Враг коленопреклоненный-2

Эмиран сидел в кресле и угрюмо смотрел на экран. Три члена совета при императоре старательно повторяли его позу и даже мину, с которой он следил за записью. Линда Тельмар стояла у стены, делая все возможное, чтобы не привлекать его внимания. Он пересматривал запись совсем недавно закончившегося совещания, и вот-вот должна была повториться эта неожиданная, почти унизительная сцена: Констант молчит, смотрит на Керниана, опускает глаза, словно по привычке смиряясь с чужой волей, и очередная победа уже в кармане, но щенок говорит нечто, противоположное ожидаемому. Следовало бы, наверное, возразить, и Эмиран был готов, наклонился вперед, и слова начали сами складываться в фразы, которыми он собирался атаковать Константа — с подобающим внешним почтением, разумеется, чье лицемерие только подчеркивалось вежливостью голоса, с соблюдением всех формальностей — даром, что ли, мэтресса Балори до сих пор не упускала случая сделать ему пару замечаний по поводу неоправданно неточного, по ее мнению, соблюдения всех этих тридцати восьми тысяч правил, уточнений и оговорок. Более того, именно этого от него ждали остальные: кто-то потому, что именно его авторства было решение, которое Констант должен был подписать, кто-то — потому, что исправления, внесенные в это решение, были выгодны именно ему или людям, за чьими интересами этот кто-то следил в министерстве или даже совете (и Эмиран очень хорошо представлял, кто чьи интересы отстаивал), так что глаза присутствовавших обратились к нему, выжидая, даже требуя: давай, действуй, — если бы не совершенно непонятная сила, лишившая его голоса. Во время той пантомимы Констант ощутимо ждал его реакции. Эмиран читал по тому, как напряглись его плечи, как сжались челюсти, как застыли руки на столе, что Констант ожидал вербального избиения и даже готов был принимать его, но при этом упрямствовать в своем решении. Молчание удивило его; Эмиран был благодарен — немного, самую малость — за очень краткий, ничего не выражавший взгляд, за полное отсутствие изумления, недоумения, опасения, за то, что Констант счел возможным никак не подчеркивать свою победу. Меньше всего ему хотелось получить еще и эту оплеуху; Констант на экране все же заставил его прожить эти несколько мгновений унижения — полная неспособность сказать хоть что-то, как-то возразить, и это под недоумевающими, осуждающими, гневными взглядами остальных. Керниан спохватился, начал возражать: приграничные области-де давно оснащены в достаточной мере, чтобы принять несколько дополнительных военных частей, многие традиционные союзники очень хорошо понимают раздражение, которое только и может вызывать необъяснимо агрессивное, демонстративно нарушающее все подряд нормы поведение местных властей по другую сторону границы, и подтверждением тому десятки, сотни экземпляров дипломатической почты на самых разных уровнях. Эмиран тогда еще краем глаза уловил движение генерала Гаритир — сушеная стерва тоже готовилась вставить несколько фраз, а сейчас, на экране, это ее движение было куда более очевидным, выразительным, и о как красноречиво она сдвинула брови к переносице. И — оба смиренно замолкли под спокойным взглядом Константа, словно по мановению волшебного жезла. Констант ушел, а молчание, установившееся после этого, весило не одну тонну, справиться с ним, хотя бы попытаться не осмеливался никто. Эмиран хотел еще раз пересмотреть запись. Чтобы еще раз изучить выражение лица Константа, его жесты, мельчайшие движения пальцев. Чтобы найти малейшую зацепку, которая бы натолкнула его на догадку о том, кто именно стоит за странным поведением и непредсказуемыми требованиями Константа. Потому что решение о внедрении спецподразделений армии и полиции на ингорские и смежные с ними олластальские территории принималось очень ограниченным числом человек, включая Эмирана, он сам не говорил никому ни слова, хотя допускал, что окольными путями сведения об этом просочатся и к Авенике. В ее отношении Эмиран все же был уверен: говорить с Константом об этом, даже намекать на что-то такое Авеника едва ли возжелает, а во-вторых, у нее были собственные интересы в кампании — военные действия в любом случае были выгодны военно-промышленным предприятиям, долю в которых Авеника долго добывала для себя правдами и неправдами, и для банков, акции которых она точно так же охотно покупала через подставных лиц. Даже если стычки с Ингорсом (поначалу скорее Ингорса с Вальдораном — локальные власти за границей словно находили удовольствие разводить руками и изображать непонимание в ответ на требования выдать нарушителей границы или организовать совместную группу по расследованию случаев контрабанды) не были чем-то, устраивавшим ее полностью, то ради лишних пары сотен тысяч на счету где-нибудь в Кариниго она придержала бы язык. Тем более Констант наверняка желал мирного разрешения конфликта, и это не принесло бы выгоды большинству из присутствовавших. Личной, разумеется. Причем даже если отвлечься от размышлений о том, кто мог пронюхать об этой бумаге, донести Константу и убедить его не подчиняться желанию Эмирана и совета, немного узаконенных стычек на границе могли пойти на пользу как Вальдорану, так и образу Константа: он в любом случае становился лицом любого решения, его подписью утверждались решения, и именно «воля и решение его величества» назывались в качестве движущей силы. Потом уже в статьях или репортажах с более детальным анализом говорили о людях, готовивших решения, формулировавших их, в более специфических источниках обсуждались мытарства авторов или даже оглашались конфликты, коих бывало немало, но эти тонкости охотно обзывались техническими и выдавливались на периферию; часто такие анализы были основаны на достоверном знании — читай участвовавшие в обсуждении люди болтали с хорошо знакомыми, пользовавшимися доверием журналистами, во многих случаях догадки были не менее хороши, а иногда и более успешны. И еще в более узких кругах никто не сомневался в том, что император — это не более чем ритуальная фигура, говорили о Далейве, Ингосфе, Керниане, немного реже об Эмиране Вальдоре, почти никогда об Авенике — которую остерегались называть по имени, даже когда были уверены в отсутствии чужих ушей. Правда, такие тонкости интересовали специалистов. Для обывателя достаточно было услышать «волею Константа Вальдора», или «решением его величества». И его, решение это, ни один из помощников, допущенных к участию в совещании, не мог передать дальше. Линда, двигаясь на цыпочках, стараясь держаться вне поля зрения Эмирана, положила ему на стол еще два листа бумаги. Люди из редакций многих информационных платформ ждали сообщений, о которых их уже предупредили и даже снабдили текстом. На существование этого решения намекали в новостных программах и даже подготовили сюжетец о напряженной обстановке в определенных провинциях, от него было бы очень просто перейти к решению о переводе войск в состояние боевой готовности и совершении ряда военных действий в областях по обе стороны границы, только именно подтверждения все никак не получали. Так что из редакций один за другим прилетали просьбы объяснить, что не так с этим решением Константа, и тон у них становился все более нетерпеливым. Эмиран растер лицо руками и откинулся на спинку кресла. – Войска в любом случае перебрасывать, – наконец произнес он, отодвигая листы. Читать их смысла не было, достаточно ознакомиться с логотипами. – Чрезвычайное положение вводить… если окажется, что оно просуществует двенадцать часов, повеселятся многие, но совсем не мы и не наши друзья. Какое решение он примет? Линда мученически подняла глаза к потолку: общаться с редакциями предстояло ей, едва ли кто-то из ее помощников справится с раздражением, степень которого она очень не хотела представлять себе. Самым неприятным было, что она не представляла, какие встречные новости предложить. Эмиран собирался встретиться с высшим военным командованием? Он намеревался провести консультацию с кем-то из имперского банка, а темой скорее всего были некие инвестиции в некие промышленные предприятия? После обещаний о военном вторжении такое могут расценить как насмешку. Словно что-то почуяв, Эмиран развернулся к ней. – Кто мог повлиять на него до такой степени, что он отказался это подписывать? – спросил он. Линда отступила от него и пожала плечами. – Ваше высочество, я практически не имею доступа к системам внешнего наблюдения за личными помещениями членов вашей семьи и уж тем более никакого к внутренним. Вы уверены, что ваше обращение с этим вопросом именно ко мне было, с вашего позволения, разумным? – Ты могла что-нибудь слышать, – пожав плечами схожим движением, а затем скрестив руки на груди, возразил Эмиран. – К сожалению, ваше высочество, я могла слышать о том, что его величество находит особое удовольствие в личном присутствии на вполне определенных представлениях в определенных кабаре. Я могла даже слышать, у какого флориста по его поручению заказывали букеты и какие открытки в них вкладывали, какие поводы передаются в его окружении, потому что его величество желает пользоваться услугами иного портного, или что светлейшей Теодоре снова не удалось приветствовать его за завтраком в своей гостиной. Но что касается… – Линда выразительно закатила глаза и передернула плечи. – Надеюсь, ваше высочество не считает, что я обладаю некими магическими способностями, позволяющими мне нечто подобное. – Светлейшей Теодоре не удалось? А светлейшей Авенике? Линда едва уловимо вздернула бровь и ухмыльнулась краешком рта. Эмиран понял это как: «вам лучше знать, светлейший Эмиран». Остальные, к его счастью, как: «Авенике? Она снизойдет до завтрака с ним?» Так что он повернулся к столу и отодвинул листы, чтобы логотипы на них не раздражали его, не беспокоили лишний раз очень ноющее место в его сознании — уязвленную гордость. Линде удалось сбежать из кабинета, в котором обитало крайне напряженное общество и царила донельзя неприятная тишина. Вместо своего кабинета она проследовала дальше, в туалетную комнату, закрыла дверь и заперла ее — как бы не в первый раз за много месяцев в замочной скважине повернулся ключ вдобавок к голосовой команде, – привалилась спиной к двери и выдохнула, наслаждаясь неожиданным облегчением. Эмиран сдержался и не отдал команду еще раз проиграть запись с Константом. Смысла не было, и Линда только что недвусмысленно подтвердила, что Авеника едва ли приложила руку к бунту Константа. От Теодоры подобных действий ждать бессмысленно вдвойне, искать виновника в кабаре (о них Эмиран знал и без Линды, стала бы гвардия скрывать ночные похождения Константа от него) — выставлять себя полным идиотом. – Какое решение его устроит? – пробормотал он. На главном экране появилась детальная карта восточных провинций Вальдорана. Кое-что Эмиран предпочел оставить неозвученным. Помимо наиболее очевидного для них варианта: Констант послушно исполняет чьи-то требования, – существовало еще два. Первый: он способен всего лишь (всего лишь, мрачно усмехнулся про себя Эмиран) определять, хороши или плохи решения, которые ему предлагают, и действовать на уровне «да» и «нет». Такой вариант был куда хуже привычного для всех положения вещей, но по-прежнему можно было добиваться своего, просто тратить на это куда больше времени. Куда хуже было второй вариант: неожиданно, незаметно для них Констант обзавелся собственным мнением. Последствия этого могли простираться в самые неожиданные направления, влечь за собой разнообразные, вполне возможно — скорее всего — неприятные последствия. Эмиран подозревал, что на все требования выяснить, кто еще имел доступ к Константу, Хельма Брангон будет отвечать все теми же общими фразами, призванными скрыть ее крайнее нежелание нарушить присягу, принесенную Константу, и не меньшее нежелание ставить под сомнение ее преданность Эмирану. С другой стороны, сам он неоднократно мог убедиться, что попытки заиметь шпионов в ближайшем окружении Константа, как-то подобраться к его экранам заканчивались ничем: можно было только предполагать, знал ли о них Констант. Эмиран предпочитал игнорировать задумчивые взгляды и многозначительные усмешки, кое-какие фразы в речи Константа, которые могли бы доказать именно это — Констант очень хорошо знал об этих попытках, они предотвращались с его ведома и, возможно, не без его участия, поэтому и в действиях этих смысла не оставалось. Но отказаться от этих попыток Эмиран не мог, потому что подозревал, что близкие к Авенике люди занимаются примерно тем же. Через три часа Нина Вальдори вошла в приемную. Линда Тельмар вышла из-за стола и развела руками. – Я немедленно доложу о вас его высочеству, но он сейчас очень занят. Кое-кто из министерства обороны настоял на немедленном совещании, – произнесла она. – Позволите предложить вам кофе? Вальдори огляделась: они были вдвоем, главный экран уныло транслировал выступление Константа перед аудиторией, состоявшей из добрых восьмисот студентов — судя по эмблеме, один из условно важных факультетов Академии, первый год. Скучнее сопровождения мэтр Тельмар выбрать едва ли могла, самой Нине это не удалось бы, захоти она или вздумай кто-то наподобие Линды поболтать с ней о том, что творится в личных покоях Авеники. Кофе был восхитителен, Линда чудесно говорлива: она охотно рассказала о последнем сердечном увлечении Эмирана — актере одного из южных театров, которого Эмирану представили на одной из вечеринок и который уже мог похвастаться несколькими очень значительными подарками — Нина ничего не слышала о нем, но все же задала пару вопросов о его предшественнике, на которые Линда ответила с огромным удовольствием, словно мстя Эмирану за его утреннюю грубость; о новых проектах, которые он находил любопытными и готов был поддерживать, в том числе и личными средствами (Нина хитро заулыбалась и подтвердила, что Авеника тоже находит кое-что из перечисленного очень любопытным, что и подтверждает схожим образом); о том, что во дворце собираются устраивать на неделе — и они вдвоем с учетверенным злорадством начали обсуждать, удастся ли Теодоре организовать хотя бы одну вечеринку без вмешательства Авеники, а в особенности сможет ли она заполучить и поддержку мэтрессы Балори. Где-то через двадцать минут Линда поправила экран на руке и спросила, не нужно ли мэтру Вальдори помыть руки. Нина без лишних слов встала и отправилась в туалет; за ее спиной Линда проворно убирала посуду. Нина не удержалась, оставила дверь приоткрытой. Рассмотреть, кто именно был у Эмирана, едва ли получилось бы, но а вдруг удалось бы уловить пару слов и разобрать голоса? Она вернулась, и Линда сразу же провела ее к Эмирану. Взгляд у него был очень выразительным — она немедленно ретировалась. – Мне эти секреты… – пробормотала она и закатила глаза. Все равно она станет их хранительницей — оттого ли, что Эмиран сам их откроет, или потому, что они слишком явно будут следовать из документов: в конце концов, Эмиран и Авеника враждовали. Делали вид, что враждовали, точнее — их интересы совпадали очень часто, их представителям даже удавалось сосуществовать без слишком явных порывов уничтожить вторую сторону, буде они оказывались в одном правлении. А сейчас, когда Констант начинал действовать все более независимо — от них обоих, умудряясь держать что Эмирана, что Авенику в неведении относительно мыслей, царствовавших в его голове, – они не могли не сотрудничать, потому что как ни старайся, а без завершающего действия, подписи Константа на любом из решений, без его согласия никакая интрига не имела смысла, так что куда проще было объединить усилия и оградить его от чуждого воздействия, чтобы потом уже, утвердив свою власть, начать состязаться между собой, как это было раньше, при Ариане. Нина Вальдори протянула Эмирану записку, которую он ждал все эти три часа. Он не сомневался, что в нем будет стоять то же, что и в дюжинах предшествующих экземпляров: Авеника не имеет понятия, и ей это не нравится совершенно, она не представляет, кто именно мог так удачно оказаться поблизости, да еще так удачно, чтобы узнать не только о плане Эмирана и избранных других, но и успеть составить собственное мнение, и убедить Константа, что следует действовать иначе. Нина могла только подтвердить, что Авеника рада была бы как-то повлиять на Константа, но он избегал ее — в последнее время все усерднее и даже не пытался скрывать этого. Она приняла записку, в которой Эмиран предлагал план действий, и вышла. Он остался сидеть за столом, медленно растирая лицо ладонями, не в силах определиться: если обратиться к Семи Небесам с просьбой помочь, покажется ли он себе круглым дураком или все же сумеет сделать вид, что в такой ситуации, когда прочие средства не помогают, это — нисколько не хуже совершенно отчаянных вроде попытки ворваться к Константу и как следует отхлестать его по физиономии. Капитан Бруно и капитан Кральм переглянулись, когда Оллерик обратился к ним с распоряжением проследовать за ним, потому что его величество желает видеть их. Говорить что-то — для этого следовало найти слова, а их не удавалось подобрать ни обладавшему хорошо подвешенным языком Бруно, ни обладавшей своеобразным чувством юмора и тоже всегда находившей ответ Кральм. Их удивление усугубилось, когда Констант осмотрел их и сказал: – Меня одного оставлять вы не имеете права, так? Кральм кивнула. Бруно задержал дыхание, начиная подозревать нечто куда более неприятное, чем ночная вылазка в развлекательное заведение. Поход в кафе в каком-нибудь средненьком южном районе? Бордель в западном? Спортивное соревнование рядом с Башней? Или нечто ужасное вроде прогулки по аллее — где там они сохранились, пешеходные улочки с растущими вдоль дорожек деревьями, и все это под открытым небом? – В таком случае сопровождайте меня. Полковнику Брангон можете сообщить, что я запретил сообщать о моем маршруте и месте пребывания. Отчитаетесь потом хронологией. Событийно это в любом случае должна быть очень бедная вылазка. Кральм и Бруно не удержались, скосили взгляды друг на друга, чтобы через полсекунды преданно уставиться на Константа. Он, стервец, следил за ними ясными голубыми глазами, хранил на лице кроткое выражение и снисходительно не ухмылялся. Они синхронно щелкнули каблуками и вытянулись по стойке смирно. Констант кивком головы распорядился: следуйте за мной. Оллерик стоял у двери и злорадствовал; Бруно подумал было, что они пойдут к той же двери, и тогда он наградит наглеца самым свирепым взглядом, но — Констант подошел к смежной стене и дотронулся до места, которое ни Кральм, ни Бруно не смогли бы обозначить иначе, чем произвольно. Но тут же сместилась панель чуть больше человеческого роста, и Констант без колебаний нырнул в образовавшийся проем. – Шевелитесь! – приказал он. Панель закрылась за спиной Бруно совершенно бесшумно. Он был уверен: Констант не делал никаких дополнительных манипуляций, не отдавал голосовых команд. Получалось, что сеть, ее ячейка, в которой властвовал Констант, была так хороша, что понимала не только его слова или жесты, но и мысли? А Констант шел по коридорам, не отличавшимся один от другого совершенно, только изредка сверялся со своим наручным экраном. Площадка перед лифтом была совершенно незнакома гвардейцам, хотя двери кабины, к которой уверенно шел Констант, были раздвинуты. Кральм и Бруно рефлекторно встали спина к спине, чтобы осмотреться, а Констант терпеливо поджидал их в кабине, с детским любопытством — с азартом следя за их движениями. К площадке выходили три коридора — во всех не горел свет, и в этом отсеке царила непривычная тишина. Очевидно, что от основных помещений дворца эти коридоры отделяли стены внушительной толщины, возможно, другие помещения, так что едва ли досюда могли добраться привычные шумы, и все же ощущение создавалось жутковатое. Кральм встала рядом с Константом, Бруно помедлил немного, стоя в раздвинутых дверях, затем сделал шаг внутрь. Дверь тут же закрылась; кабина плавно начала спускаться. Если судить по ощущениям, то скорость этот лифт набрал внушительную, они вполне могли преодолеть три уровня, прежде чем кабина затормозила и начали раздвигаться двери. Бруно встал в проеме, а за его спиной Констант сказал: – Здесь не может быть никого, кроме нас, капитан. Бруно оглянулся на него, посмотрел на Кральм и вышел. Она — за ним. Руки их обоих лежали на оружии. С другой стороны, если судить по тишине — еще более устойчивой, то здесь и правда никого не было. – Где мы, ваше величество? – спросил Бруно. Констант посмотрел на его наручный экран, словно убеждаясь, что ни на него не пришло никаких сомнительных распоряжений, ни Бруно не использовал его, чтобы отправить какие угодно сообщения, и пожал плечами. – В картографическом зале. Полковнику Брангон это не скажет ровным счетом ничего, но она вполне может найти упоминания о нем в записках своих предшественников. Кральм подняла брови и неторопливо осмотрелась, всем видом говоря: и где же карты? Констант пошел к двойным дверям, выглядевшим очень внушительно, и положил ладонь на панель справа. Прошло добрых пять секунд, прежде чем под его ладонью исчезли изображения и экран снова потемнел, а затем двери начали медленно открываться. Он оглянулся на них и недовольно нахмурился, они поспешили за ним. Бруно хотел было предложить остаться на посту у лифта, то что-то подсказывало ему, что она никуда не исчезнет, а будет послушно дожидаться их. Кральм стояла, замерев в благоговении: в зале на самом деле было в избытке карт, а еще огромные экраны на стенах, а еще удобная мебель и огромный стол в центре комнаты. Констант передвигался уверенно, словно бывал не единожды здесь, выдвинул стеллаж, выбрал карты, повесил их на шкафах; на экранах появились изображения — один разделился на четыре части, и в каждой начали транслироваться разные новостные каналы, на другом — передаваться заседание Совета провинций; еще на одном Кральм и Бруно не без удивления узнали группу из шести советников императора, министров и генералов генштаба — Констант на нем же задержал внимание куда дольше, чем необходимо, чтобы удовлетворить любопытство. Им не удалось сходу определить помещение, но, если судить по жестике, по оживленности дискуссий — скорее, свирепости, речь шла о крайне неприятных для присутствующих вещах: помощники внимательно следили за ругавшимися, изредка подскакивали, чтобы поставить стакан воды или чашку кофе, и снова убирались прочь, явно не желая оказаться на линии боевых действий. Констант покосился в сторону Кральм и Бруно, и тут же изображение милосердно сменилось на нечто более мирное и в помещении, которое они оба определили как куда менее засекреченное. Кральм хмурилась, пытаясь высчитать, где они могли находиться, иными словами, где в Башне могли скрываться уровни, на которых удалось спрятать такое огромное помещение, а помимо этого: кто следил за ним, кому Констант выдал допуск на банальные вещи вроде уборки и пополнения автолакея, и что может сказать — как сформулирует мысли, которые, по предположению Кральм, обоснуются в ее голове — полковник Брангон. Примерно о том же размышлял и Бруно, хотя выражение на его лице оставалось нейтральным. Более того, он умудрился задать Константу очень простой вопрос, на который тот начал отвечать настолько охотно, что Бруно стало неловко. Впрочем, помимо рутинных вещей, любопытно было и другое. Мебель в этом зале, техника — все это не выглядело современным. Изображения на экранах были блеклыми и не казались объемными, к чему любого из них троих давно приучила техника; их реакции на команды Константа — отдавались они голосом или каким-то иным способом – выполнялись с ощутимой задержкой. Иными словами, этим залом пользовались давно — лет сорок-шестьдесят назад? Больше? Для этого что Кральм, что Бруно не хватало знаний, а Констант очевидно не задумывался о таких мелочах — работает, и ладно. Тем более после многословного, немного сбивчивого описания сокровищ, хранившихся в многочисленных шкафах, Констант повернулся к огромному, во всю стену, экрану, и на нем тут же высветилась карта. – Относительно интерактивная, – похвастался Констант. – Со спутниковой поддержкой? – понимающе предположил Бруно. Констант отрицательно покачал головой. – У нее совершенно другой принцип, – ответил он неожиданно малословно и предпочел описывать ее функции. Бруно предполагал, что нечто подобное существует в силовых ведомствах, но все же не мог не удивляться тому, с какой легкостью карта воспроизводила как общую картину, так и более детальную панораму отдельных участков. Константа интересовали восточные провинции: он пытался рассмотреть, что на них происходило, вызывал на экраны сведения о различных участках на ней, о гарнизонах, патрульных постах и прочем, обращался с вопросами к Бруно и Кральм. На некоторые из них ответить было просто — потому что по сути своей это было уточнение деталей или сугубо фактологические вопросы, пара вопросов уже требовала куда более высокой компетенции, чем они допускали, да даже признавали за собой втайне с вычетом самолюбия и профессиональной гордости, но после третьей, что ли дюжины Бруно ответил: он не имеет ни малейшего понятия, и куда меньшее представление он имеет о том, совпадает ли его мнение с государственными интересами. Констант помрачнел и отвернулся. Тихо злорадствовавшая Кральм, старательно державшаяся подальше от этой беседы — чтобы ей не попасть в такую неловкую ситуацию: ни к чему, опасно, чревато самыми неприятными последствиями — краем глаза заметила, что на одном из экранов мелькнуло изображение Эмирана, с кем-то ожесточенно спорившего, и дело, по видимости, происходило в его кабинете. Изображение тотчас исчезло, но беспокойство Кральм усилилось: по всему выходило, что они не только оказались не в то время не в том месте, но и стали свидетелями вещей и событий, объяснить которые банальным повышенным функционалом сети не получается ни в коем случае. Она осторожно дотянулась до наручного экрана правой рукой, дотронулась до него, чтобы активировать, но он оставался темным. Стол, стоявший в центре зала, представлял собой донельзя занимательный объект. Издалека можно было принять его за что угодно — да хотя бы бильярдный, но достаточно было подойти к нему поближе, и не получалось не удивляться: поверхность его выглядела объемной картой Вальдорана. Не совсем в центре, сдвинутый влево и вниз, раскинулся огромный Вальдери, переливавшийся огромным количеством огней. Более того, Башня возвышалась над ним и над большинством горных цепей Вальдорана. Миллийская цепь не дотягивала и до двух третей его высоты, холмы в Вальдарио к югу от Вальдери не дотягивали и до половины, горы на севере у границы с Таниго — их высоты хватало, чтобы нависать над Башней. Пейзаж был восхитителен, полет ни на одном из дирижаблей ни на какой высоте не давал такого невероятного, захватывающего дух представления и о размерах Вальдорана, и о его удивительной неоднородности. Констант обошел стол и застыл у его короткой грани, очевидно рядом с восточными границами. Он поднял голову, чтобы свериться с картой, и по левой стороне экрана побежали строки цифр — сведения о перемещении как внутренних войск, так и дислокация армий противника. Оперевшись о стол, Констант долго смотрел на рельеф местности, затем поднял глаза на Бруно и взглядом приказал ему убраться к двери. Тот молча послушался, занял место справа от двери — это выглядело, как если бы они с Кральм стояли на одном из привычных постов, и это было единственным привычным обстоятельством в их странном приключении. После небольшой паузы Констант поднял голову на экран. Карту за его спиной сменило изображение, относительно точно имитировавшее стену в кабинете, а на экране перед ним на Константа с изумлением уставился Эмиран. – Я невероятно удивлен и польщен вниманием, которое вы сочли возможным уделить мне, ваше величество, – желчно произнес он. Констант на мгновение скосил глаза на Бруно и Кральм, и после этого они оба не слышали ничего из разговора Константа и Эмирана. Бруно попытался вызвать на наручном экране план уровня, посмотрел на Кральм, насмешливо глядевшую на него, и обреченно вздохнул. Она усмехнулась и переключила внимание на губы Константа, чтобы занять себя попыткой расшифровать смысл их разговора. Не тут-то было: через пару минут она поняла, что увлеченно следит за городскими новостями, словно специально для нее транслировавшимися на огромном экране-карте. При этом одного взгляда на Бруно было достаточно, чтобы понять: его заняли чем-то другим. Была ли это сеть — или Констант — или что-то еще, ни Кральм, ни Бруно думать очень не хотели — ответ мог им не понравиться. Эмиран был донельзя удивлен неожиданной потребностью Константа в разговоре именно с ним. Это в любом случае было лучше, чем попытка прибегнуть и, возможно, опереться впоследствии на мнение Авеники, так что он поспешно распрощался с Кернианом и его экспертами. Ему в голову не пришло, что Констант находился где-то кроме кабинета; поначалу напряженно следивший за ним Констант расслабился и переключился полностью на разговор. Тем более вопросов у него возникло очень много: что именно министерства иностранных дел и обороны предлагают рассматривать как достаточный повод для вооруженной операции на чужой территории, чего именно собираются достичь, какая выгода в проведении этой операции именно таким образом. Эмиран старался убедить его изо всех сил, что Вальдоран несомненно выиграет, приводил аргументы, заготовленные для новостных блоков на центральных каналов и для выступления в Совете провинций, убеждая самого себя, что это сработает — должно, не может не сработать. Констант слушал, а затем спросил: – Но если вы собираетесь таким образом предотвратить угрозу восточным границам Вальдорана и если у вас есть достоверные сведения, что вооруженные преступные группировки, угрожающие мирному населению восточных провинций, поддерживаются карнийскими финансовыми институтами, через которые проводятся в том числе денежные средства Обино, то отчего бы не начать с действий изнутри? Мне на глаза попалась очень интересная аналитическая записка. Не из министерства финансов и даже не из имперского банка, но подписана в том числе Анной Адельхард, вы ведь друзья с ее братом, не так ли? Эмиран откинулся назад, переплел пальцы рук и с силой, до боли сжал их. Он попытался снова: – Речь не идет о внутренней политике, ваше величество. Дело не только в том, что опасность этих формирований усиливается поддержкой самых разных видов, находящей истоки в провинциях. Я полностью поддерживаю вашу обеспокоенность этим движением финансов, но все же желаю обратить ваше внимание, что важно не только происхождение, но и назначение финансовых средств, и сейчас главная наша задача — предотвратить их вовлечение во враждебные Вальдорану действия. – Но деньги будут по-прежнему выводиться в Карну? Эмиран снова начал: куда важнее укреплять эффективность военных групп на границе, предотвратить возможные разбойные нападения на приграничные районы, и прочая, прочая. Констант слушал и даже делал вид, что соглашается, чтобы задать еще один вопрос, имевший все меньше отношения к документу, который он отказался подписывать утром. Бруно даже вздрогнул, когда Констант обратился к нему. Он снова мог отчетливо видеть главный экран, и огромная карта на стене была картой и больше ничем. Констант стоял, опираясь бедром о стол, и рассеянно постукивал по макету горной цепи. Отчего-то в голове Бруно мелькнула странная мысль: а не случается ли сейчас в юго-западном роге Миллийской цепи землетрясение или обвал или сход лавины? Констант словно спохватился, отдернул руку, еще раз посмотрел на карту и пошел к двери. Дойдя до Бруно и Кральм, он наградил их суровым взглядом и повторил прежнее распоряжение: – С полковником Брангон можно говорить о том, как долго вы находились рядом со мной, в помещениях там или переходах, но не докладывать, в каких помещениях. Он поколебался немного, заметив, что Бруно и Кральм угрюмо смотрят в пол. – Ну или я сам ей это скажу, – надувшись, буркнул Констант. Он потянул на себя внутреннюю дверь, толкнул внешнюю и вышел. За его спиной одновременно погасли все экраны и выключился свет. Правда, экраны еще немного тускнели, подсвечивая помещение странным сизым светом — очевидно, дань технологиям, использованным при их изготовлении этак полвека назад. Констант шел к лифту: его кабина словно дожидалась его все это время. Бруно оглянулся: двери закрывались сами по себе — но Констант не отдавал никакой команды, ни голосовой, ни на наручном экране-интерфейсе, он даже не смотрел на руки. В лифте Констант продиктовал сообщение полковнику Брангон и закрыл глаза. Лифт двигался бесшумно и очень быстро, и Бруно с Кральм почти привыкли к тому, что не могли определить, где находятся. Где-то там, на несколько десятков метров вниз, затем немного на юг и запад, предполагали они. В любом случае, наручные экраны мало чем помогали — они словно подвергались внешней блокировке, при этом Констант пользовался своим без ограничений. Уже в своей гостиной он связался с Брангон. Она появилась на экране, приветствовала Константа, заметила Бруно и Кральм, стоявших за ее спиной, взглядом пообещала изощренные кары и снова преданно уставилась на Константа. Он сообщил ей, что по настоятельной просьбе, высказанной ей и Эмираном раньше, был вне своих личных помещений в сопровождении гвардейцев. Где именно, не касается никого, кроме него, и да, об этом не стоит говорить никому. Интонация Константа на последних словах была настолько выразительной, что Брангон отвела глаза и плотно сжала губы — сложно было не понять, что он имел в виду Эмирана. Констант подошел к Бруно. Оллерик при этом делал вид, что полностью увлечен сервировкой стола для кофе и вообще не замечает никого, находящегося в комнате. Констант покосился в его сторону и откашлялся. – Я благодарен вам и капитану Кральм за то, что вы без возражений сопровождали меня, – негромко произнес он. Собравшись с духом, Констант посмотрел на Бруно, а затем, с заметным трудом смог перевести взгляд на Кральм и слабо улыбнулся ей. – Мне нужно было обдумать кое-какое решение, которое я принял совершенно спонтанно. Я не сомневался в его верности, но удивился тому, что оно возникло так непроизвольно. А тот зал — я знаю о нем не так давно, и он словно предназначен моими предками для чрезвычайных ситуаций. Я все еще не очень хорошо разбираюсь в истории дворца, собственно, в записях, оставленных моим отцом, об этом зале вообще нет упоминаний, или я еще не дошел до них, но он куда больше располагает к действиям, чем библиотека. – Это очень легко понять, ваше величество. Если бы на моих плечах лежало бремя ответственности за страну и народ, не было бы места лучше для принятия сложных решений, чем такой зал, в котором я таким замечательным образом могу исследовать все возможные направления развития ситуации, – с самым торжественным видом подтвердил Бруно. Кральм закрыла глаза и открыла их только через две секунды. Ей удалось не сделать никаких непочтительных жестов, не допустить неуважительных гримас, которые могли относиться как к Бруно, так и к Константу. На скулах Константа начал собираться смущенный — удовлетворенный — румянец. Его продолжало нести: – Я нашел в нем черновики кое-каких военных операций. – Когда к Вальдарио присоединяли северные районы. И с Таниго было очень много интересного, особенно когда Вальдоран отстаивал те анклавы. Там есть атласы с рукописными пометками моего прадеда, я сверялся с его дневником и могу точно установить его руку. Эта речь могла длиться добрых полчаса, наверное, но Оллерик звякнул чашками, Констант посмотрел на него, недовольный, что его так неосторожно вывели из транса, и сказал: – Прежде чем вам возвращаться к очень ответственному занятию у дверей сюда, можете пообедать. Он кивнул в сторону стола и ушел. Оллерик наклонил голову вместо приветствия и указал на стол. Кральм в задумчивости хмыкнула, а затем решительно пошла к столу. В конце концов, раз им в любом случае придется пережить нагоняй от Брангон, так отчего бы не принять его на полный желудок? Бруно не без труда смог привести мысли в порядок. Ему казалось, что только что его жизнь очень усложнилась, и он не мог определиться, к лучшему или худшему. Но кофе и закуски, приготовленные под призором личного камердинера императора, не могли не быть замечательными, а нагоняй от Брангон обещал быть мощным, так отчего бы не насладиться гостеприимством императора? И он присоединился к Кральм. Теодора отправила Константу сообщение с просьбой составить ей компанию на камерном концерте, которого она ждала очень давно. Один из его участников был лауреатом ее стипендии, несколько жили в и репетировали в центре, к созданию которого она приложила немало усилий, и программа составлялась с оглядкой на ее вкусы. Об этом Теодора имела возможность сообщить Константу лично, потому что по прочтении он отправился к ней. Теодора была удивлена — и обрадована. Она не удержалась и попеняла ему, что добиться его внимания становится все сложнее. Констант сцепил руки сзади и нахмурился. – Я был занят попыткой отбиться от чрезмерного внимания дяди, – огрызнулся он. Теодора дотянулась до его руки и сочувствующе сжала ее, затем потянула к себе. Констант мог вырвать руку, сослаться на какие-нибудь дела и избавиться от Теодоры еще на один вечер, но вместо этого сел рядом с ней. Лакеи принесли чай и закуски; Теодора с увлечением рассказывала о конкурсах, в организации которых принимает участие – «чисто формально, но за этими утомительными заседаниями следуют неплохие вечеринки», как она призналась, и о людях или проектах, получивших право на существование благодаря ее поддержке. Чай был замечателен, закуски пришлись как нельзя вовремя, и Теодора развлекла Константа не только рассказом об участниках концерта, но и кое-какими номерами из их репертуара. В какой-то момент она взяла его за руку — как бы непроизвольно, но была готова по малейшему признаку недовольства выпустить ее. Констант делал вид, что не замечает ничего, задавал вопросы, делал комплименты участникам и организации, но время от времени поглядывал вниз, где их руки оставались соединенными. Иногда он осторожно смотрел на Теодору и тут же отводил взгляд, когда она поворачивала к нему голову. Вечером дюжина гвардейцев — в их составе капитаны Кральм и Бруно — сопровождала Теодору и Константа на концерт. После полуночи недоумевающий Оллерик помогал Константу раздеваться и подавал пижаму. На его лице без труда можно было прочесть один-единственный вопрос: он правда собирается ночевать не у Теодоры? Не меньше удивления читалось и на лице камердам Теодоры: неужели после такого чудесного предвечернего времени, после замечательного концерта, после приятной беседы на террасе Констант так просто пожелает спокойной ночи и отправится к себе? Теодора отослала прочь всех слуг, подложила под спину несколько подушек и отдала команду переключить на какой-нибудь развлекательный канал. Она по правде тоже рассчитывала, что Констант не устоит перед ее приглашением, но гляди-ка ты. На экране состязались любители-танцоры, Теодора обдумывала следующие шаги. Кончики ее пальцев покалывало, ей казалось также, что по предплечьям и ступням изредка пробегали слабые электрические разряды. Где-то на периферии ее сознания мелькнуло: было бы неплохо посмотреть такой и такой спектакль, и — на экране началась именно его трансляция. «А увидеть, чем сейчас занимается Авеника?» – подумала Теодора. Авеника слушала Нину Вальдори, присев на столик; ее руки были скрещены, на ней был наброшен пеньюар. Затем Нина вызвала на экран изображение, и Авеника, прихватив бокал, подошла ближе к экрану. «А увидеть, чем занимается Констант?» – подумала Теодора. На экране продолжился спектакль. Покалывание в кончиках пальцев прекратилось, и ушло ощущение многочисленных электрических разрядов. Теодора не хотела засыпать, чтобы не увидеть очередной странный сон, в котором ее изгоняют из Вальдорана или приводят в тюрьму при храме или что-то вроде этого, но усталость взяла над ней верх. Если бы сон одолел Константа так же быстро, он только порадовался бы. Более того, на концерте он едва не заснул. К сожалению, оставшись один, забравшись под одеяло, Констант только и мог, что перебирать минута за минутой события дня — с раннего утра, с необходимости оказываться под хорошо скоординированной атакой Эмирана и всех этих высших чинов, затем вылазка в картографический зал, да не в одиночестве, а в сопровождении двух гвардейцев — можно приказать им держать язык за зубами, можно понадеяться, что они будут выполнять его требование никому не сообщать о том, куда и какими путями они добирались, но подчинятся ли они? Не значит ли для них приказ непосредственного командира больше, чем его? От следующей мысли Констант сел на кровати и обхватил голову руками. А их наручные экраны-интерфейсы — они не настроены таким образом, чтобы записывать все их передвижения? Главный экран на стене засветился, начал передавать изображение поста перед его комнатами. Две пары гвардейцев стояли на нем, и больше никого не было. Это изображение сменилось другим — по видимости кабинетом Хельмы Брангон; следующим были два списка записей в журналах перемещений Бруно и Кральм. Между десятью и тринадцатью часами в них ничего не было занесено, и это очевидно доставляло полковнику Брангон головную боль. Констант облегченно выдохнул, соскочил с кровати, вернулся в нее через пару минут с лимонадом и печеньем. Он включил один из любимых каналов и устроился удобнее, собираясь развлечься каким-нибудь легкомысленным фильмом. Через два часа Констант все еще не спал. Он сидел в центре кровати, скрестив ноги, и внимательно следил за обсуждением только что закончившегося фильма. Два журналиста, писатель, физик-теоретик и философ обсуждали, что за хронологии возможны, насколько допустимо предполагать, например, что время течет не только вперед, но и может развернуться и побежать обратно, имеет ли право на существование гипотеза о нескольких временных потоках. Где-то со второй части этой передачи философ и физик начали спорить о совершенно другом подходе: а что если не время делится на несколько потоков, не оно ускоряет или замедляет свой бег, не оно ветвится и сливается в одно русло, а иные измерения? То есть если представить реальность в виде плоскости, бесконечно простирающейся в длину и ширину, то не может ли располагаться над или под нею иная реальность — или даже не одна? Тогда разные плоскости реальностей могут совпадать в какой-нибудь точке — что-то вроде луча времени может фиксировать их, и отчего бы не была возможна и мультиреальность? Затем завязался спор о том, насколько допустимо предполагать существование в одной точке времени нескольких реальностей, не будет ли это значить, что эти плоскости должны быть качественно совершенно различными, иначе если они будут содержать подобные объекты, то это может привести к взаимному уничтожению совпадающих реальностей. Физик ратовал именно за такой вариант, философ на пару с писателем говорили о том, что ни одна реальность не может повторить в точности другую; даже если исходить из того, что в любой из них история развивается по одному жесткому сценарию, практически исключая варианты, то вероятность того, что этот сценарий повторится, равна нулю или стремится ему. Констант завороженно следил за дискуссией. Он мог бы кое-что рассказать, подозревал он. Все-таки время от времени ему казалось, что некто, слишком похожий на него, но все же отличный следил за ним, иногда даже давал советы. Прошлым утром — не его ли личность подстегнула Константа противостоять настойчивости Эмирана? Более того, в случае если истина с одобрением взирала на сторонников мультиреальностей в этом споре, то и наложение разных ее вариантов тоже возможно — не абсолютное, узнаваемое для тех, кто знает, куда смотреть, или обладает некими особенными качествами. Например — стоять у алтаря и даже касаться его. Или — иметь неограниченный доступ к сети. Дискуссия продолжалась. Писатель придерживался гипотезы о мультиреальностях. Еще бы, хмыкнул Констант, в такой вселенной куда проще размещать свои романы и продавать их в единственно существующей для читателя действительности. И именно писатель заявил, что к написанию наиболее успешного («на сегодня», – кокетливо добавил он») произведения его подвигла статья одного выдающегося ученого, размещенная в журнале, посвященном, как ни странно, психологии. Этот многозначительный эпитет – «выдающегося» был произнесен с таким благоговением, что Констант не удержался и фыркнул. На других это слово оказало другое воздействие: философ откинулся назад с надменным видом, физик одобрительно закивал головой и даже признался: «Я удивлен, отчего так мало людей используют идеи, которые архус Артрир с таким изобилием изливает на головы неподготовленных обывателей». За этим заявлением последовало еще пятнадцать минут ожесточенного спора, ставившего под сомнение и употребление этого старомодного обозначения — архус, и этой убежденности в том, что Финниан Артрир представляет собой такую уж выдающуюся Квеличину, как об этом хотят думать его поклонники. Когда дискуссия закончилась, Констант отключил главный экран, но потянулся за наручным, чтобы долго искать все, что сеть знала о Финниане Артрире, кроме, разумеется, имени его матери — Вальдор. И за родовым древом следовало идти в дворцовую библиотеку, решил Констант. Локальный дворцовый архив содержал совсем немного сведений об этом человеке, установил он вскорости, словно кому-то не нравилось, что один из Вальдоров выбрал для себя совершенно иной путь — вне дворца, вне близких к нему структур, отказался от привилегий при дворце, чтобы иметь возможность заниматься собственными увлечениями. Более того, даже работая в академии, Артрир умудрялся избегать сотрудничества с фондами, слишком близкими к Вальдорам. Сеть словно подчинялась невнятным желаниям Константа и предлагала одну за другой статьи Артрира, в которых речь шла и о мультивселенных, и о различных гипотезах времени, и о том, по каким основным параметрам можно установить, насколько то, что окружает нас, можно считать реальностью. Можно ли, по сути, потому что кроме совершенно субъективных критериев оценки (а любые инструменты — это точно такое же субъективное воплощение этих субъективных критериев), у наблюдателя, в общем-то, не существует достоверных факторов для определения, в какой реальности он существует. Констант недоверчиво хмыкал или возмущенно восклицал, читая все это. Соглашаться с этим — следовало либо очень хорошо разбираться в теме, либо не разбираться в ней вообще. Не соглашаться — нужно разбираться в ней блестяще. Просто благоговейно верить Артриру — для этого есть несколько десятков миллионов людей, готовых отдавать немалые, а иногда и огромные деньги за змеиный жир, философский камень и прочие совершенно необходимые в хозяйстве чудесные объекты. Но где-то в очень хорошо защищенном от посторонних и даже многих избранных людей сетевом пространстве, на форуме, отдельные разделы которого были посвящены настолько узкоспециальным темам, что от самого их прочтения у Константа начинали болеть зубы, Артрир очень охотно рассуждал на куда менее абстрактные темы. Возможность путешествовать между галактиками — при каких условиях это возможно, например. Он не ленился совершать расчеты, охотно обсуждал допущения; если судить по времени записей, Артрир проводил немало времени на этом форуме. Но даже в его личном разделе была ветка, посвященная совершенно сумасшедшей идее: путешествия не просто между планетами или галактиками, а еще и между вселенными. Для этого требовалось совсем немного — доступ к сверхъестественному источнику силы. Все эти межгалактические двигатели, существование которых пока даже теоретически подвергалось сомнению, не годились совершенно, потому что если верить его же расчетам, для перемещения крошечного объекта между вселенными — пластами реальности, иными словами, необходим был запас энергии, равной примерно солнечной системе, и все это сконцентрированное в предельно малом объеме. Это, тут же делал оговорку Артрир, если говорить о привычной энергии, лежащей в основе привычных передвижений между городами или с поверхности земли к спутникам. При желании ее можно было бы преобразовать в нечто, куда более подходящее для перемещения между разными реальностями, но такая трансформация требует чего-то большего, чем привычные технологии. Он снова и снова возвращался к чему-то, что называл сверхъестественным, и при этом Констант не мог удержаться от впечатления, что Артрир щурился очень хитро, когда читал в своих текстах это слово. Констант сунул нос и в патентную базу данных. Он присвистнул, увидев то количество изобретений, внимательно перечитал те из них, которые Артрир успешно пристроил в промышленности, но с утроенным интересом — что он запатентовал без особой надежды на коммерциализацию. Ничто из зарегистрированного не содержало даже намеков на это самое перемещение между реальностями или хотя бы на возможность добираться до других планет не за десять тысяч лет. И еще кое-что Констант попытался найти, прежде чем сон взял верх над ним: пишет ли Артрир книги. Фантастику, например. Или ужасы. Или что-то в подобном духе. Сеть охотно предлагала ему самые различные варианты псевдонимов, но каждый раз Констант кривился: не похоже, что Артрир согласится примерить на себя нечто этакое. Все же углубленный поиск (неприлично глубокий, виновато улыбаясь, признался Констант) нашел в архиве одного издательства договор с ним на публикацию серии романов. Триллеров. О переселении душ. Констант с крайним подозрением и даже страхом посмотрел на темный экран, на котором столько раз видел свое — или не свое, но очень похожее – отражение и решил, что читать ничего из этого не будет ни за какие коврижки. Ранним утром Оллерик осторожно открыл дверь спальни. Остановившись у кровати, он осуждающе покачал головой: есть ночью печенье — что может быть безответственнее. Констант спал поверх одеяла, свернувшись клубком и прижав к себе наручный экран.