Враг коленопреклоненный-2

Работа над крупными магическими матрицами мало напоминала сложные хореографические действия, каковые разыгрывали актеры крупных театров, или выразительные иллюстрации в книгах, даже не пытавшихся притворяться историческими. Это была утомительная, кропотливая работа: чертишь, рассчитываешь, снова чертишь, снова рассчитываешь, создаешь модель, проверяешь ее на прочность, при необходимости тестируешь и то, как хорошо комбинируется она с заранее подготовленными элементами, и только после многих этапов подготовки ты наполняешь ее силой. Последний этап даже после многочасовых тренировок и у очень опытных колдунов все равно содержал в себе элемент непознанного, иррационального, непостижимого — собственно магии. Матрицы как правило получались такими, как и задумывалось, но всегда оставался этот элемент загадочного: так ли, настолько ли, только ли, – и много других вопросов могли остаться без ответа. С другой стороны, в сложных, многосоставных матрицах ожидаемо появлялся элемент предсказуемости: много мелких узлов исполняли крошечные функции, и из них уже создавалось нечто новое. При этом любая матрица словно запечатлевала в себе частицу человека, создававшего ее и «оживлявшего». Наметанный глаз, к примеру, без труда определял автора — архитектора — или инициатора силовых линий, или конструктора, составлявшего элементы. Каждый колдун, каким бы талантливым ни был, вынужденно искал собственный подход к магии. Особенно важным это становилось в течение последних четырех-пяти поколений, когда ее начинали применять для таких тонких и точных творений, что никакой часовщик не мог сравниться. Все эти дирижабли, охранные конструкты, самодвижущиеся повозки — все эти охранные матрицы, не существовавшие отдельно от предметов, а как бы вживлявшиеся в них, объединявшиеся с ними в нечто совершенно новое. Например, во дворце стены. Структура матриц была известна охране, существовали не просто роты гвардейцев, занимавшиеся почти исключительно ими, а еще и внутри их династии. В обычное время такое положение устраивало всех, а прежде всего полковника Брангон по причине замечательной предсказуемости и устойчивости традиции. Но иногда приходилось отваживаться на нечто новое. Вальтгис Тиами не выглядел человеком, находившимся в восторге от необходимости плотно общаться с гвардейцами. Имел опыт — провел ведь несколько недель на одном дирижабле, а помимо него в нескольких местах на горизонте, тоже отграниченных от внешнего мира и кишащих все теми же гвардейцами с самыми разными профилями. Пусть сам служил в армии, одном из ее подразделений, сохранявших многое из гражданского уклада, но остерегался военных и условно военных куда больше, чем осмеливался признаться. Вообще в его семье немало ветвей выбирали именно эту службу, были успешны, хотя и пробегали шепотки, что немалое значение в скором или очень скором продвижении многих из них играла очень давняя и тесная дружба Сильвана Тиэма с Эмираном. Сколько правды было в этом, едва ли удалось бы установить достоверно, реши кто-то проверить; пока же смелых не находилось, хотя даже в относительно неплохой карьере самого Вальтгиса Тиами дружба его дальнего родственника с Эмираном все же сыграла свою роль. В любом случае, сам он если не считал, что нашел свое место, так по крайней мере не вызывал недовольства вышестоящих — скорее даже они были благодарны той шутке Небес, которая и привела Тиами в его нынешнюю службу, а затем укрепила положение под началом полковника Чеарно. Вот только какое отношение его сфера деятельности имела к задумке, понуждавшей полковника Брангон потребовать его участия, Тиами понять не мог. В компании Чеарно и Брангон, в ситуации, куда больше походившей на обработку неофита в какой-нибудь таинственной секте, Тиами не мог, не находил в себе ни отважности, ни душевного спокойствия как-то противостоять очень масштабной кампании по вербовке. Потом уже, худо-бедно восстановив душевное равновесие, проведя немного времени в любимом — с определенными оговорками, разумеется — состоянии: одиночестве — Тиами без особого труда нашел что-то около пятидесяти причин, по которым его участие в эксперименте не имеет никакого смысла. Отдохнув немного и насладившись краткой, но очень романтичной запиской от наследного принца, доставленной его личным курьером, перечитав ее раз десять и повздыхав в несколько раз больше, Тиами не без удовлетворения обнаружил в себе достаточно сил, чтобы добавить к уже имевшемуся списку возражений еще пару дюжин. Он даже записал все это — получилась прелестная пухлая тетрадь. Первый день в новом месте Тиами начал именно с этого: с обращения к полковнику Брангон с просьбой о разговоре наедине. Она даже выслушала две первые причины для отвода, одобрительно кивая и глядя то ему в глаза (Тиами тут же начинал беспокойно моргать и отчаянно сражаться с собственным желанием отвести глаза, а еще лучше скрыться куда-нибудь подальше от ее взгляда) или на его руки, изо всех сил сжимавшие тетрадку (и их, понятное дело, начинала сводить судорога). – Дорогой друг мой, – торжественно произнесла Брангон, чуть наклоняясь вперед и простирая руку. Она делала все возможное, чтобы ее голос звучал не слишком официально, а скорее проникновенно, убедительно. Тепло. По-родственному, по-матерински. – Я не могу не признавать, что меня восхищает и заставляет уважать еще больше ваша скромность. Но сейчас не время для ложных чувств. Мы поневоле оказались в ситуации, когда опасности может быть подвергнут Вальдоран, но прежде всего его высшая семья. Именно Вальдоры оказываются на передней линии и могут оказаться перед необходимостью противостоять неведомой угрозе. Его величество император Констант. – Она помедлила и добавила и торжественно добавила: – И его императорское высочество принц Эмиран Вальдор. После такой речи Тиами безмолвно признал, что прочие аргументы, направленные убедить начальство отказаться от такой рискованной идеи, бессмысленны. Сама мысль о том, что Эмиран может быть подвергнут угрозе, превращала в прах не только его аргументы, но и сам страх перед этим великим неизвестным — его участием в магическом эксперименте. Тиами даже смог смотреть в глаза Брангон без страха, не колеблясь. Точно также решительно он отдал ей тетрадь. «Во избежание соблазна, мэтр Тиами», – учтиво сообщила она, пряча ее под папками. – Пока ничто не указывает на угрозу Вальдорану, мэтр полковник, – смущаясь собственной дерзости в озвучивании таких решительных заключений, говорил Тиами. – Разумеется, внешняя угроза Вальдорану очень, чрезвычайно велика, но ничто в тех документах, которые попадают мне… то есть в отдел, в котором я имею великую честь состоять, – тут же поправился он, чтобы Брангон, не приведи Небеса, не подумала, что он чрезвычайно самонадеян и считает, что сам по себе представляет что-то значительное, – не указывает на какие-то выдающиеся, примечательные намерения. Давление огромно, но и наши границы прочны и надежны, а Высокий город традиционно крайне предан нашей императорской семье. Неужели мы ошибаемся? Последние слова он говорил совершенно убитым голосом, терзая себя за то, что почти предал самую высшую свою цель — служение короне. И Эмирану Вальдору, разумеется. Брангон успокоила его: это, мол, всего лишь одно из предположений, и к чему склоняться, выяснится не в последнюю очередь и благодаря эксперименту, в который она вовлекла Тиами, но она сохраняет уверенность в будущем и в возможностях своей команды. Разговор подошел к концу, Брангон прямым текстом указала Тиами на необходимость немедленно приступить к исполнению новых обязанностей, и он почти подчинился ей, но у двери остановился и спросил: – Ему ведь ничего не угрожает? Брангон сдержалась. Не закатила глаза, не вздохнула шумно и демонстративно, не рявкнула на него. Она не схватила его за шиворот и не вышвырнула из кабинета, как поступила бы с любым из непосредственных подчиненных. Не только потому, что за такое самоуправство Чеарно мстила бы ей долго и старательно без шанса на снисхождение, не только потому, что никакой из ее подчиненных в самой кошмарной своей фантазии не представлял себя в сколь угодно краткосрочном союзе с Эмираном. Но и потому, что в неожиданно ясных, невинных глазах Тиами читалась такая искренняя надежда, что не ответить на вопрос и только на него, без малейшей попытки указать на место, на принципиальную недопустимость таких чувств и таких интересов, особенно в отношении людей, отстоящих недостижимо далеко от него по общественной лестнице, было выше ее сил. Брангон встала и со всем величием, на которое была способна в это мгновение, произнесла: – Это зависит только от нас. Она сознательно употребила такую грамматическую форму для «нас», которая указывала однозначно, что Тиами в любом случае входит в это «мы». Он предсказуемо просиял и поклонился ей. В очередной раз куда ниже, чем следовало, но Брангон предпочла не замечать этого. Он многословно и сбивчиво поблагодарил ее, попрощался и отправился знакомиться с условиями опыта. Брангон же без сил опустилась в кресло и растерла лицо руками. Она по-прежнему была уверена, что в этом их опыте содержится смысл, воистину надежда если не на то, чтобы восстановить защиту на удовлетворяющий ее, Брангон, и их, гвардейцев, уровень, так хотя бы на то, чтобы понять, что именно происходит. С другой стороны, Брангон очень хорошо понимала, что Чеарно одновременно обеспечила ее замечательным кадром, источником оригинальных идей и подходов и устроила ей замечательную подлость. На благоразумие гвардейцев она рассчитывала примерно так же, как на себя и одновременно на назойливое, почти неприличное любопытство Чеарно, но наверняка ведь что-то дойдет до Эмирана, и Небеса только могут знать, что за форму это «что-то» приобретет. И, если судить по сомнениям самого Тиами, сложности уже начинались. Сам же Вальтгис Тиами совершенно не представлял, что в очередной раз вляпался в некое непонятное противостояние совершенно неожиданных противников. Он прибыл в техотдел, представился, откашлялся, чтобы выиграть пару секунд и собраться с духом, и спросил, что именно собираются делать глубокоуважаемые коллеги. «Коллеги» – два капитана и дюжина лейтенантов — изготовились было объяснить с превышающей все допустимые пределы язвительностью, куда новенький может отправиться с этой его гражданской вежливостью, но Тиами спасла Иринея Кральм, с каменным лицом показавшая из-за его спины кулак и сопроводившая жест угрожающим взглядом, предназначенным всем и каждому, а затем обратившаяся к нему с многословием, свойственным самому Тиами, когда он волнуется, теряется или пугается. Тактический прием был ему близок; в ответ на слова Кральм о том, что его все бесконечно рады приветствовать и верят в успех предприятия и важность того этапа службы, на котором находятся, не только для дворца и его обитателей, но и всего Вальдорана, Тиами растерянно заморгал глазами, отступил и пробормотал, что всего лишь желает делать безупречно то, к чему его призвали. – Мы именно этим собираемся заняться, – согласно кивнула Кральм, обняла его за плечи, на мгновение прижала к себе и с вызовом посмотрела на Тенари, стоявшую в позе, далекой от уставной, и задумчиво покусывавшую ноготь. – Делом так делом, – протянула она и неторопливо направилась к двери. – В таком случае берем инструменты и отправляемся на каменоломни. Охрана нам не нужна и не обязательна, но приятное общество героев военных действий может составить приятное развлечение. Кральм всем видом показывала, что категорически отказывается обижаться и — убираться восвояси тоже не намерена. Она так и оставалась в общем зале, в котором техники развесили схемы из архивов самых разных годов, модели, которые им удалось получить из внедворцовых источников, и то, что они установили, обследуя сами коридоры. Причем ее не слишком интересовало само обсуждение этих сетей, матриц и блоков, но при любой попытке обменяться колкостями поверх головы Тиами или отреагировать на его слова не вменяемым ответом, а чем-нибудь малопристойным неторопливо меняла положение рук на груди или переступала с ноги на ногу. Без малонеобходимых звуков, но вполне понятно для чрезмерно озорных людей. Понятным образом Вальтгис Тиами был поначалу скован, осторожен, молчал, только слушал. Даже если не успевал за обменом фразами — техники из гвардии давно работали вместе, знали друг друга до мозга костей, использовали давно устоявшийся жаргон, даже если поначалу пытались разговаривать на понятном языке, то в пылу обсуждения забывали о том, что в их группу включен — по согласию или помимо воли, неважно, но по решению руководства — посторонний человек. Тиами очень хорошо понимал, что в этой группе используют собственный этикет, как, собственно, в его отделе — точно также существовали темы, которые успели обсудить сотни раз, подобным образом знали о характерах участников и даже могли предугадать ответы, так что реагировали на них еще до того, как их автор выдавал привычную реакцию. Именно поэтому же кое-что оставалось для него непонятным. В любом случае он помалкивал и пытался уследить за темой. Проще стало, когда разговор перешел непосредственно на обсуждение матриц. Благодаря техникам, несколько суток отработавшим на экспериментальном участке, в распоряжении этой группы была детальная модель, и даже с впечатляющей точностью в нее были включены изменения, происходившие со временем. Это было Тиами понятно, и он, как всегда, когда увлекался, переставал обращать внимание на то, где находится и кто его окружают — как и сейчас. Расслабилась и Кральм, перестала следить, словно коршун, за сослуживцами, подозревая каждого в намерении атаковать Тиами не за дело. Через некоторое время в зал зашла Брангон, кивнула Ойре Тенари, приложила палец к губам, показывая, что на нее совершенно не следует отвлекаться, обменялась взглядами с Кральм, и та бесшумно исчезла, словно ее и не было там. При Брангон, разумеется, никому и в голову не пришло как-то показывать предвзятое отношение к Тиами, если и оставалось такое желание. Обсуждение уже проводилось на таком уровне, от которого у человека непосвященного — и к ним Брангон со значительным основанием относила себя — начинала болеть голова, но за его сутью следить удавалось, и это было интересно. С оговорками, разумеется, но техники сходились в том, что изменения в матрицах соотносились со сведениями о том, как изменялась магическая наука что в Вальдоране, что в храме. Можно было установить, к примеру, модные в то или иное время узлы, то, как они комбинировались и какие подходы применялись для достижения определенных целей. Назвать единой матрицей то огромное нечто, накладывавшееся на весь дворец и даже выходившее за его примеры, существовавшее как относительно автономная сущность, было сложно — с огромным количеством оговорок, с многочисленными «но» и «если», упрощениями и допущениями. Функционировать в таком сложном конструкте — просто: Брангон, к примеру, чувствовала себя в нем очень удобно, взаимодействовала без особых проблем, а недоумение, возникавшее все же время от времени, сообщала техникам, и они уже искали ей ответ. К этому обсуждению человеку вроде нее — практику, не теоретику — можно было подходить двояко: пытаться постичь все до мелочей — и впасть в безысходное отчаяние, либо заранее подготовить вопросы и целенаправленно искать ответы именно на них. Брангон, разумеется, предпочитала второе, а для первого у нее было несколько дюжин техников и внешние эксперты вроде Тиами. Обсуждение избавилось постепенно от первоначального настроения: испытать, проверить, скорее вытеснить, отказаться от новичка, чем принять. Тиами приняли, к нему расположились, и присутствие Брангон не влияло никоим образом на это эффективное, сосредоточенное настроение, установившееся со временем. Тиами все же привносил кое-что новое в обсуждение: иной взгляд — не охранника, чьей установкой было следить за безопасностью как активно, так и пассивно, а человека, привычного обеспечивать динамическую безопасность. Гвардия, как и служба Тиами, считались армейскими структурами, и все же у него был доступ к куда более теоретическим изысканиям, в том числе гражданским — а Брангон давно признала разумным сотрудничество с полицией и прокуратурой, что тоже накладывало отпечаток на работу техников. Иными словами, им становилось все более интересно друг с другом. Кроме того, Тиами оказывался очень полезен, когда нужно было просчитать эффективность очередного узла: техники полагались на опыт (создавать стандартную матрицу, примерно прикидывать, как сработает магия, потом юстировать на практике), он такой привилегии не имел и вынужден был полагаться на карандаш, бумагу и отчеты людей, силовые линии видевших. Хельме Брангон очень хотелось присутствовать на локации — на том участке, который они отвели под испытания, чтобы, в случае чего, самой задавать вопросы и следить за его реакцией, но до этого должно было пройти немного времени: следовало подготовить модели и самим магтехникам немного потренироваться, чтобы слаженнее работать на опытном участке – Брангон настаивала на том, чтобы вносить изменения в структуру магической матрицы, когда они решатся их делать, предельно быстро. Это было необходимо и с точки зрения безопасности в том числе. В любом случае, до того момента у них было немного времени, и они, судя по всему, решили посвятить его праздному, с ее точки зрения, обсуждению концепций, течений и модных веяний. Такая болтовня была ей малоинтересна, и Брангон тихо ушла. Парой дней позже Талуин Уно стоял в приемном кабинете мэтра Мондалара. Старый хитрец мариновал его с прошением не один день, не желал говорить ни нет, ни да, хотя Уно получал подтверждения из близких к Мондалару источников, что отчеты с указанием на кое-какие нестыковки, в том числе и в сети безопасности, тот читал исправно и даже обсуждал с директорами полицейских участков. Прошение же о встрече с Финнианом Артриром он не подтверждал, впрочем, не отклонял тоже. Но все же утром курьер принес записку от помощника Мондалара с предложением в полдень встретиться с ним, и Уно пытался убедить себя, что шансы на успех неплохи: о странностях в обращении с силовыми линиями говорили все громче, часто они становились причиной чрезвычайных происшествий — пока совсем незначительных, но слишком частых, чтобы их можно было игнорировать. Сам Уно полагал, что от них, простых смертных, мало что зависит, но как-то скорректировать собственные действия все же можно. О том, что их ждет в будущем, он старался не задумываться. Все же иной, куда более внимательный и пронзительный взгляд не мог не прийтись очень кстати. Помощник вышел из кабинета Мондалара, оставил двери открытыми и поклонился Уно. Тот кивнул ему и вошел. Двери за его спиной беззвучно закрылись. Мондалар сидел в кресле и даже не пытался изображать занятость, озабоченность или нехватку времени. Он разве что освободил место перед собой, но по правую руку лежали листы бумаги, а перед — несколько свежезаточенных карандашей. Подчиняясь приглашению Мондалара, Уно сел в кресло напротив. Вошли помощники с кофе и закусками, поставили чашки и розетки; Мондалар задавал вопросы о текущих расследованиях, на которые Уно охотно отвечал. Пока не происходило ничего интересного, признавал он, а доставшиеся ему расследования не представляли собой чего-то необычного — немного запрещенной магии, немного связей с заграничными культами, впечатляющие финансовые махинации, затрагивающие, в том числе, кое-кого в Совете Провинций. Уно начинал службу в инквизиции с чего-то подобного, и даже потом, когда Мондалар добился ее переподчинения, регулярно сталкивался с очередными культовыми предприятиями, которые часто распространялись в высокие административные или финансовые этажи. Уно даже посетовал, что с огромным удовольствием продолжил расследование и в армии и флоте, тем более кое-какие улики позволяли считать, что там не все чисто. Мондалар посмеялся и сказал, что там своих следователей хватает, а добиться вывода кого-то из подозреваемых из сферы влияния военного министерства и его прокуратуры представляется почти невозможным. Хотя он сам был бы очень непротив. Они расправились с первой чашкой кофе, Мондалар налил себе еще одну, предложил Уно, тот взял кофейник, и Мондалар сдвинул в центр стола папку, в которой, по предположению Уно, находилось его прошение о встрече с Артриром. Уно оказался прав. Мондалар открыл папку — и знакомый лист лежал сверху. Мондалар уже сделал несколько пометок, и помимо него еще кто-то — сложно было разглядеть. – По последним сведениям, этот человек пребывает в бодром расположении духа, пусть и не может похвастаться хорошим здоровьем, – заговорил Мондалар, внимательно глядя на Уно. – Его состояние категорически невозможно предсказать после определенных событий, мэтр Мондалар, – согласился Уно, отставляя кофейник. Он взял чашку и кротко улыбнулся Мондалару. – Я искренне сочувствую врачам, определенным следить за его здоровьем. С другой стороны, я немного завидую им, потому что он представляет собой исключительно интересный случай. Сделав глоток, Уно поднял брови и добавил: – Если он молчит, разумеется. Мондалар согласно кивнул. – Отчеты его наблюдателей категорически подтверждают одно и то же. Он не восстановил прежний уровень владения магией. Уно нахмурился: – Я позволю себе уточнить, мэтр Мондалар. Пытаются ли они утверждать, что у него появился хоть какой-то уровень владения магией? Потому что когда его определяли в том месте, он был полностью инертен. Мондалар согласно кивнул. – Именно это они подтверждают, но предпочитают не относиться к этому как к неизменному факту. Они не отвергают саму таковую возможность. Уно понятливо кивнул. Это было не то мнение, которого придерживался он сам, но — ожидай худшего, и тогда тебя не удивит благоприятный исход. Разумеется, охранники Артрира тщательно отслеживали любые изменения магического фона. Доступного им магического фона, добавлял он совсем тихо, надеясь, что даже отголоски этой мысли не привлекут внимания Мондалара. Затем они обсуждали статьи, которые Артрир исправно поставлял для самых разных изданий. Разумеется, они проходили многочисленную цензуру; Мондалар отдавал их на растерзание нескольким экспертам, другая группа потом решала, допускать ли статью для публикации и в каком издании, а если да — в каком виде. Если эксперты соглашались, что публикация уместна и может даже оказаться полезной, их печатали, разумеется, либо анонимно, либо под псевдонимом, а затем тщательно следили за реакцией. Затем следовал не менее утомительный отбор откликов, которые отправляли Артриру; после этого — оценка самой публикации, отзывов на нее и того, в каких местах ее упоминали, все для того, чтобы применять в собственных интересах. Уно был одним из наиболее заинтересованных лиц: многое он и его напарники использовали в своих разработках; он пытался как-то соблюдать авторство, но отчетливо понимал, что даже если настоит на авторских отчислениях с какого-нибудь изобретения, к примеру, они все пойдут в императорскую казну, потому что Финниан Артрир был полностью лишен права вести собственные дела. Его содержание оплачивалось из казны императора — со щедростью, избыточной даже, но самого Артрира держали в полной изоляции. Мондалар был хорошо осведомлен как о том, где именно Уно применяет разработки с идеями Артрира, так и о его попытках соблюсти хотя бы условную справедливость еще и в финансах по отношению к нему. Не одобрял, но и не осуждал — смысла не видел, все равно никаких действий Уно не предпринимал. Наконец они перешли и к тому вопросу, который заставил Уно писать прошение, а к нему прилагать служебную записку на нескольких листах, в которой он приводил больше двух дюжин аргументов, объясняющих, почему эта встреча так важна ему. Мондалар все же хотел услышать лично от Уно, чего такого особенного он ждет от встречи с Артриром. Особенно если учесть, что его магические силы равны нулю, что он полностью лишен возможности наблюдать за происходящим — он находится вдали от Вальдери и Высокого города, местность, в которой его разместили, обладает иным магическим фоном, да еще старательно огорожена при помощи хитроумных барьеров, и за тем, что из литературы попадает ему в руки, ведется очень тщательное наблюдение. Уно соглашался со всем, что говорил Мондалар. И тут же возражал: подход к магии у Артрира изменился, более того, изначально магия, доступная ему, была отличной — поэтому с Вальдорами, с высшим из них у него получились совершенно иные отношения, в том числе благодаря именно особенностям этой магии Артрир мог оказаться достойным наставником Константу, а потом еще и противостоять удивительным событиям. Сейчас он инертен, с этим невозможно спорить, и его охранники с неизменным постоянством уже который год подтверждают это, при этом они не в состоянии прийти к какому-то заключению, способен ли он наблюдать за магией, а из его работ, которые он просит разместить в журналах, можно сделать однозначное заключение, что творить он по-прежнему в состоянии. Более того, его нынешняя инертность позволяет обдумывать магию, подходить к ней с совершенно иной точки зрения, что может оказаться крайне полезным, особенно сейчас, когда шепотки о странностях с ней становятся все громче. – Вы имеете доступ не только к тому, что допущено к публикации, мэтр Уно, – отвечал Мондалар, – но и к тому, что он помечает только для себя. Уно только скупо улыбался в ответ на это. – Но я не имею никакого доступа к тому, о чем он думает, мэтр Мондалар, – отвечал он. – Более того, я понимаю, что вы соглашаетесь со мной в том, что проблема становится все более насущной. Возможно, ветер уже донес до него это. Возможно также, что его собственная наблюдательность могла привлечь внимание. Или что он сделал некие выводы, которые могут принести пользу нам, на основании совершенно незаметных для нас данных. Его логика отлична от нашей, но его опыт и особенно то, как он обращался с магией, когда еще мог, отличаются от всего, с чем мне доводилось иметь дело. И все это неожиданно и непредсказуемо. Я пытался хотя бы приблизительно определить те временные рамки, в пределах которых можно говорить об изменениях, но, может быть, что-то было заметно ему задолго до этого. Может быть также, что ему понятно, куда это все ведет. Даже если он выбирает не пояснять ничего сверх очевидного даже для обывателя, может быть, я пойму чуть больше по его реакциям. – Это — весьма неоднозначное предприятие, магистр. Надеюсь, вы понимаете это. Ваши аргументы неплохи, и я верю, что вы сможете приятно побеседовать с ним, и ваш отчет по результатам этой беседы будет куда более полон и обстоятелен, но все же добиться разрешения сейчас может оказаться куда сложнее, чем еще четыре-пять лет назад. Уно кивнул и опустил голову. Затем потянулся к кофейнику — напиток был чудесен, словно Мондалар распорядился либо таким образом извиниться за собственную неудачу, либо таким образом давал понять, что высоко ценит не только само намерение Уно, но и педантичность, с которой он обосновывал его. Не менее очевидно было ему, что ситуация, в которой по его просьбе предстоит оказаться Мондалару, будет куда сложнее, чем они оба сейчас предполагают. По очевидным причинам прошение о встрече с Артриром должен рассмотреть сам Констант: дом, в котором Артрир живет, находится на специально выделенной им для этого территории, измененные условия заключения утверждал он же, и доклады о состоянии Артрира, его интересах и словах оказываются на столе Константа. Перепрыгнуть через его голову не получится в принципе: узнает. Потому что Мондалар имел очень неплохое представление о возможностях Константа — не политических, совсем нет. О колдовских. О том, на что Констант был способен, хотел он этого или нет, и о том, что его и Артрира связывает нечто куда более существенное, чем отношения между учеником и учителем — родовое, кровное, неподвластное любым попыткам объяснить это тем, кто ничего подобного не переживал, а таких людей во всем Вальдоране и тем более за его границами просто нет. Точно также могло оказаться, что если им повезло и Констант принял бы прошение Мондалара, по возвращении самому Уно пришлось бы докладывать лично Константу. В любом случае, Уно решил, что превосходное качество напитка и вкуснейшие печенья следует расценивать как знак поддержки со стороны Мондалара. На успех самой затеи он, впрочем, рассчитывал все меньше. Поздним вечером Уно возвращался домой. У ворот он остановился и огляделся. Фонари в это время светили тускло — так желали жители, с этим соглашалась полиция. В квартале царила тишина, приглушавшая и звуки из соседних кварталов, расположенных ближе к центру круга, к подъемным шахтам, а потому традиционно куда более оживленных. Там устраивался какой-то праздник — Уно что-то такое помнил из недавних рассказов Нито и статей в газетах, Эль, кажется, тоже говорила о чем-то таком, что с приятелями и семьей собирается побывать там, и удаленный гул походил на сотни других праздников, о которых мог вспомнить Уно. Без труда удавалось различить и сигнальные маяки, над созданием которых он и его напарники немало потрудились — эта сеть работала без особых проблем. И воздух казался чуть теплее, чем пару недель назад. Уно едва удержался от того, чтобы прогуляться до края круга, чтобы собственными глазами увидеть, что за погода царит вокруг Высокого города: само желание было праздным, стоило бы немало времени и не дало никаких плодов, за исключением добрых двух часов потерянного времени. Уно прикрыл глаза, сконцентрировался и попытался отгородиться от телесных восприятий. Ему было любопытно, как выглядят силовые линии что здесь, на его уровне, что по всему кругу; для этого требовались определенные усилия, но ничего запредельного. Уровень сразу же стал восприниматься совсем иначе — его прочерчивали линии разной толщины, не имевшие ничего общего с топографией и архитектурой, доступными обычному глазу. Линии были четки, их связи поддавались привычной логике, и даже слои угадывались без какого бы то ни было усилия. Эта картина казалась чуть тусклее ожидаемой, но все же никаких аномалий Уно определить не мог. Он сдержал удовлетворенную улыбку, развернулся к дому — и его улыбка стала шире: помимо знакомой тени Нито можно было различить еще одну, Дедрикову. Избавившись от плаща, переобувшись в домашние сапоги, Уно вошел в гостиную. Дедрик полулежал в ней на диване, и на столе перед ним стояли несколько блюд с едой и чайничек на горелке. Нито угрюмо зыркнул в сторону Уно и повернулся к нему спиной, тут же, впрочем, развернулся к Дедрику, поклонился и громко спросил, не желает ли чего еще светлейший господин жрец. Тот не желал, и Нито проворно захромал прочь. Уно посторонился, поприветствовал его, но не получил ответа и пожал плечами. – Неужели твоя служба позволила тебе выбраться наружу? – спросил он, подходя. Дедрик пожал плечами. Уно сел рядом и поцеловал его; рука Дедрика легла ему на затылок и попыталась взъерошить волосы — попытка, обреченная на провал, потому что они были стрижены очень коротко. Ласково коснувшись губами его щеки, проведя по ней костяшками пальцев, Уно посмотрел на стол и оглянулся. Нито, показалось ему, прятался где-то за дверью и совершенно не спешил обеспечивать ужином и его. Уно усмехнулся, недоуменно пожал плечами и пошел на кухню. Когда он вернулся, Дедрик принял более удобную позу. – Как ты думаешь, когда в следующий раз тебе удастся выкроить прилично времени? – спросил он. Уно поставил бутылку с вином, стаканы для себя и его и тарелку на стол и принялся деловито накладывать себе еду. Отвечать он не спешил, потому что его удивил не столько вопрос, сколько то, что Дедрик задал его сразу же, без попытки как-то подвести к нему. – Желаешь ли ты сказать, что вы тоже переходите на казарменное положение и едва ли получите возможность обращаться к Небесам не с территории храма? – спросил он, протягивая стакан Дедрику и откидываясь назад. Дедрик чокнулся своим стаканом о его и усмехнулся. – Уже, – коротко сообщил он и шумно выдохнул. Затем он опустил голову Уно на плечо и усмехнулся. – Я не уверен, что меня этой ночью не хватятся по какой-нибудь причине. Уно повернулся к нему. – Я пока не заметил ничего подозрительного, – пробормотал он. – В смысле ты не заметил никаких подозрительных преступлений, которые бы указывали на то, что творится какая-то фигня? – любезно уточнил Дедрик и заглянул ему в лицо. – Я рад за тебя. Но смотри внимательнее. Если это вообще будут преступления. Он сделал внушительный глоток и блаженно зажмурился. – Этот старый хрен говорил, что не имеет понятия, что у тебя есть из крепких напитков, – пожаловался он. Уно удивленно хмыкнул и прислушался: он был уверен, что Нито так и стоял, притаившись за дверью — ан нет, старик уже спрятался в своей каморке. И, кажется, он был все так же недоволен, как и утром, как и только что. – Так что происходит? – спросил Уно. Дедрик долго молчал. Он удобно устроился у Уно на плече, вытянул ноги, держал стакан на груди и наслаждался поздним вечером, теплом в комнате и тишиной. – Ничего. Ничего, кроме того, что магия меняется. Уно выскользнул из-под его головы и наклонился вперед. Он оперся локтями о колени и повернулся к Дедрику. – Меняется? – уточнил он. – Не слабеет? Не исчезает? Дедрик положил руку на спинку дивана — туда, где только что сидел Уно. – Тебя не удивляет, – заметил он. – Не озадачивает, не пугает. Ты ведешь себя так, словно изменения в магии случаются в твоей жизни пару раз в десятилетие. Уно усмехнулся и легонько ударил его в бедро. – Зависит от того, чье мнение и в какой компании я преподношу как существенное. Академия констатирует изменения каждые десять лет, например. – Академия должна как можно более убедительно объяснять, почему каждые десять лет ее бюджет должен увеличиваться на треть, а то и на половину. – Но ее наблюдения находят отличное применение у наших техников, например, – тут же отозвался Уно. Он встал, вышел в прихожую, огляделся, прислушался. Заглянул в кухню, убедился, что Нито нет и в ней, красться к его каморке не стал, но на пару секунд проверил, там ли прячется старик — вправду там и, если судить по подергивающемуся абрису его тела, возмущен. Уно задержался у входной двери, но улица перед домом была давно пуста, поэтому и что-то предпринимать смысла не было. Как только он вернулся в гостиную и прикрыл за спиной дверь, Дедрик поинтересовался: – Что, прямо таки актуальные? И есть разница между ними и десятилетними? Уно нагнулся и поцеловал его. Дедрик в раздражении отпрянул и недовольно фыркнул. – Я понимаю, – примиряюще произнес Уно, – что вы там, наверху, – и последнее слово прозвучало подчеркнуто насмешливо, – обращаетесь с магией совсем иначе, живете ею. Но и мы кое-что можем. В очень ограниченных количествах, в не менее ограниченном качестве и со многими оговорками, местность там, происхождение или даже инструмент, или что там еще может иметь влияние. Да, академия имеет значение. Да, многие университеты имеют значение, да, наши локальные мастерские имеют значение. Кстати, с каких пор вы начали так открыто говорить о том, что магия меняется? Дедрик протянул ему руку; Уно подошел ближе, и Дедрик потянул его к себе. – А вы? – хитро глядя на Уно, спросил он. Тот усмехнулся и отпил вина. Затем он неторопливо устроился на диване, и Дедрик снова привалился к нему. – Очень непросто было после коронации, – поразмыслив и прикинув, как лучше отвечать, начал он. – Знамо дело потом. И очень подозрительно, если хочешь, не столько неожиданно, сколько в неожиданном направлении — что-то с полгода. – Полгода, – эхом повторил Дедрик и допил вино. Стакан он не выпускал. Уно тоже не спешил подливать ему. Дрова догорали в камине, и в комнате начало становиться прохладнее. Уно дотянулся до розетки с соленым печеньем и поставил его рядом с собой на диване. Дедрик тут же схватил одно и отправил себе в рот. Уно усмехнулся и поцеловал его в волосы. – Полгода, угу, – подтвердил наконец Дедрик. – Скорее даже раньше, но у нас нет физических возможностей фиксировать это. Ощущения только. Наверное, если внимательно присмотреться, даже раньше. Семирогая пыталась определить хотя бы какую-то веху… во дворце… – Он чуть повернул голову к Уно, тот кивнул, давая понять, что понял: Дедрик имел в виду некие изменения в семье Константа вроде его болезни, возможно беременности Теодоры, какие угодно другие события, которые хоть как-то могли это объяснить. – Кстати, сама Теодора косвенно подтвердила ей, что ничего подобного не происходит. И все же что-то меняется. – А сама Семирогая? Видит ли она нечто необычное в том, как Небеса укрывают нас? Дедрик выпрямился и посмотрел на него. Затем он потянулся за бутылкой и налил себе вина, молча предложил Уно, но тот покачал головой: еще не допил. – Ты имеешь в виду… – Взаимодействие с иными реальностями, – подтвердил Уно. – Мы убедились, что это не невозможно. Дедрик пожевал губы и сделал большой глоток, забросил в рот еще печенье и присмотрелся к тому, что стояло на столе. – Особенно когда Констант стоит в алтарном зале в древнем венце, – согласился он. – Так ли важно, что такого. Он неожиданно повернулся к Уно и многозначительно улыбнулся: – Ты даже в этой халупе не желаешь забывать, что за шевроны украшают твою куртку? Так тебе нравится допрашивать меня, магистр Уно? Уно ухмыльнулся: – В своей самой дерзкой фантазии, о трехрогий брат, мне не придет в голову чего-то столь неосмотрительного. Я предпочитаю сохранить зубы целыми. Дедрик самодовольно ухмыльнулся и расстегнул пуговицы на его куртке, затем две верхние на сорочке. – Взаимодействие с другими реальностями — это очень красивая история, магистр, – шептал он, приблизившись совсем близко к губам Уно. Тот понимающе кивал и медленно расстегивал его куртку. – Но для этого требуется нечто иное, не самонадеянный юнец, пусть из такой значительной семьи, и нечто большее, чем два артефакта в его непосредственной близости. Поверь, если он вздумает совершить нечто этакое, то эти же самые реальности размелют его в два счета. Что с зернышком в жернове случается? Вот то-то. У Уно возникло добрых три дюжины вопросов: все ли в храме относятся к Константу с таким высокомерием? Все ли Вальдоры имеют возможность заглядывать в другую реальность? Наконец, что за второй артефакт, помимо венца? И много что еще, но Дедрик был настойчив, но сам Уно чувствовал, что его любопытство в борьбе с похотью сдалось без боя, так что разговор можно было продолжить немного позже. Или вообще не продолжать. Немного времени позже Дедрик, вольно раскинувшийся на диване, наблюдал за тем, как полуодетый Уно составляет на поднос еду и напитки. – Собери одежду, – приказал ему Уно и поднял поднос. – Да, господин, – закатив глаза, ответил Дедрик. Уно неодобрительно посмотрел на него и пошел наверх. Дедрик, тяжело вздохнув, собрался с силами и встал, собрал одежду свою и Уно и побрел следом. Закрыв дверь в спальню и сгрузив одежду на лавку у двери, он сказал: – Понимаешь, изменения, которые невозможно игнорировать сейчас, начались даже пораньше, чем… Он избавился от штанов и сбросил с кровати покрывало. Уно посмотрел на него. – Не так, – поморщился Дедрик и плюхнулся на кровать. Он потянулся и блаженно выдохнул. – Все же хорошо быть чиновником в таком богатом месте. Хватает на вино и на хорошее постельное белье. Уно покачал головой и протянул ему стакан. Дедрик повернулся к нему и поднялся на локте. Собственная нагота не смущала его совершенно. Уно нисколько не возражал. – Он привык оглядываться на храм в некоторых вещах. В том, что касается ритуалов, например. Потом был этот… – Дедрик скривился, не желая даже думать о том, чтобы произносить имя Артрира. Уно кивнул, улегся рядом, подложил под спину пару подушек. – К счастью, теперь и он далеко. Но Констант не искал уроков или поддержки в храме. А чего-то другого. И можно было бы предположить, что связь между его усердием и изменениями есть, но Семирогая уверена в том, что это не так. – То есть что связи нет, что связь может быть, но слабая, или что связь может быть с другим или через другое? Дедрик недоуменно посмотрел на Уно. – Ты сказал, – пояснил тот, – цитирую: «Семирогая уверена в том, что это не так». Не «Семирогая уверена в обратном». Дедрик недовольно дернул плечом. – Я — всего лишь жрец с тремя рогами, и если Небесам будет угодно, четвертый рог я получу хорошо если через декаду. Талуин, я служу лично Семирогой, как до этого служил Семирогому, но я не ровня им, и она не посвящает меня в свои мысли. Понимаешь? Уно медленно покивал головой. – Иными словами, Констант может косвенно относиться к этому изменению, а может и нет. – Естественно он относится, – закатив глаза, произнес Дедрик. – Он пользуется этой же магией, разумеется, она меняет его. Уно резко повернулся к нему. – Она меняет его? – Конечно, как и всех нас. – Ты знаешь это или всего лишь предполагаешь? Дедрик мрачно посмотрел на него и улегся на спину. – Что за дурацкое стремление превращать все в допрос, – недовольно буркнул он. Уно навис над ним. – Ты был так искренен в твоем желании поделиться со мной тем, что волнует тебя так сильно, что я просто не мог отказать тебе в удовольствии, – прошептал он. – Мне в удовольствии? – скептически хмыкнул Дедрик. Уно тихо засмеялся. Немного позже Дедрик все же вернулся к тому вопросу, который мог быть причиной для его неожиданного прихода, хотя сам же Дедрик признавался, что все они в храме заняты попытками угнаться за тем, как меняется магия. И Уно честно ответил: нет, преступлений, которые его опыт, интуиция или ее противоположность позволили бы как-то увязать с этими изменениями, он не знает. По его наблюдениям, даже противных Храму и учению Семи Небес культов на территории Вальдорана давно не появлялось. – Хотя и новые земли давно никто не присоединял, – усмехнувшись, заметил он. – Ревадия? – предложил Дедрик. – В ней есть хоть что-то похожее на культ? – притворно удивился Уно. Немного позже он все же признался, что обращался в архив за делом, над которым работал чуть меньше трех лет назад. – Тем самым? С перемещениями? – уточнил Дедрик, хотя отлично понимал, о чем речь. Уно подтвердил. Из этого дела мало что вышло: главный преступник мертв, его пособники частью тоже, семьи жертв старательно удерживали от полноценного ознакомления с материалами дела, и если не забывать, что и Храм был заинтересован в том, чтобы не давать делу огласки, преуспели. Все же Уно отлично понимал, что им удалось установить далеко не все места и матрицы и установить всех жертв. Более того, несколько раз он вынужденно обращался к этому делу, чтобы добавить сведения о еще одном эпизоде. Но в той мере, в которой они затем уничтожали матрицы, Уно и его коллеги все же преуспели. Ни на одном из известных ему, активных мест не было обнаружено ничего подозрительного. Словно и не случалось ничего. – Искажения в матрицах тоже не устанавливаются, – согласился Дедрик. – Ничего особенного. Семирогая тоже согласна, что это принудительное взаимодействие — дело прошлого. По крайней мере, в той степени, в которой она могла это наблюдать. Уно сел на кровати и повернулся к нему. – В каком смысле? – На ее голове — венец с семью рогами, Талуин, – недоуменно глядя на него, пояснил Дедрик. – Разумеется, ей открыто куда больше, чем прочим смертным. Она выше всех на этой земле, в Высоком городе и Храме, она ближе всех к Небесам. Разумеется, она видит многое помимо физического мира. – Думаешь, могли быть взаимодействия, помимо тех, за которыми бегали мы? Дедрик глядел на него, приоткрыв рот. Он поднялся на локте начал всматриваться в его лицо, словно пытался разглядеть, насколько серьезен Талуин Уно, задавая такой вопрос. – Считаешь, что могли быть еще взаимодействия? – уточнил он. – Думаешь, мы и тот Артрир – единственные во всей вселенной? – То есть… – Дедрик потряс головой и сел на кровати, в точности повторяя позу Уно. – То есть нам нужно бояться еще одного Артрира? – С чего бы? По последним сведениям, тот, которого мы имели удовольствие знать лично, все так же беспомощен и никоим образом не вовлечен ни во что интересное. Но взаимодействие может находить тысячи, миллионы других мест. – Уно растер лицо ладонями и вздохнул. – Если тогда… тогда, когда мы пытались арестовать Артрира, мы чего-то недоглядели… думаешь, поэтому не прекратилось взаимодействие и теперь мы сталкиваемся с изменениями? – Не думаю. – Уно снова откинулся на подушки. – Тогда это взаимодействие происходило через одного человека, который опирался на единомышленников, но сам являлся и средством перемещения, и путем. Понимаешь? Все происходило через него. Он перестал существовать, и с ним прервался путь. Может быть, если он связал не два пласта реальности, а несколько, и связь прервалась в одном, но осталась в другом… но тогда это может увидеть только человек, взаимодействующий с Небесами на совершенно ином уровне. Но тогда же она заметила бы и изменения… – Уно помолчал, подбирая иное слово, чтобы точнее описать, что именно могла увидеть Семирогая. – Деформацию сети, к примеру. – Но ее нет, – возбужденно воскликнул Дедрик. Уно покивал головой, потянулся к нему и дотронулся до губ. – Значит, что-то происходит у нас под носом. Губы Дедрика были плотно сжаты, он сам что-то обдумывал. – Я посмотрю в наших архивах, – пробормотал он. – Я должен отправиться на горизонт. Проверить пару мест, может, они связаны с тем расследованием, – произнес Уно. – Думаешь, связаны? – спросил Дедрик, не скрывая, что не особенно верит в его успех. Уно усмехнулся и пожал плечами, показывая, что и сам считает не иначе. Ранним утром Уно полулежал, подложив под спину несколько подушек, и смотрел прямо перед собой. Не мешало бы подбросить в камин дров, думал он, рассеянно поглаживая по спине Дедрика, спавшего у него на плече, перебросив через талию Уно руку. Думать о том, совпадением ли было его присутствие, или Семирогая отправила выведать, что конкретно Уно желает выведать от Артрира, не хотелось. В конце концов, список вопросов, который Уно подготовил, был внушительным, и те, которые занимали Уно больше всего, тоже содержались в нем — так что пусть Храм их и устанавливает. В том, что Дедрика — одного из жрецов Храма, его типичного представителя — беспокоили странности с магией, Уно не сомневался совершенно, готов был даже допустить, что он решил выведать его мнение, потому что взгляд со стороны очень часто помогал посмотреть на их собственные задачи с другой стороны. Тихонько открыл дверь и заглянул Нито. Угрюмо посмотрев на Уно, он тихо прокрался внутрь и начал убирать вещи, составлять посуду на поднос и прибираться. Затем он так же молча исчез, не забыв одарить Уно напоследок осуждающим взглядом. Тому только и осталось, что недоуменно хмыкнуть и пожать плечами. Дворец этим ранним утром был полон людей. В том числе в удаленном коридоре, который Хельма Брангон отвела под эксперимент. Но неподалеку от этого коридора еще один человек испытывал непонятное беспокойство. Хотя казалось: все в порядке, отчеты ничего плохого не содержали, из министерств, из советов никаких тревожных новостей не поступало, никакие курьеры не требовали немедленно передать некие пакеты. И все же Эмиран Вальдор не мог избавиться от странного чувства. Он даже потребовал от Линды Тельмар самых последних пикантных новостей дворца, то есть сплетен. Она похлопала глазами, сочла возможным сесть на стул, хотя Эмиран не разрешал ей ничего такого, и не без удовольствия рассказала о том, с кем в последнее время сталкивалась мэтресса Балори, кто оскорбился на Зельду Леанон за ее нежелание рисовать портрет до такой степени, что побежал к Иде Элирис жаловаться, кто из Совета заплатил заметно больше за билет на бал и кто из министерства финансов одевается решительно не по карману. Ничто из перечисленного не было ответом на беспокойство, и Эмиран отослал Линду прочь, чтобы попытаться наедине привести мысли в порядок. Через несколько минут он обнаружил себя стоящим перед столом с пустой чашкой из-под кофе в руке, глядящим в стену перед собой. Кажется, именно в том направлении происходило нечто, возможно являвшееся причиной для беспокойства. Эмиран стремительно вышел из кабинета – Линда и ее помощники едва успели вскочить — и тут же выскочил в коридор. Гвардейцы едва успели отдать ему честь, а потом вынуждены были бежать, чтобы угнаться за ним. Перед входом в коридор Эмиран остановился и задумчиво посмотрел на цепь, которой техники перегородили вход в нее. – Брангон! – рявкнул Эмиран. Хельма затаила дыхание и произнесла про себя длинное и цветистое ругательство. Собравшись с духом, она пошла к Эмирану. – Что здесь происходит, Брангон?! – То, что я сообщала вашему высочеству в прошении разрешить провести эксперимент. Эмиран приподнялся на цыпочках, чтобы через ее плечи рассмотреть, что происходит. Затем он проскользнул под цепью, отстранил Хельму и пошел к техникам. – Что за опыт? Отчего у меня от него кишки выворачивает? – гневно говорил он ей через плечо. Хельма с удивлением смотрела ему в спину. Эмиран продолжал бранить ее на чем свет стоит, подошел к техникам — те стояли, вытянувшись во фрунт, и преданно смотрели на него. И — Эмиран остановился, словно налетел на стену, и замолчал: из-за спин техников выглядывал Вальтгис Тиами, немного взъерошенный, немного растерянный и совершенно счастливый. Он глядел на Эмирана сияющими глазами, но боялся сказать хотя бы слово прежде разрешения говорить, поступившего если не от него, то хотя бы от Хельмы. Эмиран беспомощно моргнул, начал было расплываться в глупой улыбке, но спохватился и развернулся к Хельме. – Именно здесь? – строго спросил он. – И зачем вам, враг прокляни, нужно разбирать стены? Под насмешливым взглядом Хельмы Брангон у Эмирана начали гореть щеки, а не смеяться получалось все сложнее.