Враг коленопреклоненный-2

– Опыт, значит, – задумчиво протянул Эмиран, переводя взгляд на Хельму. Та с хладнокровнейшим видом достала из нагрудного кармана лист бумаги и протянула ему. Эмиран прочел набор слов об уточнении архитектуры матриц, проверке топографии силовых линий, коррекции магических полей и вернул лист ей. Приложения к этой записке он помнил очень хорошо, их составляли ее техники — все эти огромные чертежи с архивными схемами и предполагаемыми, еще и аналитическую записку на пару сотен страниц, которую он тогда пообещал себе почитать. Попозже, когда у него появится немного больше свободного времени, которое по понятным причинам не появилось. Он привалился к стене, противоположной той, на которой только что колдовали ее техники, и повторил вопрос: – Так кишки у меня от вашего опыта отчего выворачивает? Хельма спрятала записку обратно в карман. Усмешка давно исчезла с ее лица, Хельма смотрела на него, нахмурившись, словно ждала, что Эмиран ей это и объяснит. Он же попытался через ее плечо рассмотреть Тиами — на лице у несчастного отражалась вся бездна чувств от искренней, безграничной радости от возможности видеть его, от растерянности и неловкости, что он лишен возможности пережить эту радость наедине с собой и Эмираном, до беспокойства и даже страха, а еще бездонной, сокрушающей вины: несчастный Тиами услышал о том, что опыт причиняет Эмирану мучения («кишки выворачивает»), и, разумеется, решил, что виноват в этом он и только он. Подойти бы к нему сейчас, дотронуться до руки и хотя бы улыбнуться успокаивающе — и вполне можно было бы сделать это, потому что Брангон сама и добрая четверть из здешних гвардейцев сопровождали Эмирана, когда ему взбредало в голову навестить Тиами. И все же одно дело подниматься по лестнице в доходном доме к квартире Тиами, раздражаясь на звуки шагов гвардейцев, и совсем другое показывать внимание, расположение, да просто какую угодно степень близости – такой близости – с человеком, никак для нее не подходящим, во дворце, да еще в присутствии техников, пусть из гвардии, но явно не входящих в круг посвященных. Хельма пригладила волосы и переступила с ноги на ногу. – Вы уверены, ваше высочество, что именно от опыта? – спросила она. Эмиран закатил глаза. – Мы пока не предприняли никаких изменений в матрице, – пояснила она. Соизволила пояснить, уточнил для себя Эмиран, до такой степени отчетливы были нотки снисхождения в ее голосе. – Ничего из того, что мы собираемся предпринять в крайне ограниченных рамках на крошечном участке, так чтобы это ни на что не влияло. Прежнее, озорное, мелочное, немного сварливое настроение Эмирана уступило место совершенно иному. Он выпрямился, расстегнул, затем застегнул пуговицу на сюртуке, уставился на стену. Тряхнул головой, чтобы чуть перестроиться, сконцентрировался, чтобы присмотреться к сети, и спросил у Хельмы, что именно они уже установили. Она начала рассказывать, периодически обращаясь к своим экспертам с требованием пояснить. Эмиран слушал ее, но непроизвольно отвлекался, чтобы найти взглядом Тиами. Тот метался между восторгом, почти блаженством, страхом выдать себя и удивительно приятным отстраненным вниманием — вслушивался в каждое слово, и Эмиран к любопытству своему отмечал: тут согласен, тут жаждет поправить, но не осмеливается, тут собирается потом тщательнее изучить некие факты, чтобы быть в состоянии спорить до хрипоты с теми господами, кого полковник Брангон сейчас призывала в качестве эксперта. При этом сама сеть была привычна, знакома Эмирану куда лучше, наверное, чем комбинезон для полетов — старая, замечательно поношенная штука, которая уже при изготовлении подгонялась под тело с впечатляющей точностью, а затем за те многие сотни раз, которые Эмиран натягивал ее на себя, а потом забирался на Альбора, корректировалась под тело с учетом движений. Но это и понятно: Эмиран провел во дворце куда больше времени — с рождения, его обучали как магии, которая когда-то давным-давно легла в основу этих матриц, так и управлению силовыми линиями, которые лежали в их основе. Удивительным было, что теперь, когда не только его внимание обратили на некие принципы, но еще и объяснили их, Эмиран не мог не признать, что они имели дело совсем не с тем, на что он по привычке полагался — что-то изменилось. Еще же он понимал: его раздражительность, его странные ощущения ничего общего с этим опытом не имели. Сложнее всего было поддерживать интерес или, по крайней мере, изображать его. Эмиран не мог удержаться — его взгляд против воли дрейфовал туда, где Вальтгис Тиами стоял, почти не дыша, пожирал его глазами и старался из последних сил держать себя в руках либо подготовиться на тот случай, если Эмиран решит ближе пообщаться с экспертами — задать вопрос или что-нибудь в этом роде. На счастье, Хельма Брангон стояла таким образом — сама сообразила или по случайности, – что именно на нее падал дрейфующий взгляд Эмирана. Тогда на ее лице едва уловимо мелькала насмешка, едва заметно приподнимался уголок рта, а в глазах сверкало лукавство. Действовало отрезвляюще, этого Эмиран не мог отрицать, но одновременно он взглядом обещал ей страшную месть, ведь не все же время они будут стоять вот так на виду у всех и делать вид, что ему непременно нужно знать в деталях, чего именно они уже достигли и чего собираются достичь в ближайшее время. Это не оказывало на нее такого уж сильного влияния, но оказывалось ощутимым стимулом, чтобы вернуть на лицо совершенно серьезную, почти стоическую мину. По ее словам выходило следующее: пока еще работа ведется привычными методами, и уже установлены определенные расхождения с доступными картами. Причем отчасти они совпадали с прогнозами, отчасти их можно было легко объяснить, но к некоторым пока не удавалось подобрать внятного ключа. Но это мелочи, потому что техники готовились к куда более глубокому исследованию, для которого были привлечены посторонние специалисты. После этих слов Хельма торжественно замолчала и величественно отступила назад. Гвардейцы словно прочли ее мысли — точно так же вытянулись во фрунт и расступились, так что никакие преграды не заслоняли от августейшего взора Эмирана блаженно любовавшегося им, мечтательного и полностью погруженного в свои мечтания, а посему пропустившему половину речи Хельмы Вальтгиса Тиами. Ему бы сейчас поклониться, чтобы предоставить Хельме возможность подробнее рассказать о его роли в затеянном ею исследовании, но он просто стоял и смотрел, не мигая, на Эмирана. Положение становилось все более напряженным — от Тиами требовались определенные действия, которые позволили бы Хельме как-то выкрутиться, но он, бедолага, стоял, замерев, ничего не делая: все правила этикета были забыты. Хорошо нашелся кто-то отчаянный и пнул его по икре. Тиами спохватился, поклонился, Хельма тут же начала объяснять, что именно он уже успел сделать, как именно помочь, а Эмиран не слушал совершенно, просто смотрел на бордового от смущения Тиами, и не было ничего более прекрасного под небесами, чем его сиявшие глаза. Впрочем, Хельма честно признала, что пока они только примеривались к тому, чтобы проверить кое-какие предположения на практике. При этих ее словах оживились, начали переглядываться техники, и Эмиран обратился к ним с вопросами. Те отвечали охотно и обстоятельно, но все их рассуждения сводились к одному: пока ничего не ясно, следует изучать предположения и разработки на практике. Как только появилась возможность, Эмиран сбежал. Он смог обставить побег таким образом, чтобы все выглядело худо-бедно пристойно, более того, техники уже начали говорить не с ним, а друг с другом, и даже Вальтгис Тиами разрывался между желанием участвовать в обсуждении и стремлением пожирать Эмирана глазами, так что и внимания на это никто не обращал. Эмиран, правда, помянул Хельму. Та мрачно сверлила глазами его спину, и Эмиран очень хорошо ощущал ее взгляд. Завернув за угол, он развернулся к ней. Опыт все же у Хельмы был впечатляющий: за считанные мгновения она приняла почтительный вид. Эмиран поднял брови и усмехнулся. Впрочем, говорить он хотел о другом. – Я не задумывался, что изменения настолько значительны. Думаешь справиться своими силами? Хельма едва заметно пожала плечами — она надеялась на это и собиралась требовать от своих ребят возможного и невозможного, чтобы у них получилось хоть что-то. Должно было, не могло не получиться. Но обещать — настолько безрассудной она не была в самые бурные, юные свои годы. – Оно есть, нечто непонятное. Вроде знакомо, вроде доступно, но кажется новым. И я не обращал внимания, пока вы не заговорили. Что-то меняется, – продолжил Эмиран. Он скрестил руки на груди и пожал плечами. Продолжил: – Лучшим решением было бы обратиться кое к кому, обладающему высшей экспертизой в этом. Он внимательно посмотрел Хельме в глаза: поняла ли она, кого он имеет в виду. Она опустила взгляд — даже предположение о том, чтобы ей обратиться к Константу, вселяло что-то, сильно напоминавшее ужас. Кое-что из прошлых событий позволяло предполагать, что Констант охотно согласился бы на эту авантюру, но к каким последствиям это могло привести, да рядом с человеком с очень странным, непривычным даром (ведь если судить о карьере Тиами, он смог полное отсутствие магии превратить в магию), да связанным загадочными отношениями с Эмираном, предположить было затруднительно. – Едва ли у кое-кого, обладающего высшей экспертизой, найдется время. Хотя, разумеется, узнать об этом почти от первоисточника было бы просто великолепно, – глядя в сторону, процедила Хельма. – Не могу не молиться небесам, впрочем, что у него на такую ерунду не найдется времени. Эмиран усмехнулся, кивнул. Сцепил руки за спиной и посмотрел в сторону коридора, из которого доносилось увлеченное обсуждение. Одарил Хельму косым, угрожающим, обещающим разные кары взглядом и отправился прочь. Она кашлянула. Эмиран остановился. Посмотрел на нее через плечо. Хельма вопросительно смотрела на него. – Что-то еще? – вежливо уточнил он. Хельма покосилась через свое плечо и снова вопросительно уставилась на него. – И… все? – спросила она. – А должно быть что-то еще? – с удвоенной вежливостью поинтересовался Эмиран. Хельма затрясла головой. Эмиран пошел дальше, донельзя довольный собой. Хельма щелкнула каблуками. Когда он скрылся из виду, она перевела дух и решила обратиться к техникам с просьбой подготовить ей несколько сотен самых отборных, красноречивых, витиеватых проклятий, не только придуманных ими, но и позаимствованных у таких же оторванных, оголтелых служивых, которые, казалось, жили для того, чтобы развлекаться на полную катушку и доводить начальство до апоплексии. Она вернулась к своим подчиненным, обдумывая мысль, которую Эмиран ненароком подтвердил. Была еще возможность, но о ней думать Хельма отказывалась категорически: наверняка Финниан Артрир мог оказаться полезным, но для этого нужно было, чтобы он стоял в этом коридоре, смотрел на эти стены и работал с этими матрицами. Добиваться этого — начинать следовало все с того же, с обращения к Константу. Неизвестно, какой из вариантов был бы эффективнее или более трудноисполним. На участке, отведенном для опыта, к ее облегчению все были увлечены своим делом, никто не обратил на нее внимания, не попытался и укольнуть Тиами неожиданным визитом Эмирана. Знали, стервецы, но благоразумно помалкивали. Сам он, стоявший на коленях у стены, изучавший разметку, нанесенную для него другими, способными видеть магические линии, почуяв приближение Хельмы, выпрямился, посмотрел на ее, попытался разглядеть за ее спиной, есть ли кто-то там (хм, кто-то, уточнила про себя она), сконцентрировал взгляд как раз в том направлении, куда направлялся Эмиран, опустил глаза в смущении и заставил себя вернуться к прежнему занятию. Либо Хельма становилась чрезмерно подозрительной, либо что-то необычное было в их поведении — такая мысль мелькнула в ее голове, и Хельма разозлилась на себя, потому что такие предположения куда больше подходили каким-нибудь бездельникам, увлеченно читающим сопливые любовные романы. К ней подошла Ойра Тенари и негромко произнесла, предварительно убедившись, что в опасной близости от них не находится ни одной пары любопытных ушей: – Забавная инспекция только что состоялась. Хельма издала неопределенный звук, который при всем желании невозможно было истолковать, как согласие, пусть и неохотное. – Забавной она была бы, если бы сюда явился кое-кто с абсолютным знанием всей этой… – Она оглядела коридор и в раздражении дернула плечом. – Но явился тот, кто явился, – не согласилась Тенари. – То ли сам по себе и по праву крови, то ли потому, что отреагировал на воздействие этого, с длинной шерстью. Она посмотрела в сторону своих экспертов, где среди них угадывалась голова Вальтгиса Тиами — с длинными волосами, убранными в тугой хвост. – А что, этот, – Хельма выразительно протянула последнее слово, глядя при этом на Тенари очень недовольно — не хватало только развлекаться сплетнями. Та пристыженно отвернулась. Хельма продолжила: – уже начал применять свои способности? – Он в принципе же не способен ничего создавать, чисто расчеты, полковник, – надувшись, буркнула Тенари. – Пока от него ничего сверх этого и не требуется. И вообще пока ничего не указывает, что он что-то там этакое начинает угадывать или еще что. Честно, если бы заполучить Вальдора, только такого, ученого, чтобы он тут посмотрел, используя все, что ему доступно, и его бы потом допросить, было бы здорово. Тиами хорош, бесспорно, но… Она развела руками. Хельма хмыкнула и заметила: – И все же мы имели честь удостоиться инспекции. Подумай об этом. Тенари снова посмотрела на техников, на Хельму и на стену. – Я только об этом думаю. О том, как именно все изменилось и насколько оно объяснимо, насколько мы вообще можем предсказывать изменения силовых линий, полковник. Зависит ли это от Храма или его величества, или что-то другое тому причиной. – Она издала продолжительный, вибрирующий вздох. – В академии мы пока ничего подходящего не нашли, в архивах подавно. Из библиотеки его величества реакции никакой? Хельма покачала головой. – Я попробую надавить еще немного, – пообещала она. Тенари пошла к своим сослуживцам. Хельма решила проверить посты. Она не прошла и двух поворотов, как ее окликнула Теодора Вальдор. – Ваше величество, – выдавила из себя Хельма, низко кланяясь. Сердце ее забилось где-то под подбородком, приходилось прилагать значительные усилия, чтобы сохранить ровное дыхание. Если к появлению Эмирана Хельма была готова, даже не сомневалась, что он придет — и правда объявился, пусть и раньше, чем она предполагала, то столкнуться с Теодорой так близко от Тенари, ее техников и Тиами, колдовавших над изучением схем, она не рассчитывала никак. Константа — да, но Теодоры? Теодора подошла к ней ближе, взмахом руки остановила гвардейцев, следовавших за ней шаг в шаг, все это время всматриваясь в лицо Хельмы и с любопытством заглядывая ей за спину. – Что-то происходит? – спросила она. – Что-то неожиданное? Ничего подозрительного, полковник Брангон? – Все в полном порядке, ваше величество, – ответила Хельма. Ей приходилось бороться со странным желанием встать на пути Теодоры, чтобы та не смогла попасть в коридор. Что она могла увидеть там, тем более понять? И все равно — волнение Теодоры ощущала и Хельма. – Ничего подозрительного. Мы совершенствуем систему охраны не только в полном соответствии с новейшими достижениями современной магической техники, но и с учетом особенностей места, в котором я имею величайшую честь служить. Оно отличается от прочих мест в Высоком городе, ваше величество, смею вас заверить. При этом она многозначительно улыбнулась Теодоре, словно приглашая ее в сообщницы, показывая, что не сомневается: та очень хорошо поймет, о чем речь. По лицу Теодоры невозможно было понять, убедила ли ее недлинная, слишком цветастая речь, полная самых общих формулировок. Хельма ощущала: любопытство ее усилилось, и взгляд подтверждал — ее интересовало все сильнее, что именно они затеяли там. И сам этот дурацкий факт, что сначала Эмирана словно привлекло что-то, а потом — не Константа, а Теодору: Хельму это убеждало все сильнее, что они затеяли нечто правильное, и одновременно беспокоило все сильнее, потому что в ее представления никак не вписывалась Теодора. Если ей доступно нечто сверх ожидаемого, уподобляющее ее Эмирану и Константу, то у Хельмы Брангон появлялась еще одна причина для головной боли. Они распрощались; Хельма к себе, по пути прикидывая, следует ли спорить с собой, принесли ли уже записку от Эмирана с требованием немедленно явиться к нему, или она появится немного позже; Теодора — к мэтрессе Балори, чтобы начать подготовку к небольшому празднику в поддержку нескольких благотворительных обществ. Напоследок Теодора бросила задумчивый взгляд в направлении, из которого вынырнула Хельма Брангон. Пройдя несколько шагов, она остановилась и в рассеянности прикоснулась к стене кончиками пальцев. Что именно побудило ее и к каким выводам Теодора пришла, она сама не могла понять, но снова оглянулась. Хельма напрасно боялась, что ей придется столкнуться то ли с гневом, то ли со шквалом насмешек Эмирана, напрасно готовила аргументы и остроты, которыми намеревалась противостоять его атакам: он был занят тем, что изучал записки, доставленные ему курьерами из генерального штаба. Ничего хорошего в пакете документов не содержалось — если судить по схемам, нанесенным на карты, по наблюдениям, доставленным ночью от наблюдателей пограничной службы, по отчетам, которые сразу же затребовали в министерстве внутренних дел, ситуация на восточной границе становилась все более напряженной. Линда Тельмар заглянула, чтобы сообщить, что Мира только что подтвердила ей, что Констант находится у себя и изучает такой же пакет с документами. Эмиран скрипнул зубами, сложил документы в папку и поспешил к Константу. Мира Хильденот вышла из-за стола, когда Эмиран ворвался в приемную, и поклонилась, настороженно глядя на него. – Вы разминулись с курьером, ваше высочество? – спросила она. – Его величество направился в картографический зал и велел сообщить вам, что будет ждать вас в нем. Эмиран поднял папку с бумагами и вопросительно поднял брови. Мира опустила глаза и медленно кивнула. – Неужели он не забыл, где находится картографический зал? – процедил Эмиран и вышел. Мира пожала плечами. Она сама хотела бы знать, что помнит, что считает важным, а о чем предпочитает не вспоминать Констант. К сожалению, в последнее время оказывалось практически невозможно угадать, что именно он думал, чем жил, на что обращал внимание. Вообще ей казалось, что он существует где-то вне Вальдорана, возможно даже, куда выше, чем Хрустальная башня, к примеру, – едва ли в этом мире вообще: он предъявлял странные претензии, осведомлялся о несуществующих вещах или спрашивал о чем-то, на что никто из знакомых ответить не был способен в принципе. Возможно также, что это Мире только казалось. Она льстила себе зыбкой уверенностью, что знала Константа немного лучше остальных — Эмирана ли, Авеники; наверное, Теодора могла как-то потягаться с Мирой за эту уверенность — с другой стороны, едва ли это влияло на какое угодно решение во дворце. В любом случае, даже эта уверенность Миры улетучивалась, стоило вспомнить о странных, необъяснимых настроениях Константа, его погруженности в свои мысли, нежелании уделять внимание каким угодно делам сверх необходимого минимума, а в последнее время все чаще и меньше того. Следовало ли ей опасаться за Вальдоран или только за Вальдоров или всего лишь за себя, Мира Хильденот никак не могла определиться. По пути к картографическому залу Эмирана встретили еще два курьера – от мэтра Керниана и мэтра Гаритир. Обе переданные ими записки были куда более тревожными, чем докладные, с которыми Эмиран бегло ознакомился за полчаса до этого. Мэтр Керниан уведомлял Эмирана, что, помимо странных обвинений из Ингорса, ему принесли ноту недовольства и из Таниго, причем некоторые обороты в ней удивили его несказанно; кроме того, Керниан просил уделить несколько минут, чтобы уточнить, как именно формулировать ответы, и согласовать адресатов еще пары писем. Мэтр Гаритир очень сухо уведомляла, что ее советники подготовили две аналитические записки по утренним происшествиям, и они не то чтобы противоречили друг другу, но приходили к несколько несогласующимся выводам, хотя в их основе лежали происшествия в государствах, выступавших если не единым фронтом, то хотя бы следовавших в своей внешней политике схожим интересам. И ей точно так же требовалось внимание Эмирана. При всем этом Эмиран не мог составить внятного, последовательного мнения о том, что происходило, помимо нападений в нескольких местах на приграничные территории и неожиданно враждебного поведения посольств, которые он привык считать укрощенными. Еще сложнее было понять, что именно подстегивало все эти нападки. Нападения. Относительно неплохо скоординированные выступления, которые оказались достаточно неожиданными как для министерства иностранных дел, так и для служб безопасности. Эмиран был настолько погружен в попытки составить из невнятной, разрозненной информации относительно цельную картину, что был несказанно удивлен, обнаружив, что у дверей картографического зала нет гвардейцев. Само по себе это не должно было удивлять чрезмерно: одно время Констант проводил в нем бесконечно много времени, знакомясь с самыми разными картами, изучая справочники и развлекаясь с моделью империи, и предпочитал использовать тайные ходы, которые знал — или был способен определить — куда лучше, чем кто бы то ни было во дворце. Но когда речь шла о неких важных событиях, вроде множества мелких вооруженных выступлений на внушительных отрезках внешней границы Вальдорана, которые производили впечатление очень хорошо координируемых, чем больше Эмиран об этом думал, то в картографическом зале собирались советники Константа, министры и высшие армейские чины. И тогда перед залом непременно несли стражу гвардейцы и им составляли компанию адъютанты приглашенных для совещания чинов. Он еще раз перечитал записку — Констант был неожиданно скуп на слова, и почерк его казался неожиданно неряшливым, не похожим ни на бытовой вариант, которым обычно пользуешься для малозначительных записей, ни на тот, который он использовал, чтобы делать пометки на официальных документах. Наверное, допустимо было предположить крайнюю степень взволнованности. Что, с учетом ситуации, было ожидаемо. Эмиран едва не фыркнул — он был зол и не скрывал этого: на себя, на недопустимо невнимательные службы, на всеобщую увлеченность мелочами и концентрацию на деталях, приведшую к невозможности увидеть значительные изменения. Он был зол на Константа, погруженного в какие-то непонятные переживания, мало связанные с храмом или политикой, куда меньше — с Теодорой или Авеникой, не походившие и на несчастную влюбленность в какого-нибудь актера или актрису, не желавшего относиться серьезно к своим прямым обязанностям. Поэтому в дверь он стучал с силой, испугавшей его самого. Дверь отворилась неожиданно медленно. Это насторожило Эмирана. Затем — привело в изумление, когда оказалось, что она открылась не потому, что ею двигала магия, а потому, что сам Констант приложил к этому руку. Он угрюмо посмотрел на Эмирана, отступил в сторону, чтобы тот прошел, огляделся и закрыл дверь. Эмиран подошел к столу — объемной модели империи и прилегающих к ее внешним границам территорий, и оглянулся. Констант стоял у двери, опустив голову. Эмиран поднял папки, которые прихватил с собой, и с силой опустил на край стола. Констант не вздрогнул, но посмотрел через плечо в его сторону. Движения его казались нервными, суетливыми, взгляд, брошенный через плечо, – неуверенным. Эмирану могло показаться: он смотрел перед собой, не до конца понимая, где именно находится и о чем с ним пытаются говорить. – Я бесконечно благодарен вашему величеству за эту невероятную честь удостоиться нескольких минут вашего драгоценного времени, – процедил Эмиран. Констант встал по другую сторону стола и оперся на него. – Я позволю себе предположить, что вашему величеству были доставлены те же аналитические записки, что и мне. Мэтр Керниан был бы бесконечно благодарен за возможность предложить ему направление, в каком действовать дальше. Мэтр Гаритир была бы счастлива узнать, что именно ей следует предпринимать сейчас и к чему готовиться в будущем, – продолжил все тем же ледяным, подчеркнуто вежливым тоном Эмиран. – Для нее имеет некоторое, совсем крошечное, если позволите, ваше величество, значение, требовать ли сверхъестественной стойкости от уже находящихся в приграничных областях войск и поддерживать их незначительно или все же продемонстрировать некоторую государственную смелость и направить удвоенный контингент. Констант избегал смотреть на него. Если Эмиран правильно помнил детали, то предназначенные Константу конверты от Керниана и Гаритир лежали невскрытыми, он не потрудился достать карты или захватить с собой какие-то иные документы. И теперь Констант стоял напротив, отвернувшись от него, глядя куда-то вбок, но не на макет страны перед ними. Очевидно, ледяной тон Эмирана произвел на него определенное впечатление — едва ли, к сожалению, то, на которое рассчитывал сам Эмиран. Покачав головой, Эмиран обогнул стол и встал перед Константом. Тот повернулся спиной к макету, оперся о стол, опустил голову и скрестил на груди руки. – Принесшие вам, ваше величество, лично вам клятву, находящиеся на границе солдаты в этот момент несут потери, потому что многолетние угрозы и попытки соседних государств, перечислять которые в сотый раз я не вижу смысла, начали воплощаться. – Эмиран подступил ближе. Констант, даже присев на стол, все равно возвышался над ним. Более того, ярость Эмирана оставляла его безразличным, не в силах разрушить кокон уныния, пребывание в котором странным образом позволяло ему примириться с чем-то, терзавшим его. Констант только отстранился немного, потому что в пылу обличения Эмиран подступил к нему слишком близко. Это безразличие к насущнейшей проблеме разозлило Эмирана еще больше. Он перечислял количество нарушений границ и приблизительное число нарушителей, примерное их гражданство и вооружение — все то, что успели доложить пограничники. Он требовал решений — сам же перечислял их, дополнял те, которые уже предложили Керниан и Гаритир, собственными. Желание отвесить Константу несколько оплеух, чтобы привести в чувство, заставить его обратить наконец внимание на ситуацию, которая наверняка усложнялась с каждым часом промедления, становилось все сильнее. Констант же отступал. Он обходил стол, косясь на него и отводя взгляд, касаясь его кромки кончиками пальцев, но не говорил ни слова. – Ты собираешься делать хотя бы что-нибудь?! – взорвался Эмиран. Констант отступил к стене. Он держал руки за спиной и упрямо не поднимал взгляда на него. Словно — и от этой мысли нутро Эмирана омертвело — все происходившее было если не затеей Константа, так происходило по его вине. – Я не могу… – выдавил Констант, потряс головой и прислонился к стене. Эмиран шумно выдохнул и подошел к нему. Он развернул перед его лицом записку Гаритир, едва не разорвав бумагу, и прошипел: – Мэтр Гаритир предлагает как минимум двадцать действий, которые могут сдержать ситуацию, пока будут перекинуты войска. Отдайте приказ, ваше величество! Констант отстранил бумагу и снова подошел к столу. – Магии нет, – прошептал он. – Что? – опешив, переспросил Эмиран. – Магия. Я не властен над ней. Констант оперся о стол и повернул к Эмирану голову: по-прежнему избегал встречаться с ним взглядом. Эмиран неторопливо сложил лист бумаги — вдвое, вчетверо, ввосьмеро, – спрятал его в нагрудный карман чрезмерными, демонстративными движениями и подошел к столу. После долгой паузы он произнес одно-единственное слово: – И? Констант недоуменно взглянул на него и снова спрятал взгляд. – Я ничего не могу сделать. Ничего, понимаешь? – В твоем подчинении находятся две дюжины министров, целый штаб генералов и адмиралов, целый императорский совет бездельников, и все они готовы исполнять любое твое распоряжение. Что значит «ничего»? Ты смеешь утверждать, что не получил ни одного предложения от Гаритир? Или Керниана? Или Седринн? Что ты несешь, щенок! – Магия не подвластна мне более, – тоскливо повторял Констант. – И поэтому ты позволишь этим вражьим выродкам откусывать провинции? Унижать твою армию? Выставлять тебя — владыку безграничных земель, главу мощнейшей армии и флота — на посмешище, потому что не способен противопоставить ничего полудюжине банд из Карны? Эмирану наверняка показалось — никаких иных объяснений в голову не приходило, не мог же он разглядеть что-то во взгляде, который от него прятали, хотя: немного изменился разворот плеч, выпрямилась шея, с силой сжались кулаки, – что Констант воспрял духом. Он подошел к той кромке стола, у которой заканчивались восточные границы Вальдорана. – Если верить донесениям разведки… – начал он. – У вашего величества есть основания для сомнений в их надежности? – учтиво поинтересовался Эмиран. Констант вскинул голову и впервые с начала этой странной беседы посмотрел на него. В его блекло-голубых глазах сверкнуло что-то вроде раздражения. Всяко лучше, чем эта апатия, удовлетворенно подумал Эмиран и растянул губы в подчеркнуто фальшивой улыбке. Констант отступил от стола. – Я всегда мог ощущать, что происходит на границах, – глухо произнес он. – Неточно, общо, но это всегда было со мной. Я ничего не ощущал этой ночью. – Как и до коронации, подозреваю, – холодно уточнил Эмиран. – Как и ваш отец. Как и его отец. Как и многие поколения Вальдоров до этого. Как это мешало им управлять Вальдораном? Констант моргнул и снова подошел к столу. По его лицу скользнула брезгливая гримаса. Он занес руку над тонкой черной лентой, обозначавшей границы Вальдорана, и тут же отдернул ее, словно обжегшись. Эмиран закатил глаза, сцепил руки за спиной и поднял лицо к потолку. Многие люди ждали приказов как высшей благодати, чтобы иметь возможность действовать, а он вынужден был возиться со внезапно ставшим беспомощным юнцом. – Вы удосужились изучить предложения мэтра Гаритир? Соизволили прочесть записки генералов Седринн, Мергель и Витти? Они не нравятся мне, были рассчитаны на другое соотношение сил, но в качестве промежуточного плана они не лучше и не хуже других. В любом случае, Гаритир наверняка предложит нечто куда более эффективное уже завтра. Ваше величество! Последние слова Эмиран не произнес — рявкнул. Констант сделал несколько шагов к углу стола, навис над ним. Его плечи безвольно обмякли, взгляд был обращен куда угодно, но только не на карту Вальдорана и не на Эмирана. От последних его слов плечи Константа чуть дернулись, но никакого ответа не последовало, разве что едва уловимое движение головы — то ли читал, но не особо усвоил, что ему там пытались донести, то ли не читал вообще. Эмиран прошелся вдоль высоких шкафов с картами, подошел к стене, на которую были нанесены все государства континента. Керниан был недоволен реакцией Таниго, и слухи, доходившие до Эмирана оттуда в последнее время, давали возможность не удивляться совершенно: кажется, матери Авеники все меньше удавалось противостоять нескольким силам с почти противоположными намерениями, и приятельство с Вальдораном не входило в повестку ни одной из них. Подозрительным казалось усиление двух партий в Адальране и смежном с ним Обино, ратовавших за их независимость, причем из прокуратуры поступала информация о странных денежных потоках обеих партий. Вообще странным было, что созданная в одной провинции партия умудрялась получать внушительную поддержку сразу в нескольких соседних, да еще завоевывала ее в кратчайшие сроки. Более того, Эмиран согласился бы поверить и в то, что эти же партии пытались укрепиться в Гарвис — никак не оставляло в покое внезапное требование Константа пару месяцев назад, которое никак не подтверждалось формально, но не противоречило логике последних событий. Но где Таниго, и где Ингорс — общих границ нет, для того, чтобы воспользоваться морскими путями, Ингорс предпочитал обращаться к другим странам и банковской системой позволял танигийскому княжескому роду пользоваться без особых привилегий. Даже если вычесть из задачи сугубо личные предпочтения и неприязни, Авенике куда удобнее иметь отношение к торговле с ними, а не к военным конфликтам: Эмиран и кое-кто из Совета очень тщательно следили за тем, чтобы держать ее подальше от военно-промышленных предприятий, а приятельство с армией хорошо для нее ровно до тех пор, пока удается что-то положить в свой карман. Иными словами, очень неочевидны были причины для такого демонстративного нарушения границ. И еще одно занимало его все сильнее: следует ли обходить Совет провинций, обращаться к прокуратуре с требованием связаться с аналитическим отделом в министерстве Керниана, чтобы в кратчайшие сроки активировать какое-нибудь уголовное дело, сместить всю верхушку в приграничных провинциях и ввести прямое управление из центра? Он развернулся к Константу — щенок по-прежнему стоял с понуренной головой, не в состоянии определиться с каким угодно действием. Эмирана больше всего устроило бы одно-единственное — заявление в присутствии не менее одной трети императорского совета о передаче полномочий ему с полным правом распоряжаться всеми структурами, пока не разрешится ситуация на границе. И это же решение было предельно невыгодным, если подумать: за три с небольшим года после коронации Констант, к удивлению собственно Эмирана и недовольству немалого количества высших чинов оказался способен мыслить разумно и здраво, действовать смело и получать удовольствие от нахождения в том месте, на которое его предопределили Небеса, от полномочий и обязанностей. Бремя это долгое время казалось удобоносимым, не гнуло его шею слишком к земле. Эмиран начинал мечтать о том замечательном времени, когда сможет полностью оставить за спиной необходимость поддерживать Константа, следить за тем, чтобы никто из императорского совета, ни один человек из армии, флота или кто-нибудь из придворных не возымел над ним чрезмерной власти, чтобы Авеника не утвердила свою власть над ним, чтобы и Теодору не наделили властью большей, чем было бы удобно ему (и Авенике, чего уж). Еще лет пять, и Констант стал бы достаточно зрелым, чтобы начать действовать полностью самостоятельно, тогда и Эмиран мог бы заниматься исключительно своими делами. Это чудесное время откладывалось на неопределенный срок. Еще бы понять, связано ли подавленное настроение Константа только и исключительно со странным предположением об ослабленной магии — с чем Эмиран никак не мог согласиться, если честно: достаточно вспомнить свои эксперименты в последнее время, – или существовали некие иные причины для этого. Констант отреагировал на его движение — попятился. Он глядел хмуро, словно опасаясь оплеухи или каких-нибудь особенно неприятных слов, при этом казался способным слушать и если не принимать к размышлению, так, по крайней мере, просто исполнять, что ему говорят. Эмиран еще раз объяснил, что уже известно на это время. Ему оказалось неожиданно удобно размышлять вслух о том, что именно происходило, перед огромным макетом империи: не только потому, что передвижения вооруженных групп воспринимались лучше, но и потому, что сложности на пути вооруженных группировок вроде гор или водоемов были очевидны и даже внушительны. Приятным удивлением оказалась неплохая осведомленность военной разведки о возможностях противоположной стороны, хотя Эмиран подозревал, что куда больше результатов принесет информация полиции из тех областей — не выглядело все это как военные действия, скорее скоординированные разбойные нападения. Пусть атаки совершались на военные базы, но это и понятно было, потому что в последние пять-семь лет именно военные поддерживали порядок, а не полиция. И кроме этого, будь он военачальником по другую сторону границы, не так обустраивал бы эти атаки, не на те военные базы нападал и не угрожал бы небольшим городкам с неплохой инфраструктурой, промышленностью и, соответственно, банками. Констант кивал, следил за указкой, которую Эмиран наводил на тот или иной населенный пункт или место размещения военной части. На вопросы он отвечал немногословно, но разумно — Эмиран оставался доволен. Где-то через полчаса он был предоставлен самому себе: Эмиран решил написать несколько записок. Когда он справился, Констант, стоявший у стены, угрюмо смотревший в пол, мрачно посмотрел на него. – Я прошу ваше величество снизойти до исполнения еще нескольких обременительных обязанностей, после которых ваше величество сможет с чистой совестью вернуться, чтобы страдать от непонятных заключений о непредсказуемости магии, – вежливо произнес Эмиран. – Мне будет позволено рассчитывать на милость вашего величества? Констант смерил его угрюмым взглядом и отвернулся. Немного поколебавшись, он все же кивнул. Удовлетворенный реакцией и милосердно сдержавший себя от того, чтобы прокомментировать ее бурность, Эмиран продолжил: – В таком случае я буду бесконечно благодарен вашему величеству за участие в кратком совещании министров. Если ваше величество желает, в краткие сроки может быть созван и императорский совет, наверняка эти бездельники обрадуются этому замечательному развлечению. Но для этого ваше величество сможет самостоятельно определить время и место. Если вы пожелаете услышать совет вашего покорного слуги, то следующая неделя может оказаться отличным сроком. Констант скривился и кивнул. – Отлично, – довольно заключил Эмиран. – В таком случае нам следует как можно быстрее собрать министров. Констант молча направился к двери, открыл ее, дождался, пока Эмиран выйдет, и закрыл. Затем он приложил руку к панели — на памяти Эмирана впервые за последние годы, – а затем потянул за ручку, чтобы убедиться, что дверь действительно была заперта. Эмиран закатил глаза — ему все это представлялось чрезмерным, как если бы Констант не столько страдал от необъяснимого исчезновения магии, сколько наслаждался возможностью пострадать. У ближайшего поста Эмиран отдал гвардейцам записки, которые составил только что, с распоряжением доставить их адресатам немедленно и расценивать это как дело высшей государственной важности. Констант благоразумно принял самую надменную позу, чтобы подчеркнуть серьезность приказа Эмирана. Эмиран подошел к нему и поднял брови. В тысячный раз утруждать себя чрезмерно вежливой фразой с проклятым «ваше величество» он не хотел. Наверное, это могло даже вызвать подозрения, в конце концов, никто не сомневался в их неплохих отношениях. Констант пожал плечами и пошел к себе в кабинет. Вскоре шесть министров, четыре генерала и адмирала, курировавших восточные провинции, их помощники и адъютанты собрались в совещательном зале, примыкавшем к кабинету Константа. Именно им были доставлены записки Эмирана; Констант казался немного удивленным этому выбору; Эмиран был готов пояснить его — потом, если это все еще будет иметь значение. Он был категорически против того, чтобы вовлекать в обсуждение кого угодно из Совета, подозревая, что связи любого из его членов простирались далеко за границы Вальдорана, наверняка были укоренены и в государствах, с чьей территории были совершены нападения, и поэтому в их недвусмысленной преданности Константу очень сложно было не сомневаться. Мира положила перед Константом несколько листов бумаги, на которых за пару минут до этого под диктовку Эмирана написала около дюжины тезисов. Констант присутствовал при этом, молчал, смотрел в окно, никаким образом не выказывал своего недовольства. Разве что в самом конце подошел к карте, висевшей на стене, на которую были нанесены флажки, символизировавшие последние события, чтобы уже через пару ударов сердца вернуться к столу и застыть у него в растерянности. Когда Эмиран вышел, оставив Константа наконец наедине со своими мыслями, Мира тихо спросила у него: – Желаете чай, ваше величество? Констант нервно вскинул голову и недоуменно посмотрел на нее, словно не понимал, что за слова только что прозвучали. Мира терпеливо повторила вопрос. Констант кивнул и снова подошел к карте. Мира вернулась с подносом, поставила на стол чашку и чайник, налила немного напитка. – Я позволила себе использовать успокаивающий сбор, ваше величество, – произнесла она. Голос ее звучал мягко, умиротворяюще. Как у Теодоры, неожиданно подумал Констант, и у него защипало глаза. Он вернулся к столу, обошел его, старательно пряча лицо от Миры, задержался у окна. Мира продолжила: – Положение на границе ухудшилось внезапно, трудно было предсказать что-либо подобное из сводок, которые я собственноручно клала на ваш стол. Насколько мне позволено судить на основании моего опыта, такой демарш находится в прямом противоречии с официальной политикой государства. Даже если эти группы и получают поддержку от высших чинов страны, то тайную, но даже в случае, если могут на нее рассчитывать, пока все идет хорошо, рискуют потерять ее полностью в подобных случаях, и связь между этими звеньями устанавливается с огромным трудом, если вообще устанавливается. Иными словами, возможно, только ясновидец и мог бы предсказать нечто подобное. Но ясновидец, если таковые существуют и хотя бы так хороши, как заявляли бы, едва ли служил бы в государственной структуре и тем более не интересовался этими отбросами. Констант сел за стол и подтянул к себе чашку. Он ухватился за блюдце кончиками пальцев обеих рук и, собравшись с духом, посмотрел на Миру. Она улыбнулась ему и пожала плечами: – Ни одно из государств, граничащих с Вальдораном, не может сравниться с ним. Даже с отдельными провинциями, если на что пошло. О коалициях нам известно, и они далеко не так хороши, как смеют утверждать. Ваше величество, вы ведь изучали отчеты: никакая из известных нам не может противопоставить Вальдорану достойную силу. Да и не так они цельны и едины, чтобы враждовать с вами, вместе ли или порознь. Она поклонилась ему. – Это — малая заминка на вашем пути, ваше величество, в событиях нет ничего необычного, ничего, что противоречило бы вашему опыту, насчитывай он тридцать или больше лет. Его высочество понимает это, пусть и требует от вас именно такой реакции, а не естественной для вас растерянности. Да благословят вас Небеса на вашем пути. Она попросила разрешения уйти, и Констант кивнул. Дыхание удавалось ему с трудом, неловкость, которую он ощущал, была сильнее даже, чем растерянность — тут Мира угадала, пусть ошиблась с причиной. Он отпил чая — остывшего уже, а затем решился на крохотный опыт: раньше удавалось без труда, отчего бы не убедиться, что и сейчас получится. Так что он коснулся чайника, чтобы подогреть его. Получилось немного не то, чего Констант хотел: чайник взорвался, Константу едва удалось отдернуть руку, чтобы не обжечься паром. Он отодвинул кресло назад, тяжело вздохнул и запустил руку в волосы. В любом случае, его ждали, о чем Мира уведомила его через три минуты. Она заметила беспорядок на столе, но ни одним движением мышцы не дала понять, что находит в этом нечто необычное. Вообще она могла подумать, что Констант в приступе ярости разбил чайник, и это подтвердило бы ее уверенность в правильности своей оценки. Констант уловил движение за спиной — очевидно, Мира безмолвно велела своим помощникам убрать беспорядок на столе Константа. Вообще чувства его были обострены до такой степени, что причиняли боль: эта мягкая уверенность Миры в его силах, что-то похожее на одобрение у помощников, прибиравшихся в его кабинете (наверняка решили, что он позволил себе выплеснуть ярость от разбойничьих действий на границе — от них те области страдали давно, но чтобы так массированно, так синхронно?), гнев Эмирана — решил, что Констант в последний момент сбежит; раздраженность министров, не очень хорошо сдерживаемая ярость генералов — они считали любое промедление дольше получаса критически опасным. И многое сверх того: опутывавшие дворец силовые линии, которые отчего-то не звенели, а дребезжали, как ослабленные струны. Что именно поют жрецы в этот час рядом с алтарем. Что Теодора обеспокоена чем-то — она держала в руках газету, и если это был тот же выпуск, с которым Констант так и не успел ознакомиться, то ее беспокойство было скорее всего понятно. Из-за этого избытка ощущений идти было тяжело, каждый шаг причинял боль, потому что не только чувства были обострены до смертельно опасного, но и кожа казалась чрезмерно чувствительной, так что давление на ступни причиняло страдания. Констант встал за спинкой кресла во главе стола; Мира как раз раскладывала листы бумаги. Эмиран стоял у двери, всем видом показывая: он всего лишь присутствует, совершенно не желает вмешиваться и не имеет никакого влияния на то, как будет развиваться ситуация. Констант сел, кивком разрешил сесть остальным. Затем он произнес совсем короткую речь, в которой слово в слово воспроизводил, что Эмиран говорил ему несколькими минутами раньше. Министр Гаритир сообщила ему, что новые данные из приграничных областей поступили и расшифровываются, подтвердила, что они сейчас утверждают рабочую группу с экспертами из пары других ведомств и отправили запрос в архивы. Министр Керниан неожиданно кратко отчитался о переписке с Таниго, Ингорсом, Ревадией и парой других посольств: в ответ на требование немедленно прекратить поддержку разбойных групп — разведенные руки и недвусмысленные намеки на некоторую нерасторопность пограничных войск Вальдорана. Констант медленно передвинул листы и спросил, так ли помощники министра неуверенно обращаются с пером и бумагой, как он позволяет думать присутствующим. Керниан переглянулся с Гаритир и покачал головой: – Мы не желали демонстрировать весь спектр нашего мастерства без уверенности в том, что это найдет ваше понимание, ваше величество. Констант посмотрел на Эмирана, затем снова на Керниана: – Найдет, мэтр Керниан. Керниан посмотрел на торжествующе ухмылявшегося Эмирана с нескрываемым удовлетворением. Керниан, Гаритир, остальные уходили поспешно, словно стремились как можно быстрее приступить к исполнению всего того, что не осмеливались начать до разрешения Константа. Сам он ушел за несколько минут до этого: хотел скрыться в своем кабинете, чтобы успокоиться немного, справиться с волнами обостренной чувствительности, сменявшимися фазами почти всеохватывающего отупения, когда казалось, что он вообще ничего не способен чувствовать, слышать и с трудом видеть. Эмиран оставался стоять у стены, обменивался взглядами с выходившими, обмолвился парой слов с Кернианом, не скрывавшим удовлетворения от возможности наконец-то взяться за дело как следует. Линда Тельмар стояла рядом с ним, держа наизготове планшет: у Эмирана был вид человека, уже составившего черновик как минимум дюжины записок, которые должны быть разосланы в ближайшие полчаса. Последний человек вышел, закрыв за собой дверь. Линда изготовилась писать: Мондалару, например, кому-то из флота или Совета провинций. Эмиран же потребовал планшет и сам написал на листе несколько предложений, запечатал и распорядился немедленно доставить Семирогой и не возвращаться без ответа. Линда открыла рот в изумлении, но поспешила исполнять распоряжение. Эмиран подошел к окну и выдохнул, а затем пошел к себе. Поздней ночью Констант стоял в тайном коридоре за спальней Теодоры и колебался. В последнее время он вел себя несколько невежливо по отношению к ней, и Теодора дала ему понять, что крайне недовольна, очень недвусмысленно. Констант рассчитывал на поддержку от Эмирана, но тщетно: попытка объяснить, что он чувствует себя беспомощным, потому что магия не подчиняется ему, потерпела крах — Эмиран вообще не обратил внимания, только еще раз повторил, что и без магии можно отлично справляться с управлением государством. Но даже если не согласиться с ним в этом, то оставалось простое желание найти поддержку у кого-то близкого, кто не начал бы требовать каких-то действий, просто провести время рядом с заботливым человеком, даже не пытаясь обременять его своими жалобами. Так что Констант собрался с духом и постучал, затем открыл дверь. Теодора сидела на изножии кровати и растерянно смотрела на него. Она сжимала лацканы домашнего платья и прятала под его полами босые ноги. Констант привалился к двери. – Я понимаю, что пытаюсь навязать свое общество без приглашения, – невесело усмехнулся он, – но все же прошу о милосердии и о небольшой толике твоего внимания. Позволишь? Теодора медленно поднялась, запахнула платье и сделала крохотный шаг вперед, чтобы сразу же отступить назад. – Разумеется. Хочешь чая? Или закусок? Я распоряжусь, – выдавила она. Констант покачал головой и сбросил на пол сюртук, подошел к ней и поцеловал в щеку. – Может, позже, – прошептал он. Она пахла чужими духами и, когда его губы коснулись ее кожи, отстранилась. Впрочем, почти сразу же Теодора смогла взять себя в руки и даже ответить на поцелуй. Констант подошел к кровати, сбросил с себя одежду и откинул одеяло. Теодора села рядом с ним, выскользнула из платья и пригребла пряди волос, выплетшиеся из косы, в которую были убраны ее волосы. Констант поцеловал ее в шею, скользнул пальцами по коже под сорочкой, обнял Теодору и привлек к себе, затих, прислушиваясь к ее пульсу. – Хочешь, она будет присутствовать? – спросил он. Сердце Теодоры замерло на мгновение, а затем застучало куда быстрее. Констант погладил ее по плечу. – Если тебе будет проще, – пояснил он. – Будет? Он заглянул Теодоре в лицо — она смотрела на него круглыми от ужаса глазами. – Конечно знаю, – ответил он на ее немой вопрос и успокаивающе погладил по спине. – Можешь поговорить с ней. Теодора пыталась рассмотреть что-то в его глазах — насмешку, коварство, которое потом превратится в жестокость, презрение. Констант был совершенно спокоен; когда она взяла его за руку, ладонь была сухой и теплой, а пальцы ласковыми. Он бережно вытер ее ладони — они-то были покрыты холодным, липким потом. – Если она, конечно, пообещает не предпринимать никаких действий, способных причинить мне вред, – хитро прищурился Констант. Теодора встала, но не спешила высвобождать свои руки из его ладоней. У нее кружилась голова: от облегчения она казалась себе совсем невесомой и невероятно, вдохновляюще счастливой. Прошло немало времени, пока она вернулась. За Теодорой следовала Зельда, и в руках ее был поднос с бокалами и закусками. Теодора пожала плечами и поставила бутылку на столик у окна, куда затем Зельда опустила поднос. Теодора подошла к Константу — она ловко выбрала траекторию, почти полностью закрывая собою Зельду. Необходимости в этом не было: Констант смотрел только на нее. Она легла рядом с ним, и вскоре кровать продавило еще одно тело. Констант только на секунду замер и чуть поднял голову, но когда Зельда случайно коснулась его руки, не отреагировал никак. Ранним утром, когда слуги принесли завтрак, он спал крепким сном, Теодора сидела, подложив под спину подушки и переплетая косу. Слуги поставили на кровать столик с ее завтраком и безмолвно спросили, следует ли озаботиться завтраком и для Константа. Она лениво улыбнулась и покачала головой. Примерно таким же ранним утром, но в совершенно другой вселенной Констант сидел во главе стола и слушал доклад министра Керниана. – Поэтому я считаю, – завершил он, – что именно это решение необходимо и насущно, и прошу ваше величество подписать его. Объявление соответственных вооруженных действий представляется неизбежным. Письмо уже было подготовлено — оно лежало перед Константом, готовое в считанные минуты быть опубликованным. Секретари только и ждали, когда Констант закончит ставить свою подпись, чтобы обнародовать пресс-релизы на всех каналах, а помощники Керниана — отправить основанные на нем ноты в посольства нескольких государств. Эмиран смотрел на него с возрастающим напряжением. Констант дотронулся до ручки и отодвинул ее. – И все же поищите другие возможности, министр, – сказал он и встал. – С удовольствием выслушаю их завтра в это же время.