раз. Дверь за Уно закрылась. От ворот отъехала повозка. Нито сел на кресло и тяжело вздохнул. Дедрик, конечно, был тем еще чирьем на заднице, но за столько времени он стал своим чирьем на своей заднице. Отправлять какую угодно записку ему Нито не осмеливался, да и что он написал бы? Тем более если у Уно все так серьезно, что он даже гостиную переобустраивать собрался, чтобы угодить новому таинственному сердечному интересу, то что может сделать Нито? Да и Дедрик едва ли попытается делать хоть что-нибудь, едва ли у них в храме с одобрением смотрят на подозрительно длительные связи с посторонними. Нито обошел гостиную, поправляя вещи, и побрел на кухню, чтобы сделать себе успокаивающий настой. Из-за тяжелых мыслей нога разнылась сильнее обычного, и состояние у него было странное: вроде устал за день, каким бы коротким он ни был, а знал наверняка, что сон не придет, как ни призывай его. Уно остановился перед кондитерской лавкой, купил пирожных и отправился дальше. Собственно, он был категорически не уверен, что любой из его подарков пригодится – пусть знал человека, пригласившего его в гости, относительно неплохо, но исключительно по служебной необходимости; с другой стороны, любым из подарков готов был воспользоваться сам потом один или на пару с Дедриком. Дом, в котором жила полковник Хельма Брангон с супругом, выглядел примерно так же, как и три дюжины других домов на этой улице. Как собственный дом Уно, собственно. Неплохой квартал, неплохие строители, неплохие материалы. Средний уровень для седьмого круга, где-нибудь на четвертом это считалось бы отличным жилищем, тут — ничего примечательного. Уно расплатился с извозчиком и дотронулся до кнопки. Калитка открылась почти сразу, и пока он шел к дому, открылась и входная дверь. Полковник Брангон встречала его собственной персоной, а в прихожей стоял ее супруг. Она была одета в костюм, подозрительно похожий по крою и совсем немного отличавшийся материалами от тех, которые обитали в гардеробе Уно, и на ее супруге тоже было нечто похожее, правда на нем сюртук больше напоминал домашнюю куртку, и уютный вязаный жилет только усиливал это впечатление. Мэтр Ашберн держал в руке бокал с вином; он взял у Уно плащ и предложил домашние сапоги. Брангон протянула ему затем коробки с конфетами и пирожными, и мэтр Ашберн одобрительно кивнул. Уно сделал несколько стандартных комплиментов дому, и Брангон ответила, что восхищаться следует исключительно справностью Ульрика. Это был неплохой, дружелюбный ужин. Они втроем охотно говорили обо всем; мэтр Ашберн — о новом поколении дирижаблей, Хельма — самую малость о дворцовых сплетнях и разработках Академии, в равной степени достававшихся прокуратуре вообще и инквизиции в частности; Уно делился новыми достижениями школ, близких Храму, до которых Хельме едва удалось бы добраться по собственной субординации. Все в принципе шло по правилам: беседа за основным блюдом углубилась в перетасовки штата Генштаба, за десертом — натянутым отношениям мэтрессы Балори и нескольких секретарей из МИД. «Удивительно, что мэтр Керниан держится от этой склоки подальше», – не могла не заметить Хельма. «Удивительно, что мэтресса Балори все еще не ограничивает их пропуска», – согласился Уно. «Чтобы признать свое поражение?» – флегматично произнес Ашберн и потянулся за конфетой. Библиотека в доме Ашбернов-Брангонов представляла собой нечто монументальное. Уно поднял голову вверх и блаженно вздохнул. – Я готов провести здесь остаток своей жизни, – торжественно признал он. Ашберн похлопал его по плечу: – Именно для этого мы ее и обустраиваем. Когда-нибудь мы оба все же дойдем до такого момента, когда согласимся с тем, что пенсия подходит нам немного больше, чем служба. Он пошел к креслу, которое явно облюбовал давным давно, но по пути чмокнул Хельму в щеку. Она пожала плечами и улыбнулась. – Отчего бы нет, когда-нибудь, Ульрик, – согласно подтвердила она. Выбирая напитки для себя, мэтра Ашберна и Уно, Хельма огульно пояснила, отчего отважилась на такой малообъяснимый поступок — пригласить в гости человека, с которым поддерживает в лучшем случае приятельские отношения. Попутно она сообщила, что Ульрику точно также любопытна тема их предстоящего разговора и поэтому он настоял на том, чтобы присутствовать и участвовать. – Если вы не против, мэтр Уно, – произнесла Брангон, ставя перед Уно бокал с напитком. – Подозреваю, что профиль службы мэтра Ашберна может обеспечить нам крайне интересный подход, – ответил тот, поднимая бокал и улыбаясь ему. – Опосредованно, дражайший коллега, – добродушно признался Ашберн. – Едва изменения в магическом поле вокруг Высокого города, влекущие за собой метеорологические феномены, будут вам интересны. – А они есть? – тут же спросил Уно, настораживаясь. Ашберн пожал плечами: – Разумеется. Брангон тяжело вздохнула: Ашберн начал лекцию, которая, если судить по выражению ее лица, могла продлиться не один час, – и села рядом. Ашберн же рассказывал. Простейшие наблюдения, которые тот же Уно мог подтвердить из собственного опыта, были влекомы очень характерными изменениями в структуре магической сети. Иногда он обращался к Уно — задавал ему вопросы, призванные скорее проверить степень его внимания, чем глубину погруженности в тему — и продолжал «лекцию», постепенно увлекаясь, углубляясь, начиная говорить сложным академическим языком. Хельма Брангон, очевидно неоднократно слышавшая это, время от времени кивала; она устроилась удобнее, положила ногу на банкетку и пригубливала настойку. Пока она не спешила вмешиваться или как-то корректировать течение беседы, хотя Уно был уверен, что именно она решила, что некую тему следует обсудить именно с ним; он даже подозревал, о чем именно пойдет речь, после того как они втроем обсудят нечто, так или иначе, напрямую или опосредованно затрагивающее их непосредственные обязанности. И все же было очень любопытно, как именно наблюдения, беспокоившие Уно в том числе, влиявшие и на то, как именно ему приходилось справляться со своими обязанностями, оценивались человеком из совершенно другой области. Учитывая, что Ашберна интересовала прежде всего погода и, значительно шире, климат, говорить он предпочитал именно о нем. Высокий город, очевидно, был невероятным, сверхъестественно сложным сооружением, уже на момент задумки превосходившим все возможные достижения науки как физической, так и магической. Потом, когда его начинали возводить, вовлеченные в его сооружение люди чего только не придумывали; со временем строительство усложнялось, как и внутренняя архитектура. Но не только это – чтобы жить на огромных кругах примерно с тем же комфортом, что и на горизонте, то есть на обычной, привычной поверхности, требовалось создавать погоду на них. Воссоздавать, хотя и это определение не очень точно характеризовало, что именно приходилось делать: на кругах, что на самом их краю, выходящем на слои воздуха, в которых властвовали очень низкие температуры, мощные воздушные потоки — ураганные ветры, грозы и что угодно помимо них, что ближе к подъемным шахтам, специалисты самых разных профессий следили за тем, чтобы погода примерно соответствовала той, что и в Вальдери: летом теплее, зимой холоднее, но не так, что за пределами круга. Осадки тоже были желательны, и для них чего только ни придумывали, чтобы облака из-за пределов Высокого города перемещались вглубь круга и в нем уже разрождались дождем. Очень важно было также, чтобы в разумных пределах вокруг Высокого города погода тоже не была стихийной: все же к нему постоянно причаливало огромное количество дирижаблей самого разного предназначения, между кругами сновали курьеры (кто на одноместных летательных аппаратах, кто на ящерах), и на самих краях были оборудованы смотровые площадки, на которых можно было приятно проводить время, в том числе за обедом, например. Поэтому погодникам было чем заняться — гражданским и военным. Понятным образом если исключить из профессии все немагическое, погоду оказывалось невозможно контролировать; но когда в дело вступала магия, такие дерзкие задумки осуществлялись куда проще. Разумеется, речь шла не о том, что один-единственный человек мог придумать нечто этакое, способное влиять на погоду на таком огромном расстоянии. Это была огромная структура, сложная до такой степени, что попытка постичь ее хотя бы в упрощенном виде занимала не один год. Мэтр Ашберн мог говорить об отдельных участках этой структуры в деталях и о ней в самых общих терминах; он имел отличное представление о том, как именно она сейчас развивается и какие стратегические цели ставятся перед ними. Обзор был очень неплох, для Уно познавателен, и чем больше Ашберн говорил, тем яснее Уно понимал, куда именно тот ведет. Магия-то, применяющаяся для управления всей этой структуры, была та же, что и доступная ему, к примеру. Уно даже отставил стакан и достал блокнот, чтобы делать пометки. Брангон следила за ним очень внимательно, но молчала. Ашберн продолжал: для управления всеми этими стихиями в Высоком городе создано немало станций. Они могут быть незаметны непосвященному человеку — и да, финансирование оставляет желать лучшего; разумеется, они относятся к соответствующему армейскому управлению, даром что служат гражданскому населению в том числе: понятное ведь дело, именно таким образом им обеспечивается необходимая защита, потому что в их ведении находится критически важная для обеспечения жизнедеятельности структура. Представить только: на седьмом круге, на котором они сейчас находятся, если вычеркнуть из матрицы защиту от критически низких температур, то в считанные часы их улица остынет до шестидесяти-семидесяти градусов ниже нуля; если вспомнить о том, что дома утеплены, но подготовлены к температурам, никогда не снижающимся значительно ниже нуля — два-три градуса, в отдельных случаях десять, но и то во внешних районах, то несложно представить себе, как быстро вымерзнет весь Высокий город. А для того, чтобы вот эта климатическая матрица существовала и исполняла свои функции, необходима магия. Вот та, которая распространяется по всему миру, не только Вальдорану, посредством силовых линий. Да, регулярно случается нечто этакое: года три назад, например, сеть этих самых линий изменилась очень сильно — как раз в течение нескольких месяцев после коронации Константа. Служба Ашберна готовилась к ней; она очень сильно ошиблась в прогнозах — в том, как именно будут проходить изменения, их интенсивности и векторах, и одно время им даже приходилось работать в чрезвычайных условиях (где-то три четверти года спустя), но ничего критического не случилось, непосвященная публика даже не заметила ничего. Изредка Ашберн и Брангон обменивались взглядами. Он словно спрашивал: пока еще я не заступил за черту? Уно очень хорошо понимал эти взгляды. Они могли быть супругами, сколь угодно близкими людьми, но тайны одного ведомства не приравнивались по умолчанию к тайнам другого. И даже если Брангон в силу своего положения и объектов — людей и зданий, за чью охрану отвечает лично — имела допуск, превышающий представление Уно, это не значило, что некие детали, которые Ашберн, увлеченный рассказом, мог сообщить, входили в круг ее компетенций и тем более предназначались для ушей Уно. Сам-то он про себя только хмыкал: сфера его полномочий была почти безгранична. В любом случае, монолог Ашберна увлек его. Заставил задуматься. Озадачил. Более того, когда Ашберн взял паузу, чтобы выпить настойку, обменяться с Брангон парой фраз, сам Уно пересматривал свои заметки и сделал пару новых. Он что-то такое мог наблюдать, и слова Ашберна подтверждали его наблюдения. Более того, смысла эти изменения приобретали все больше. Для сравнения было бы неплохо оказаться на горизонте, особенно в тени Высокого города — по идее, погода должна была корректироваться и в ней, чтобы сохранить ее пригодность для обитания, и если Ашберн был прав, то изменения должны были происходить и в ней. Ашберн просиял, когда Уно задал ему этот вопрос. Он был горд, словно его любимый ученик ответил на экзамене не просто отлично, а сверх того. Он подтвердил: изменения происходили и там, и замеры всех этих изменений анализируются очень давно. Точнее: его служба в принципе собирает все данные, но целенаправленный анализ именно этих изменений ведется не так давно. – Подозреваю, что сам их объем и долгосрочность позволяют вам проследить эти изменения достаточно давно, – предположил Уно. – Нет, что вы. Именно этот вектор изменений установлен где-то в последние четыре месяца. Я бы расширил скобки, но мы оказываемся в сфере борьбы мнений и авторитетов, а не достоверно устанавливаемых фактов, – с готовностью ответил Ашберн. – Позвольте спросить, мэтр Ашберн, вы говорили и о проявлениях изменений силовой сети в период, следовавший за коронацией. – Уно посмотрел на Брангон, совершенно не желая проверить, как она отреагирует на этот вопрос, скорее чтобы убедиться, что они могут открыто говорить об этом. Та едва заметно кивнула: все в порядке, мол, нет нужды прибегать к эвфемизмам. – Вы уже сравнивали эти периоды? Насколько отличается динамика тогда и сейчас? – Отличается, – сразу же ответил Ашберн. – Качественно и количественно, даже если мы допускаем предположение о равнозначности изменений, просто отказываемся от модальности. Иными словами, после того как Констант короновался, начались некие изменения и в тонком мире — сети силовых линий, иначе говоря. Эта сеть очень долгое время была нестабильной, и можно принимать за данность объяснение Храма, гипотезу о некоем тайном источнике Вальдоров или просто исследовать доступное для понимания и измерения, но качественно она изменилась, хотя мощь силовых линий изменилась незначительно. Сейчас же нельзя говорить о том, что сеть подвергается обратному процессу, то есть меняется ее архитектура, но иначе. И — она ослабела куда более значительно, чем допускали расчеты. Уно посмотрел на Брангон. Она отвела глаза. Немного обдумав, что он может говорить дальше, а чего лучше не касаться при Ашберне, Уно сказал: – В свое время, не так много времени назад из-за событий, связанных как раз с этими изменениями сети, мы… хм, ладно, при нашем участии была создана дополнительная структура, призванная отслеживать преступления определенного типа. Впрочем, она оказалась весьма полезной и для установления преступлений против короны и императора, особенно хороша она на горизонте в определенных провинциях, отличающихся неспокойными настроениями, обращенными против определенных лиц. Полковник, вы обращаетесь к ней время от времени, не так ли? Брангон усмехнулась и кивнула. То удивительное время, когда невозможно было определиться, чего следует бояться больше: за Константа или самого Константа. Когда в один прекрасный момент угроза его жизни была почти физически ощутима, а сам он, разумеется, просто не смог удержаться и сунуть свой любопытный нос в самое пекло. Тогда случались недели, когда Брангон требовала ежечасного обновления сводок, создаваемых на основании как раз этой сети. Сейчас она ограничивалась ежедневными, но отчего-то внутри крепло убеждение, что случится нечто грандиозное и снова придется посылать курьеров за обновленными данными каждый час. – В последнее время, – продолжил Уно, – нам приходится проводить неожиданно много времени за перенастройкой этой системы и консультировать людей, занимающихся этим в удаленных районах. Как раз то, о чем вы говорите, мэтр Ашберн. Качественное изменение, никоим образом не соотносящееся с определенными предыдущими событиями. – То есть вы считаете, что источник этих изменений тогда и сейчас — разный? Уно вздохнул и отложил блокнот. Немного подумав, он потянулся за стаканом. Брангон подалась вперед, чтобы встать, но Ашберн погладил ее по спине, сжал руку и поднялся. Он предложил Уно напитков, сообщил, что принесет закуски, и вышел. – У нас было не очень много возможностей тогда общаться вне служебных рамок, магистр, – задумчиво призналась Брангон. – В свое время, когда я не то чтобы боялась… скорее готовилась к тому, что Артрир проберется во дворец. Тогда ни у вас, ни у меня не было ни возможности, ни времени для этого. Не то чтобы я жалею, мне и своей головной боли хватало. Удивительным образом Ульрик пришел к схожим выводам совершенно независимо от вас. Не исключаю, что и сейчас у него в голове брезжит что-то такое. Этакое. Я боюсь, – хмыкнув и покачав головой, призналась она с усмешкой, – даже упоминать при нем эту фамилию, боюсь, если ему предоставится хотя бы малейшая возможность, он ухватится за нее обеими руками, зубами и небеса знают чем еще. И продаст полдома за возможность хотя бы трое суток провести с ним. – Это могло бы оказаться фантастически интересное время, полковник, – не без сожаления признался Уно. – Но я буду осторожен. – Я не очень… – Брангон замолчала. Через пару секунд вошел Ашберн, неся поднос с несколькими вазочками, и принялся хлопотать, заваривая чай. Он избавился от сюртука, остался в вязаном жилете, но набросил наверх домашний пиджак. Брангон потянулась и поправила ему воротник, Ашберн посмотрел на нее через плечо и подмигнул. Разговор возобновился. Уно и Ашберн с увлечением обсуждали методики, которыми пользовались для определения эффективности сети, ее топографии, проводили расчеты, сравнивали результаты наблюдений тогда и сейчас; Ашберн охотно делился аналитикой, которой они пользовались в своем ведомстве, и понятливо улыбался, когда Уно предлагал ему собственную, но делал это куда более осторожно, старательно подбирая слова и иногда прерываясь, чтобы прикинуть: можно говорить или нет, как формулировать. Некоторые вопросы Ашберна нравились ему бесконечно, потому что отвечать на них приходилось совершенно не так, как он привык. Иные — раздражали, потому что Уно не только не знал ответа, но и не представлял, как именно подходить к нему. На самый главный вопрос — связано ли это с изменениями в магии Вальдоров — он ответить не мог. – Можно подумать, она изменилась, – пробормотала Брангон. Уно перевернул блокнот исписанным вниз и посмотрел на нее. – Для этого нам мало заявлений самих Вальдоров, полковник, – заметил он. – Наверное, мало и наблюдений за тем, как они действуют в лабораторных условиях. Вообще было бы исключительно здорово столкнуть их с теми, кто не просто привык обращаться с магией, но и работает именно со схожим ее вариантом. – Я представляю, как мэтр Мондалар упрашивает его высочество, к примеру, провести пару поединков с кем-нибудь из вашей когорты, – криво усмехнулась Брангон. – Я не имел в виду инквизицию, полковник, – покачал головой Уно. Она закатила глаза и осуждающе посмотрела на него. Он снова покачал головой. Она подняла брови. – Храм, – коротко сообщил Уно и улыбнулся. – Очень интересно, – пробормотал Ашберн. – Считаете, что модальность магии отличается в зависимости от агента до такой степени, что речь даже не о школах, а о ветках? Уно поморщился и пожал плечами. – Считаю, что подозрения о том, что Храм и Вальдоры обращаются с магией иначе, чем любой из нас, обоснованы. В том смысле иначе, что у них есть посвящение, особые качества, позволяющие использовать ее напрямую и не бояться последствий. Никому из простых смертных такое не под силу, мы нуждаемся в многих фильтрах и преобразователях. – В таком случае, что именно легло в основу такого непонятного изменения в магии сейчас? – спросил Ашберн. – Насколько я могу судить, в Храме не произошло никаких судьбоносных изменений. Собственно, смена высших жрецов прошла достаточно безболезненно, мы, по крайней мере, не заметили никаких изменений. Коронация… – он посмотрел на Брангон, мрачно смотревшую в потолок, – имела этот эффект, но несколько смещенный во времени. А сейчас? – Я пытался найти какие-нибудь обряды или обычаи в истории Вальдоров или Храма. Все вертится вокруг рождения, совершеннолетия, коронации, смерти. Причем даже источники храма не приводят ничего особенного, их циклы молитв, к примеру, никаким образом не указывают на это. Брангон хмыкнула. Уно усмехнулся: – Нет, подозрительные события тоже не происходят, я занимаюсь такими скучными делами, что… Она закатила глаза — ей об этом можно было только мечтать. – Подозреваю, что мимо нас ничего не просачивается, – добавил Уно. – Иными словами, следует внимательнее присмотреться к храму, считаете, магистр? – уточнил Ашберн. – Иными словами, светлейший друг, скорее всего объяснение можно найти в нем. Возможно также, что некие изменения происходят в семье императора, но в этом случае я последний источник информации. Ашберн посмотрел на Брангон — та нахмурилась, затем покачала головой и пожала плечами. – Я думаю, у меня получится запросить у них информацию, – медленно произнес Ашберн и погладил Брангон по руке. – Мы сотрудничаем время от времени. Не скажу, что храм так уж дружелюбен, но они, кажется, пытаются учиться дружелюбию. Тем более они в некотором роде зависят от нашей службы, то есть ориентируются и на наши данные. Их архитектура едва ли выдержит долго, если погодные изменения станут постоянными. Я попробую. Благодарю вас за очень содержательную беседу, мэтр Уно, а сейчас, если позволите, я отправлюсь отдыхать. Завтра наши дети собираются привезти к нам в гости внуков. Хельма удачно затеяла какой-то эксперимент на службе, так что я остаюсь держать оборону. Брангон кисло посмотрела на него и отвернулась. Ашберн погладил ее по щеке. – Следует отдыхать. Они… утомительны. Как только могут быть утомительны дети, – с притворным страданием признался Ашберн. – Доброй ночи, мэтр Уно. – Эксперимент? – полюбопытствовал Уно у Брангон, после того как высказал свое глубочайшее сочувствие в связи с предстоящим визитом маленьких неугомонных чудовищ, пожелал терпения в общении со внуками и простился с ее супругом. Брангон встала, чтобы пройтись по библиотеке и вернуться с бутылкой настойки. – Так, одна идея, – отмахнулась она, наливая немного себе и Уно. – В семье Вальдоров не происходит ничего, тут вы правы. Я бы списала на… – Она отпила немного и посмотрела на Уно, а затем начала загибать пальцы. – Болезнь — нет. Брак — тогда ничего не было, сейчас тем более. Если и следовало чего-то такого ожидать, то после обручения, тем более из храма долетали слушки, что сценарий был утвержден один, но с какого-то момента все шло совсем не так, как планировали жрецы, а по какой-то странной силе, которая вроде исходила как раз от Константа. Беременность — нет. Хотя об этом говорят все и регулярно, по понятным причинам ждут с нетерпением, но нет. Я пожалуй теперь, после всех этих событий буду ждать очередных изменений в этих самых структурах, когда станет известно о наследнике, и кто знает, что именно будет. Насчет храма я положусь на Ульрика. Мы не очень подробно и откровенно говорим о нашей службе, сами понимаете. Он подписывал соглашение о неразглашении, я подписывала свое, и простой здравый смысл вопит о том, чтобы не обсуждать больше сугубо необходимого, но кое-что все же невозможно не обсуждать. Им удалось, например, добиться оборудования пары наблюдательных участков чуть ли не вровень с Хрустальной башней. Наблюдают за всем жрецы, разумеется, но результаты доставляются практически в неизменном виде. Из них, магистр, человеку наблюдательному можно сделать очень далеко идущие выводы о вещах, не связанных с погодой напрямую, и он их делает. – Брангон пожала плечами и указала ему глазами на стакан, к которому Уно не прикоснулся, внимательно слушая ее. Он виновато улыбнулся и отпил. Она продолжила: – В храме и вокруг него не происходит ничего необычного, никаких указаний на какие-то выдающиеся, необычные изменения. Наверняка он и дальше будет следить за этим, но особых надежд возлагать не стоит. Так что все снова и снова возвращается к одному человеку. Вокруг него изменения могут объяснить хоть что-то. Уно отставил стакан и потянулся к вазочке с орешками. – Была ли у вас возможность прямо или косвенно наблюдать за тем, что происходит с его способностями? – спросил он, сосредоточенно глядя на орешек, а затем отправляя его в рот. – Очень опосредованно, магистр. В свое время, когда он брал уроки у человека, понимающего меру и силу дара, он относился к ним с увлечением. Сейчас — нет. Очень общие уроки, необходимые для управления государством, тренировки, из которых магические составляют ничтожную долю. Интерес к знаниям у него велик, но так было всегда, он куда охотнее проводил время за книгами, чем за общением. – А что именно его интересует? Вы ведь не упустили возможности получить в свое распоряжение список книг, к примеру? Хельма усмехнулась и отвернулась. Немного подумав, она подтянула к себе папку, лежавшую нетронутой на нижнем уровне столика, и из него достала несколько листов бумаги. – Я не показывала их Ульрику, – предупредила она. Уно посмотрел на нее и медленно кивнул. Брангон отвела глаза. Это решение было объяснимо и ожидаемо ровно настолько, насколько сама Брангон могла расценивать его маленьким, но недвусмысленным предательством по отношению к супругу. С другой стороны, ее беспокойство из-за непонятных изменений относилось к тем уровням безопасности, к которым Ульрик Ашберн не имел никакого отношения. При этом она решила поделиться списком литературы, которую поглощал в последнее время Констант, с Уно — а не Ашберном. Это можно было расценивать как определенную степень доверия. Или желание подвергнуть его тому же риску, что и ее саму. Или — нарушение внутреннего регламента. Или — признание, что она оценивает ситуацию как очень опасную. Или — что угодно еще. – Я подал прошение разрешить мне встречу с Артриром, полковник, – пробежав список глазами, произнес Уно. Он спрятал его в сумку и только тогда поднял глаза. – Едва ли что-то из этих книг будет секретом для него. – Вы остерегаетесь предположить хотя бы что-то? – Я остерегаюсь оказаться правым в том, что Константа не оставляет мысль о том же, за чем мы охотились в свое время не без вашего участия, полковник. Это едва ли не первое, что приходит в голову. Это имеет смысл. Изо всех личностей или общностей на планете две в первую очередь следует вспоминать, когда речь заходит о… – Уно вздохнул. – Даже не знаю. Перемещение между мирами — это невероятно, но пока я не вижу оснований для такого предположения. – Магия ослабевает! – воскликнула Брангон. Уно покачал головой. – На первый взгляд. И только тогда. Слабее становится общий ее уровень, причем я не смог установить ни одного искажения в общем фоне Вальдорана. Сама структура сети не меняется. Из-за этих изменений ряд нитей становится почти невидимым, причем тут я не могу установить какой-то последовательности, они вскоре восстанавливаются. Но таких ярких провалов или вспышек, как в свое время, нет. Какая-то другая у этого причина. Кстати во дворце как обстоят с этим дела? – Если верить моим амулетам, однородно слабее. Если верить другим моим амулетам, сильнее, почти до уничтожения этих амулетов. – Есть разница между амулетами? Брангон долго молчала, похлопывая руками по подлокотнику кресла, глядя на него. Наконец она подтвердила: – Есть. – Связан ли с этим эксперимент, который упомянул мэтр Ашберн? – Отчасти. Уно поднял брови, таким образом демонстрируя заинтересованность. – Это всего лишь попытка хоть как-то утвердить контроль за ситуацией, мэтр Уно. Я не возлагаю особых надежд, но и беспомощно смотреть за тем, как защита дворца ослабевает, я тоже не могу. Она объяснила, что именно ей пришло в голову и как она собирается использовать странные способности Вальтгиса Тиами, если, разумеется, его отсутствие способностей можно расценивать как таковые. Уно, выслушав ее, присвистнул и начал делать пометки, затем предложил ей несколько возможностей и пообещал рассчитать модель со своими коллегами. – Либо сверхчувствительную, либо наоборот реагирующую не на сами линии, а на изменения, вызываемые ими. Очень интересно. Очень… – говорил он. Брангон пожелала ему удачи с прошением о встрече с Артриром. Она рассчитывала оказаться в числе тех, кому он расскажет о ней, и Уно пообещал ей это. Странным было ощущение после этого вечера. Уно был удовлетворен: возможность посмотреть на положение с необычной стороны, получить подтверждение, проверить несколько собственных гипотез — что может быть лучше. С другой, ему казалось, что Брангон, даже если не слишком отчетливо понимает, что именно происходит: это требовало экспертных знаний, необходимости обращать внимание на мелочи, быть предельно точным в определениях и желание не соблюдать привычную логику, а иногда отказываться от нее или применять противоположные логические правила, – все же может знать ответ. Или знать людей, которые могут этот ответ дать, что, по большому счету, значило то же. А на улице было не холоднее привычного. Уно выбрался из повозки, постоял немного перед воротами, посмотрел, как она скрылась за поворотом, и огляделся. Закрыв глаза, он прислушался к силовым нитям — ничего необычного, обычное желание убедиться, что его способности все так же при нем. И — они были привычно, желанно ярки и послушны. Поговорить бы с высшим жрецом, тихо помечтал Уно, так же открыто, как только что с Брангон, – и сам же попенял себе за такое странное желание: наверняка Дедрик прознает, и Небеса знают, что он подумает. Уно поежился и пошел домой. Нито спал. Или сердился. Или что угодно еще. По крайней мере, встречать Уно он не вышел и вообще не подал никаких признаков жизни. Уно показалось, что Дедрик заглянул — но увы, дом наполняла тишина, и спальня была пуста и едва нагрета. Уно разжег огонь и достал свои заметки, но вместо того, чтобы перечитать их, сел на пол и начал просто смотреть на огонь.