Враг коленопреклоненный-2

Совершенно внезапно Талуина Уно решил навестить несколько неожиданный гость. Если быть точнее, они договаривались о том, что другая сторона свяжется, чтобы сообщить об успехе и передать некоторые данные. На личный визит Уно не рассчитывал, и когда на его наручном экране появилось уведомление о посетителе, находящемся непосредственно на посадочной площадке на крыше, очень удивился. К нему в комнату заглянул недоумевающий Нито: он старательно пучил глаза и всем видом демонстрировал, что ошеломлен и даже находит сей визит исключительно неуместным и не соответствущим правилам приличия и его собственным представлениям о допустимости. Под взглядом Уно он, правда, стушевался и отступил, но когда тот направился к двери, Нито поспешил следом. Он не позволял себе говорить: помнил угрожающий взгляд Уно, которым тот предупреждал, что вполне способен взорваться от одного-единственного слова; впрочем, эти угрозы не мешали ему выразительно вздыхать, тихонько кашлять и хмыкать — куда более красноречиво, чем самые выразительные слова. Такое положение вполне устраивало Уно: игнорировать эти вздохи — сдержанные стенания было несложно, просто сконцентрироваться на чем-то внешнем. Например, отчего Дедрик решил явиться лично, а не сообщить ему, что хотел сообщить. Значило ли это, что у него не получилось ничего, или, напротив, что получилось куда больше? Погода, если судить по угрюмому виду Дедрика, по сырой одежде и влажным волосам, умудрилась испортиться еще больше, хотя когда Уно вернулся домой, он уже проклинал все на свете — что квартира настолько высоко, так что куда проще опускать машину на крышу и поэтому приходилось сражаться с подъемом и с этими дурацкими прогулочными дирижаблями, которые словно находили удовольствие в проклятой погоде, что соответственно усложнилось уличное движение, как если бы его участники желали выплеснуть раздражение на ближайших соседях. Что Нито встретил его рассказом о ломоте в костях и даже прихрамывал вполне убедительно и последовательно, так что не оставалось ничего другого, кроме как поверить. Что собственное самочувствие оставляло желать лучшего. Нито подхватил полупальто у Дедрика и похромал прочь, бормоча на ходу, что непременно приведет его в лучший вид. Чем дальше он отходил, тем громче становилось бормотание. Уно смотрел ему вслед. Голова Дедрика была опущена, сам он выглядел не человеком, желавшим оказаться где угодно, но только не здесь — нисколько, скорее колебавшимся между несколькими возможными вариантами начала беседы. Уно решил помочь ему определиться с тактикой — потянул за куртку к себе, заглянул в лицо, поощряюще улыбаясь. Он внимательно следил за тем, что именно отражалось на лице Дедрика или в его глазах, хотя в чем Храм преуспел, так это в воспитании проклятого умения быть неискренним. Сказать, что священники хранили каменные мины или что-то в этом роде, значило солгать: их лица были вполне подвижными, отражали, правда, очень ограниченный спектр эмоций – редко положительных, диапазон начинался от снисхождения и вполне мог закончиться откровенным презрением. Они — храмовые служители, им можно, в конце концов. И Дедрик все же был одним из них. Он хмурился, держал губы плотно сжатыми и не пытался ни поддаться незамысловатому приглашению Уно, ни воспротивиться ему. Нито выглянул к ним, громко, не без артистизма откашлялся: – Хозяин, я, если позволите, господину Дедрику подготовлю ужин. А то знаю я эти общественные столовые, только и знают, что делать много высокоэнергетической пищи с совершенно средними вкусами. Уно и Дедрик одновременно посмотрели на него. Дедрик хмыкнул, Уно закатил глаза и покачал головой. Нито с готовностью расценил это как приказ действовать и поспешил на кухню. Дедрик направился в гостиную, по пути задержавшись в опасной близости от Уно, совсем коротко потершись о него щекой. В гостиной он плюхнулся на диван, раскинул руки, вытянул ноги; сумку, которую он прижимал к себе до этого, Дедрик поставил совсем близко с собой. Уно задержался на пару секунд у двери, приводя в порядок мысли, затем проверил сообщения на наручном экране и на интерфейсе у входной двери. Он все еще не мог решить, следует ли ему бояться того, что Дедрик может сказать ему. Нито усердно возился на кухне с ужином для Дедрика: он умудрялся одновременно производить много шума и в то же время удерживать его на приемлемом уровне — чтобы не мешать Уно и Дедрику, буде они заговорят о чем-то важном, но и не давать хозяину забыть о себе. Едва ли он пытался подслушивать, решил Уно и пошел в гостиную. Дедрик уже стоял у окна и смотрел на город. Подозрительно, подумав, решил Уно остановиться на такой характеристике. Дедрик услышал его шаги, оглянулся, бросил раздраженный взгляд на город и опустился в кресло, вытянул ноги и откинул голову на спинку. Уно молча положил руки ему на плечи, нагнулся, прижался щекой и закрыл глаза. От Дедрика пахло чистотой — очевидно, перед тем как прийти сюда, не поленился, нырнул в душ, сменил белье. Уно начал массировать ему шею; Дедрик поначалу насторожился, затем расслабился, а когда Уно недовольно хмыкнул и начал разминать твердые мышцы с особым старанием, вздрогнул и потом только крякал в ответ на чрезмерное усердие. Чтобы не угнетала тишина, Уно вызвал на экран незатейливое ночное шоу, которое неожиданно очаровало Дедрика до такой степени, что когда Нито ввалился с очень поздним ужином и привычными причитаниями о том, что оказался совершенно не готов к таким высоким гостям и не может оказать им достойного внимания, что за такое короткое время только и смог собрать такой убогий ужин, Дедрик вздрогнул и недовольно посмотрел на него, потому что на экране кто-то только что спас полгорода. Ужин, впрочем, был хорош, и Дедрик почти сразу простил Нито. Это получилось куда проще, когда старик убрался. – Отчего у меня все никак не рассеивается убеждение, что в храме экономят исключительно на гардеробах низших чинов и кухне для всех? – пробормотал Уно, следя за рьяно поглощавшим еду Дедриком. Тот решительно покачал головой и, прожевав, заявил: – Моя ежедневная куртка стоит больше, чем твой парадный мундир, чтобы ты знал. Не вдаваясь в подробности, она совсем не так проста, как ты себе представляешь. Но еда — тут не поспоришь. По крайней мере сытно. И он отправил в рот еще кусок мяса. Уно хмыкнул, встал, вышел, вернулся с бутылкой вина и двумя бокалами. Дедрик одобрительно кивнул и, как только Уно налил ему вина, взял свой. Указав глазами на кухню, Уно едва заметно кивнул, давая знать, что Нито спит и больше бояться нечего. Дедрик прикрыл глаза, но демонстративно продолжил ужин. Шоу сменилось другим, Уно разлил остатки вина и снова развернулся к главному экрану. Он не спешил заводить разговор, предоставляя это право Дедрику: раз явился, да еще так поздно, у него не могло не быть веских причин. Учитывая место, где он служил, и все предыдущие разговоры, Уно предполагал, что Дедриком не просто двигало нечто очень важное — можно было рассчитывать и на то, что он действовал не полностью по собственной инициативе. Как ему удалось добиться чего-то, Уно не осмеливался предполагать: все же Храм был очень закрытой структурой, о внутренней структуре, о динамике сил, о месте, которое в этой структуре занимал Дедрик, о его возможностях и том, что ему может сойти с рук, Уно даже не предполагал, а сам Дедрик не удосуживался рассказывать. Это не значило, что в разговорах не проскальзывало неких обмолвок, обрывков фраз или даже интонаций, из которых Уно мог сделать выводы, но даже в этом случае он напоминал себе об одном: Дедрик плотно обосновался на технических уровнях, не слишком стремился перебраться на самый верх Башни, хотя, наверное, не отказался бы, если бы ему предложили заметное продвижение. Исходя из этого, можно было допускать, что он не имел внятного представления о том, на что можно рассчитывать, пытаясь связаться с кем-то с самого верха — в любом случае куда разумнее, чем если бы Уно сам и без опоры на внутренние сведения предпринимал сколько угодно настойчивые попытки подобраться к кому-нибудь на самом верху. – Какая хрень, – не без зависти произнес Дедрик, очевидно указывая на экранное действо. – Допускаю, что телевизионная мода могла очень сильно измениться за последние двадцать лет, – согласился Уно. – Но твоя реакция должна заставить меня думать, что ты был полностью лишен удовольствия наслаждаться этой или подобной хренью все то время, которое ты провел, порабощая сеть? Дедрик допил вино и в блаженстве закрыл глаза. – Полностью, добрейший Талуин, – отрешенно подтвердил он и лениво потянулся. – Совершенно. Абсолютно. Как и ты наверняка не смотришь эту хрень в свободное от службы время. – В свободное от службы время я с куда большим удовольствием провожу время с тобой, – добродушно улыбнулся Уно и потянул его к себе. Увы — Дедрик был крупнее и не испытывал ни малейшего желания поддаваться. И на игривый кивок в сторону спальни не реагировал. Вместо этого он подтянул к себе сумку и достал из нее папку, которую бросил ему на колени. – Небеса благословили меня целыми шестью с небольшим минутами общения с двумя второсвященными. Оба они — частые гости что на технических уровнях, что в нижнем городе. Участвовали в реновациях, все такое. Оба они считают, что не происходит ничего особенного. Дедрик замолчал и указал глазами на папку. Уно подчинился и открыл ее, пробежал глазами первый лист, подозрительно посмотрел на Дедрика и перевернул его. – Для человека, не в последнюю очередь причастного к процветанию Храма, очень интересно стремление использовать не закрытые каналы, а дешевую бумагу. – Которая, к тому же, самоуничтожается через сутки. Тебе хватит прочитать, что на ней написано? Уно посмотрел на него куда серьезнее и углубился в чтение. – Это все прекрасно, – медленно произнес он, вынимая бумагу из папки и кладя ее на стол. Папку он вернул Дедрику, тут же спрятавшему ее в сумку. – Это очень здорово, что ты мог передать мне эту информацию. Но не случится ли такое, что источник, на котором распечатали эти данные, будет установлен? – Если целенаправленно его искать. И если лицо, его распечатавшее, не обладает доступом выше определенного, – пожав плечами, ответил Дедрик. – Как я уже сказал, два второсвященных совершенно случайно оказались в зоне моего доступа. С каждым я поговорил не больше трех с половиной минут. Их мнение сводилось к одному: если сильно присматриваться, то можно заметить нечто необычное, но оно сводится к стандартным ситуациям развития. Возможно, в силу того, что пришла пора для качественного скачка в определенных областях, все кажется этаким… – Он помолчал немного, пригреб волосы и решился на очень странное определение: – Кашеобразным. Уно удивленно произнес: «Э?» Дедрик пожал плечами: – Они не так уж неправы. Если отстраниться от уровней, к которым привязан я… и в меньшей степени третьесвященная, – для уточнения он указал глазами на листы бумаги, все еще лежавшие на столе неуничтоженными, – это примерно так и происходит. В наше образование входит изучение похожих кризисов, которые могут совпадать, а могут не совпадать с изменениями на самом верху. Коронации, смерти, куда реже рождение наследников — одного или двух. Кстати, прошлые кризисы имели место где-то в диапазоне двух лет вокруг рождения Эмирана Вальдора, я не нашел в архивах ничего, связанного с рождением Ариана Вальдора. Думай, что хочешь. Уно хмыкнул. – Сейчас мы имеем дело с полнолетием Константа, если действительно цепляться за это допущение, – предположил он. Дедрик неопределенно покачал головой — не соглашался, но и не соглашаться у него не было оснований. – Но все же — кризисы, – напомнил ему Уно. – Ну да. Оба они служат давно, биография у них знатная. – Дедрик откашлялся и закрыл глаза, готовясь, по большому счету, предавать Храм. – Архивы наши хранят очень много шлака. Чуть ли не каждый чих. Обо мне там тоже куда больше, чем способна принять моя совесть, но сделать ничего с этим я в любом случае не могу. Они в паре таких кризисов были на передовой. Вот там, где сейчас бегают младшие, однорогие и с двумя рогами. Он указал на ворот — с тремя рогами: уже не младший священник. Затем изобразил рукой ступени: мол, тогда они были в самом низу, а потом наверняка изучали их в мельчайших деталях, поэтому и к нынешнему положению относятся этак снисходительно. – Но ты последовательно называешь это кризисом, несмотря на их мнение, – заметил Уно. Дедрик пожал плечами и встал, прошелся по комнате. – Давай-ка я сделаю чай, – хлопнув ладонями по коленям, предложил Уно. Для этого достаточно было отдать распоряжение автолакею. Но он пошел на кухню. Дедрик — за ним. – Я просто не могу подобрать другого слова. Это не похоже на нечто экспоненциально развивающееся за кратчайшее время просто в никуда, поэтому, наверное, никто из них не считает необходимым нервничать или что-то такое. Мы справляемся, техника выдерживает, показания сети в суточном диапазоне вообще не выходят за рамки приемлемого — все нормально, – продолжал Дедрик. – Пики в эти временные диапазоны случаются, но я бы даже не сказал, что они выглядят чем-то особенным. Так что если смотреть на сеть со второго самого высшего уровня иерархии, ничего особенного. Уно поставил на стол чашки, повернулся к нему. Дедрик скрестил на груди руки. – Я пытался искать нечто необычное. Какие-то происшествия, которые… – Он покачал головой. – Ну, знаешь. Выходят за рамки привычного. Уно повернулся к плите. – Моего доступа категорически не хватает. Упоминание кое о чем мне попадалось, но в те отделы архива, где это сейчас хранится, я не имею доступа. Даже если мне попробовать добиться перевода в те залы, где мне пришлось бы работать с этим непосредственно, чтобы и туда добраться, то дело не одного года. Третьесвященная готова говорить об этом. Она, кажется, немало может рассказать. Уно залил кипяток в заварочный чайник и подошел к Дедрику. Тот — отстранился. И даже отвернулся. Уно только и смог, что коснуться его плеча. – Я ни в коем случае не желаю ставить под сомнение Храм, – тихо произнес он. – И мой интерес ни в коем случае не имеет причиной некое подобное стремление. Доказать, что нечто происходит где-то недалеко от тебя, что ведет к гибели людей. – Но ты ищешь объяснение именно в сети, которую создавал и сейчас развивает именно он? Уно в задумчивости прикусил ноготь. – У меня нет иного выбора, – честно признался он, подумав. – И точно так же у меня нет выбора, кроме как допускать это с огромным таким «но». Он налил чая себе и Дедрику и опустился на стул. Откинувшись на спинку, вытянув ноги, он криво усмехнулся. – Скажем так. Если личность номер один воспользуется ножом, чтобы перерезать глотку личности номер два, то нож конфискуется, хранится в качестве вещественного доказательства, потом, если его владельцем является, к примеру, личность номер три, то в определенных обстоятельствах и после приговора может вернуться владельцу. Никому не приходит в голову обвинять нож. Точно также у меня не получается обвинить сеть. – Но ты пытаешься подобраться к Храму, – недобро ухмыльнувшись и выразительно выгнув бровь, заметил Дедрик. Уно покачал головой. – Ничто в моих размышлениях не указывает на это. Даже если допустить — с очень сильной натяжкой и множественными оговорками, что кто-то с… – тут он долго смотрел на петлицы на его воротнике. – Подозреваю, с четырьмя рогами. Для младших это слишком изощренно и слишком разносторонне, что ли. Тайные протестанты, слишком рьяные журналисты, художники, кто там еще, да еще никоим образом не связанные друг с другом, по крайней мере, не в двух приближениях, едва ли могут все одновременно быть связаны с кем-то с низших уровней. Даже в таком случае я не вижу мотива. Меня действительно интересует только сеть. Его попытка объяснить, не объясняя слишком много, не удовлетворила Дедрика; тяжело вздохнув, Уно продолжил: – Я пытаюсь в той мере, в которой мне будет открыто, установить, насколько нож, сделанный из странных материалов и имеющий крайне непривычную форму, соответствует ранам, нанесенным трупу. Понимаешь? И для этого мне нужен, к сожалению, не только эксперт по баллистике или материаловед, но и три-четыре других специалиста, которые могут объяснить, можно ли захватить нож таким образом, чтобы нанести с установленной силой подобную рану. – Все равно не понимаю, – буркнул Дедрик. – У меня не получается представить это вне мысли о том, что преступник не может не быть служителем Храма. – Он не может быть служителем Храма, – мягко поправил его Уно. – Тогда кто он?! – не выдержал, взорвался Дедрик. Уно вздохнул. – Я очень надеюсь, что она поможет мне определиться с направлением поиска, – тихо признался он, имея в виду третьесвященную. Дедрик растер руками лицо. – Пойдем, – ласково позвал его Уно, вставая. – Ты же прихватил с собой немного времени? Я даже готов поделиться с тобой чудесными вафлями, которые Нито купил в магазинчике в такой глуши, куда, наверное, не каждое такси рискнет отправляться. – Это подкуп, – мрачно заметил Дедрик. – Он недостаточно хорош? Какой джем сделает его более успешным? Дедрик не удержался — фыркнул, встал и стоя опустошил чашку. – Чудесный чай, – признал он. Уно посмотрел на него, усмехнулся и поставил чайник на поднос, на который только что поставил блюдо с вафлями и розетки с джемами. Ранним вечером Констант стоял перед зеркалом в своем гардеробе и внимательно изучал себя. Спереди — сзади — в профиль — с величественно вскинутой головой — с чуть склоненной головой и легкой благосклонной улыбкой — с позой, в его представлении изображавшей расслабленность и ненавязчивый интерес к визави. Ни в одной из поз он не чувствовал себя комфортно, а именно этого хотелось. Потому что неожиданно для себя он ждал вечера в театре куда сильнее, чем думал еще третьего дня. Собственно, третьего дня его загнали в ловушку: Теодора улучила момент и вырвала обещание сходить на двадцать первое представление, «раз уж с премьерой не сложилось», а Мира, когда он попытался ей пожаловаться, неожиданно заахала, заворковала, всплеснула ладонями и восторженно призналась, что смогла только посмотреть представление в сети, а ее внучатая племянница правдами и неправдами вырвала себе контрамарку и была невероятно счастлива, потому что две главные звезды представления были до такой степени очаровательны, обладали такой невероятной энергетикой, что самые черствые критики рассыпались в похвалах. Констант предложил было ей отправиться на спектакль, получил в ответ осуждающее молчание и с неохотой, но согласился. Его почти смирила с тяжелой участью искренняя радость Теодоры и какая-то неожиданно располагающая, умиротворяющая беседа: ее рука лежала на его предплечье — ничего неожиданного, все в пределах допустимого, без назойливости, и теплый, грудной голос Теодоры, рассказывающий не о чем-то серьезном, а о забавных историях, случавшихся перед генеральной репетицией и на ней, свидетельницей которых она была сама или ей рассказывали. О драматургах, не переносивших режиссера в личном общении, но все же согласившихся работать с ним. Об актерах, умудрявшихся прожить не одну и даже не две, а три или четыре жизни за время репетиционного цикла. О том, как мучительно создавались декорации и как тяжело было работать с ведущим актером — по тайному признанию костюмеров, одно из самых непростых сотрудничеств на их памяти. Констант даже не заметил, как оказался за кулисами, как ему представляли директора театра и актеров, занятых на второстепенных ролях, и это оказалось до такой степени легко, да еще рядом с Теодорой, общавшейся со всеми, как с давними знакомыми, в этой ее удивительно располагающей манере — добродушной, самую малость ироничной, совершенно не эгоистичной, позволяющей чувствовать себя самым умным, самым привлекательным и все такое. Констант мог ощущать напряжение гвардейцев — в конце концов, он находился в самом центре немалой группы людей, и пусть хотя бы по причине неожиданности этой вылазки не так много было оснований чего-то опасаться, но все же не самое защищенное это было место. Ложа тоже с огромной натяжкой заслуживала это название — почти не отделена от соседних мест, так что при желании можно было рассмотреть в деталях, чем занимались Констант и Теодора, и даже прислушаться к их разговорам. Бруно и Кральм стояли в ложе, снаружи — еще две пары гвардейцев, и Констант изо всех сил старался вести себя, как если бы не происходило ничего невероятного. Но он волновался. Когда Теодора отлучилась на пять минут, Констант повернулся вполоборота, откашлялся и сказал, не обращаясь ни к кому конкретно: – Я видел несколько их представлений в сети. Эти ярусы слова доброго не стоят. Бруно шагнул к нему и, нагнувшись, признался: – Весь этот шалаш слова доброго не стоит, ваше величество. Если позволите. Констант подозрительно посмотрел на него — Бруно ответил ему предельно честным взглядом — и снова повернулся к сцене. Его неожиданно развеселило замечание: Констант даже еще раз повернулся к Бруно с улыбкой, а получив в ответ лукавый взгляд и хитрый прищур, оживился. Теодора вернулась, и он нагнулся к ней, чтобы сказать что-то малозначительное, но вызвавшее у нее смешок. Директор проявил фантастическую расторопность: после спектакля он смог организовать неплохую вечеринку, чем полностью расположил к себе Константа и в заметно меньшей степени Теодору, а гвардейцев окончательно настроил против себя. Ближе к концу, сразу после того как Констант недвусмысленно заявил Кральм, что они направляются домой, рядом с ним оказался Эгон Саана, игравший малозначительную роль, но вне этой труппы бывший достаточно успешным актером в сериалах на самых разных платформах. Ему было за тридцать, Саана был высок, поджар, черноволос, светлокож, черноглаз и непоколебимо уверен в своей обаятельности. Именно ему Констант и пообещал неожиданно для себя и остальных, что непременно побывает на спектакле еще раз. Именно о нем он думал, примеряя на себя разные позы, чтобы остановиться на подсмотренной у Теодоры, когда ей становилось скучно: загадочное молчание, полуулыбка и рука то на груди, то поправляющая волосы. Оллерик с торжественным видом внес подарочную коробочку на подносе и замер в стороне. Мира Хильденот, нисколько не удивленная странной просьбой Константа немедленно прийти, глубоко поклонилась. – Благодарю вас за оказанное мне доверие, ваше величество, – сказала она. – Позволю себе сказать, что вы проявили замечательный вкус, остановившись на этом костюме. Констант повернулся к ней спиной и буркнул: «Оллерик». – Или вы проявили замечательную рассудительность, предоставив Оллерику эту должность, – без замешательства продолжила Мира. Оллерик гордо расправил плечи. Констант посмотрел сначала на нее, чтобы убедиться, что она не смеется ни над кем, затем на Оллерика, закатил глаза и снова повернулся к Мире лицом. – Для спонтанного вечера в театре пойдет? – угрюмо спросил он. – Если позволите замечание, ваше величество, для спонтанного вечера в театре, который может затянуться, ваша прическа слишком строга. Немного легкомысленности украсило бы ее. Она вопросительно посмотрела на Оллерика — он понимающе кивнул. Констант снова повернулся к зеркалу и пятерней причесал волосы. – Наверное… – задумчиво протянул он и тут же встрепенулся, быстро подошел к Оллерику, схватил подарок и спрятал его во внутренний карман сюртука. Оллерик тут же опустил поднос, готовый позаботиться о волосах Константа. Чуть более получаса понадобилось Константу, чтобы Оллерик привел его волосы в состояние, удовлетворившее Миру. Более того, Оллерик предложил и другой галстук, и нетерпеливый и испуганный из-за этого нетерпения Констант не задумываясь согласился. Гвардейцы были совершенно не удивлены, когда Констант поставил их в известность, что они снова отправляются в театр. – Тот же, ваше величество? – уточнил Бруно. Констант залился румянцем. – Да! – раздраженно ответил он и быстро пошел к лифту. Кральм тихонько стукнула Бруно в плечо: она пока еще не проиграла пари, поэтому категорически не хотела, чтобы он зазнавался раньше времени. Эгон Саана с ведома директора был предупрежден Мирой о желании Константа немного подробнее познакомиться с театром, так что он стоял по правую руку от директора и режиссера и алчно пожирал его глазами. Констант не мог ничего с собой поделать: его взгляд против воли возвращался к жарким, многообещающим глазам Сааны. Кральм, с трудом сдерживавшаяся от нескольких дюжин циничных замечаний, развлекала себя тем, что отмечала людей, к которым следовало подойти и с красноречием, включавшим в себя самые разные грани угроз, пообещать несколько дюжин наказаний, если хоть что-нибудь из свершавшегося на их глазах просочится в сеть. Собственно, три гвардейца уже получили соответствующие задания и готовились незамедлительно заняться устрашением и запугиванием. Эгон Саана оказался рядом с Константом как-то вдруг: только что стоял рядом с режиссером, поддерживал его шутки, вторил восхвалениям и самовосхвалениям — и вот он рядом с Константом, почтительно кланяется, предлагает небольшую, импровизированную и очень пристрастную экскурсию по театру, который дал ему пропуск в великий мир сетевого театра. Бруно и Кральм двинулись было за ним, но Констант обернулся и взглядом остановил их. – Какой взрослый мальчик, – почти не двигая губами, прошептала Кральм. – Саана? – так же ответил ей Бруно. Она хрюкнула вместо смешка. Констант разместился в той же ложе; Бруно и Кральм — так же за его спиной. Саана должен был появиться к концу первого акта и в середине второго, и Констант заметно подбирался, тянул шею, сжимал руки во время его выходов. Саана, не будь дурак, усердно обстреливал глазами Константа, приводя его в еще большее смятение и восторг. Спектакль был не лучше и не хуже прошлого, но Констант был готов вскочить и зааплодировать — но сдержался, продолжил играть в степенного государственного мужа. Учитывая расторопность Миры Хильденот, режиссер смог подготовить относительно пристойную вечеринку. Саана благоразумно держался в отдалении от Константа, но никогда вне его поля зрения. Меньше часа понадобилось ему, чтобы оказаться совсем рядом, предложить показать служебные помещения, включая собственную гримерку. Констант согласился с готовностью, облегчением даже и не удержался, проверил, на месте ли подарок. Жест не ускользнул от внимания Кральм и Бруно: она закатила глаза, он прикусил губу изнутри, чтобы не засмеяться, и оглянулся. Экскурсия по служебным помещениям была ожидаемо короткой, Саана очень быстро оказался перед дверью, которую украшало его имя, и провозгласил, что это помещение никогда не видало не то что настолько высокого гостя, а кого угодно, обладающего хотя бы четвертью харизмы Константа. Вскоре дверь закрылась за спиной Сааны, коварно отсекая Константа от Бруно и Кральм. Они повернулись к двери спиной, огляделись. – Хм? – вопросительно произнесла Кральм, глядя вдоль коридора. Бруно покосился на дверь и задумчиво выдавил: «Хм...» – Хм, – скептически отозвалась Кральм и покачала головой. Она была права: Саана развлек Константа рассказом о самом большом своем успехе и самом глубоком провале, угостил пятидесятипятиградусной настойкой, которую гнали на Ормо из сорока местных трав, рассыпался в восторгах от подарка, который Констант молча вручил ему, схватил за руки и влажно поблескивающими глазами пообещал, что будет носить только в самым исключительных случаях. – Может, в качестве исключения ваше величество позволит мне провести с вами пару лишних часов где-то вдали от любопытных глаз? – прошептал он, прижимая руку Константа к груди. Его сердце билось часто, но у Константа — еще чаще. И пара лишних часов в качестве исключения казалась ошеломляюще привлекательной возможностью. – Почему нет? – откликнулся тот. Уже через десять минут Саана открыл дверь блаженно глядевшему на него Константу. Кральм и Бруно мгновенно вытянулись, щелкнули каблуками, застыли, изобразили на лице нейтральные выражения и уставились перед собой. Констант беззвучно пообещал Саане связаться с ним немного позже и пошел к выходу. Кральм косо посмотрела на Саану и последовала за ним, Бруно даже не счел возможным обращать на него внимание. Саана спохватился, проскользнул между гвардейцами, оказался рядом с Константом и продолжил с середины очередную театральную байку, которую, как были уверены все, до этого вовсе не рассказывал. Только ранним утром Констант захотел вернуться домой. Будь его воля, он бы и дальше отправился праздновать нечто непонятное, совершенно незнакомое и необычное, тем более очень скользкий Саана — так обозначила его Кральм в переговорах, а экран-интерфейс охотно подсветил ядовитым оранжевым цветом — был готов показать ему немало интересных мест, этаких условно злачных, адаптированных для таких вот воспитательных целей. Учитывая предысторию взаимодействий Константа и гвардейцев, взывать к его здравому смыслу отправился Бруно, причем вполне успешно: уже через десять минут юнец со вполне взрослой выдержкой и подчеркнутым благодушием говорил уместные комплименты директору театра, благодарил за замечательный вечер и намекал на возможные будущие визиты. Последовавшее за позитивным прощанием молчание в лифте ощущалось, впрочем, крайне напряженным. У дверей в покои Константа Кральм выразительно уставилась на угрюмого Бруно, подняла брови и указала кивком головы на спину Константа. Бруно обреченно закатил глаза, но обратился к нему с просьбой о нескольких минутах внимания. Его голос звучал на удивление ненапряженно, но Констант покосился на Бруно с таким видом, словно прикидывал, как бы поэффективнее отправить его не просто в отставку, а куда-нибудь подальше. И все же поводов, кроме неожиданности, почти неуместности просьбы, для таких вражеских действий не было, и Констант буркнул, что, так уж и быть, снизойдет. Снисходить до разговора в присутствии пяти лишних пар ушей он не хотел, махнул Бруно: мол, следуй за мной. В гостиной он остановился и развернулся: – Надеюсь, вы требуете внимания в связи с чем-то значительным. – Это всего лишь маленькая просьба, ваше величество, – безмятежно отозвался Бруно. У него были теплые карие глаза, и в них поблескивали лукавые искорки, подействовавшие на Константа неожиданно — одновременно умиротворяюще, подбадривающе и раздражающе: откуда, мол, он может знать что-то этакое о Константе, что сам он о себе не понимал или боялся понимать? В любом случае, сердиться на Бруно за своеволие не получалось, а обращаться к полковнику Брангон с требованием держать его как можно дальше от основной полудюжины казалось совершенно глупой идеей, особенно после странного, восхитительного, вдохновляющего ощущения, наполнявшего Константа каждый раз, когда Бруно заговаривал с ним о чем-то значительном, но старательно преподносил это как нечто легкомысленное, этакую заметку на полях. Благодаря его голосу, наверное, мягкому, мурлыкающему, умиротворяющему и очень хорошо подходящему для того, чтобы довериться ему. Констант был возбужден после общения с Эгоном Сааной — этот тип старательно подчеркивал, насколько личным было его внимание, насколько он восторгается нисколько не титулом и предполагаемой значительностью публичной персоны Константа Вальдора, нет-нет, а исключительно его очарованием, воспитанностью, умом и проницательностью, его наблюдательностью и юмором, разумеется, которые проявились не только в остроумных замечаниях о спектакле и о байках, которыми Саана развлекал его, но и в невероятно удачном выборе подарка (стоимость материалов и работы он тактично замалчивал). Поначалу, как только Бруно потребовал его внимания, Констант был готов возненавидеть его просто потому, что блаженство, вызванное обилием внимания, которое ему совершенно не нужно было делить ни с кем, да еще полного двусмысленных намеков, взглядов и мимики, в которых подсознание совершенно однозначно распознавало эротический подтекст, ни в коем случае не могло, не должно было прекращаться из-за осуждения людей, существовавших исключительно во имя долга. Но трех ударов сердца хватило, чтобы Констант перестал подозревать его в желании наставлять и взывать к здравому смыслу; еще труднее было различать, во взгляде чьих теплых, понимающих и одобряющих глаз он купается. Сложно было не улыбаться в ответ на благодушие, одобрение, угадывавшиеся что в голосе Бруно, что в его взгляде. – Просьба, – надувшись, подозрительно посмотрев на него исподлобья, буркнул Констант. Бруно пожал плечами и широко улыбнулся. – Как бы она ни сковывала вас, ваше величество. Прошу вас, если, хм, будущее позовет вас в некие интересные места за пределами дворца, не пренебрегать охраной. Мы служим вам не вопреки здравому смыслу, а во имя оного. Где именно охранять вас — не имеет значения. Констант сцепил руки сзади и отступил на шаг. – Некие интересные места могут находиться в некоем тридцать первом квартале, – процедил он, боясь глядеть на Бруно. Тот подумал о Саане с использованием очень цветастой лексики, но не мог не восхититься его расторопностью. – Мы просчитаем оптимальный маршрут, который позволит вам также ускользнуть от внимания любопытных глаз и ушей, – хладнокровно подтвердил Бруно. Констант выдохнул и смущенно откашлялся. – Хорошо. Полудюжина так полудюжина, – сказал он. Бруно медленно покачал головой и строго ответил: – Вне Башни — полная дюжина. Констант возмущенно посмотрел на него. – Прошу вас, ваше величество, – вкрадчиво произнес Бруно, несчастно глядя на него. У Константа в груди зароились пузырьки восторга. Против воли он расплылся в улыбке и пожал плечами. – Хорошо, – выдавил он. Бруно низко поклонился ему и застыл в ожидании приказа. – Спокойной ночи, – прошептал выглядевший и ощущавшийся счастливым Констант и поспешно убрался из гостиной. Бруно позволил себе облегченно выдохнуть, обреченно посмотрел на сочувственно смотревшего на него Оллерика и поднял глаза к потолку. Оллерик последовал за Константом, Бруно вернулся на пост. На немой вопрос Кральм он кивнул и подчеркнуто медленным движением вытер со лба пот — к счастью, всего лишь воображаемый. К несчастью Бруно, впрочем, его сорочка была влажной от испарины: в успех разговора он не верил до последнего — ему уже неоднократно довелось испытать на своей шкуре, что абсолютный допуск в сети вполне существует и представляет собой очень мощное оружие в умелых или, по крайней мере, проворных руках, а ведь если они и дальше будут являться ядерной группой охраны Константа, именно им предстоит испытывать это на собственной шкуре. И это еще разговор с Брангон только намечался, едва ли он будет полон восторгов и умиления от прорезавшейся самостоятельности Константа. Ранним утром Теодора прислала сообщение, в котором приглашала на завтрак. Констант сел на кровати, перечитал его еще раз и скривился. Ночью все казалось чудесным, а утром — Теодора, Брангон, Эмиран, напоминания от Миры о запланированных событиях, Оллерик, стоявший у двери в гардеробную комнату и всем своим видом небезуспешно изображавший огромный вопросительный знак. Констант поплелся в ванную комнату, но прежде чем исчезнуть за дверью, сказал Оллерику, что завтракать будет у Теодоры. Дверь за ним закрылась, Оллерик, невозмутимо смотревший перед собой, произнес в голос: – Я уведомлю камер-дам ее величества. Он немного постоял, глядя перед собой и, если судить по изредка подергивавшимся мимическим мышцам, ведя оживленный и очень важный внутренний диалог о делах высшей государственной важности, и скрылся в гардеробной, чтобы подобрать одежду, подходящую для такого выдающегося события. Констант безропотно принял его выбор; он вообще был слишком погружен во внутренние переживания. Наверняка они были связаны с событиями прошедшей ночи, о которых Оллерик смог обменяться несколькими фразами как с Мирой Хильденот, так и с гвардейцами на посту, и эти фразы были полны далеко не уважением к государственности мыслей и поступков Константа; как в эти события вписывалась Теодора, собственно бывшая тем человеком, который настоял на знакомстве Константа как с театральной труппой, так и с неким проворным человеком, который стал счастливым обладателем императорского подарка, и как эти события изменят отношение Константа к ней, точнее их и без того не слишком теплые отношения, оставалось только гадать. Оллерик, впрочем, самую малость укрепил свое положение с помощью очень простого предприятия, а именно нескольких пирожных, помещенных в очень симпатичную коробку. Именно ее он предложил взять с собой. У Константа в который раз за сутки заалели уши. – Я как-то не подумал, – виновато признался он. – Ее величество имеет доступ почти к тем же кондитерам, – очень довольный собой, ответил Оллерик, поклонившись Константу. – Но все же не все, что производится во дворце, является исключительно лучшим, ваше величество. Или не все, что делается не для вашего величества или вашей супруги, обладает не совершенным качеством. Констант осторожно приподнял крышку, посмотрел на пирожные и удовлетворенно угукнул. Поэтому ли или потому, что гордый вид Оллерика, приятные ночные воспоминания развлекали его и вообще приподнятое настроение все еще бродило в крови, но путь к Теодоре оказался куда более приятным, чем ему казалось за полчаса до этого. Теодора встречала его одетой в воздушную тунику, надетую поверх пижамы. Ее волосы были заплетены в две косы и уложены венцом на голове, из них выбивались локоны; Теодора позволила Альбе и Фрее Дездар самую малость накрасить ее — совсем незаметно, но все же благодаря нескольким ловким штрихам ее глаза казались особенно лучистыми и губы сочными. Пижамное бюстье было сшито по ее фигуре искусными портными, так что грудь Теодоры была представлена имеющим возможность созерцать ее счастливчикам во всем великолепии. Констант не мог не обратить внимание на нее, он старался смотреть Теодоре в глаза, но его взгляд все же соскальзывал на грудь. Они завтракали на террасе, слуги тактично держались вне их поля зрения, и даже камер-дамы словно испарились. Воздух был насыщен розовым ароматом, инженерное искусство позволяло имитировать волшебное рассветное освещение, кофе с пряностями был горяч, ароматен и возбуждающе пах, и чудодейство Оллерика с пирожными удостоилось самых горячих похвал. Теодора немного рассказала о фонде, поддержка которого сделала возможным не столько сам спектакль, который они вдвоем смотрели третьего дня, сколько замечательные декорации. – Те самые, из-за которых случилось столько споров, – безмятежно пояснила она, взмахнув вилочкой и блаженно изучая пирожное. – И внутренних конфликтов, подозреваю, – охотно подхватил Констант. Он сидел, полуразвернувшись к ней, подложив под себя ногу и избавившись от туфлей. – О да, их было столько, что хватило бы на несколько годовых летописей. Что именно рассказал тебе Эгон?– спросила Теодора. – Э… – выдохнул Констант и опасливо покосился на нее. – Не уверен, что он сплетничал о конфликтах внутри труппы. Все больше о приключениях в тех сериалах, в которых он снимался. Она с любопытством посмотрела на него. – Неужели в нем не до конца умер дипломат? Он производит на меня впечатление очень, м, капризного человека. – Теодора повела плечами — Констант даже затаил дыхание, следя за их плавным движением, за игрой тени на ее коже, за тем, как колыхнулись ее груди. Она заметила, удовлетворенно прикрыла глаза и отделила кусок пирожного. – Хотя в чем я не могу ему отказать, так это в умении импровизировать. И угадывать мгновенное настроение. Ты ведь вчера был на их очередном представлении — он же точно так же был задействован в нем? – Был, – подтвердил Констант, которого куда больше занимали блики на коже Теодоры, чем критика театра. – Признаться, я не думала, что решение Роана вовлечь его в проект основано на здравом смысле. Но оказывается, он сработался с остальными и примерился вести себя благоразумно в этой чудесной, но совсем незначительной роли. Роан говорил, что они даже устроили для тебя вечеринку? – Из гостей на ней был не только я. Наверное, далеко не я был самым главным. – А твой чек? – лукаво улыбнулась Теодора. Констант самодовольно прищурился. – У Роана есть в загашнике немало планов, твой чек пригодится ему как нельзя лучше, – одобрительно произнесла она, потянулась и легонько сжала его руку. Констант ухватил Теодору за пальцы и поднес их к губам. Она затаила дыхание. Констант поцеловал подушечки пальцев и отпустил ее руку. Теодора с сожалением отвела глаза и взяла чашку. Завтрак Теодоры и Константа продолжался; Мира Хильденот, предупрежденная не только Оллериком, но и Альбой Брингар (ею особенно — она была очень довольна тем, как мирно, безмятежно и неторопливо протекал завтрак, словно она и только она была ответственна за него), отвечала на сообщение за сообщением, поступавшее от Эмирана и других с впечатляющей частотой, обещая, что Констант, занятый сейчас исключительно важными государственными делами, непременно рассмотрит именно это сообщение в первую очередь и отреагирует, как только представится возможность. Магистр Талуин Уно, в свою очередь, поднимался на технические уровни, о которых знал очень немного — что они существуют, что на них предположительно совершается то и то и что на них служат храмовые священники не только определенного ранга, но и со впечатляющими допусками. Собственно, даже найти искомую лифтовую шахту было не очень просто, хотя Дедрик не только объяснил ему в мельчайших деталях, но и передал карту вместе с пропуском. Очевидно, использованный пропуск активировал охрану этого уровня. Когда двери лифтовой кабины раздвинулись, за ними уже стояли два священника в знакомых куртках — Дедрик носил такую же, но с двумя рогами на воротнике. Уно приветствовал их, получив в ответ пристальные, очень внимательные, подозрительные взгляды и быстрые кивки. – Следуйте за нами, – сказала стоявшая справа двурогая. В огромном помещении, походившем, по мнению Уно, на нечто среднее между внутренним двором тюрьмы и столовой для обслуживающего состава провинциальной психиатрической больницы, эта же двурогая поставила перед Уно большой металлический ящик, открывавшийся обычным ключом, в который он положил свой наручный экран-интерфейс. – Значит ли это, что мой интерфейс не будет способен подключиться к сети? – поинтересовался Уно с улыбкой. – Он уже не способен, – сухо ответила двурогая. Уно развернул интерфейс, провел по нему, пытаясь активировать меню, хмыкнул и закрыл ящик. Он оставил его и сумку в ячейке, сунул ключ от нее и ящика в карман, оправил форменную куртку и повернулся к двурогим. Почти сразу же двурогие повернулись к нему спиной и пошли к большой двери, рядом с которой он не мог разглядеть экран-интерфейс, как ни старался. Двурогие застыли по обе стороны от Уно, и дверь открылась. За нею им пришлось преодолеть широкий и длинный коридор, от которого время от времени ответвлялись другие поуже. В один из них они свернули и вскоре оказались перед обычной дверью. Собственно, комнаты, отведенные Уно и его ближайшим напарникам, ничем не отличались, разве что на них были нанесены таблички с их именами. На этой — номер и под ним эмблема с пятью рогами. Они только подошли к двери, как она открылась. Двурогие остались перед ней, а Уно вошел. Из-за стола встала еще одна двурогая и кивком приветствовала его. Он остановился, выжидающе глядя на нее; она скрылась за внутренней дверью, через некоторое время вышла и застыла у распахнутой двери. Уно прошел мимо нее. Третьесвященная, о чьем согласии встретиться и поговорить сообщил в одну из предыдущих ночей Дедрик, стояла в центре комнаты. – Доброе утро, магистр, – произнесла она ровным грудным голосом. – Доброе утро, пресветлая, – приветствовал ее Уно. У третьесвященной был тяжелый взгляд. Она не удостоила Уно рукопожатием — он, впрочем, не был уверен, что готов подвергнуться такому жесту, потому что едва ли из этой их встречи выкристаллизуется нечто вменяемое. Дедрик передал ему недвусмысленное условие: ничего из обсужденного в этой встрече не должно оказаться в материалах расследования. Иными словами, третьесвященная могла объяснить ему что-то или опровергнуть, но Уно не имел права фиксировать это. Это ставило его в шаткое положение: Уно почти не сомневался, что информация, открытая ему в этом кабинете, наверняка поможет сдвинуться с места — по крайней мере, обойти препятствие, которое им не получалось иным образом уничтожить. При этом использование неидентифицированных источников в материалах не одобрялось, и несущественно, подготавливались ли они для суда или должны были оставаться в архивах прокуратуры. А без анонимных источников не очень-то удавалось последовательно документировать каждый шаг. Причем проблема именно этой встречи заключалась даже не в том, что неидентифицированный источник соглашался обсудить какой-то аспект дела: в таком случае протокол все равно мог оказаться на своем месте в материалах. Беда была в том, что Дедрик подчеркнул несколько раз: никаких протоколов. Готовясь к этой встрече, Уно все же сунул в сумку несколько листов бумаги и карандаш — и все это было заперто в ячейке. Третьесвященная указала ему на стул и села напротив. На столе уже стоял кофейник, чашки и печенье. Уно поблагодарил ее и сел. – Я благодарен вам за то время, которое вы согласились уделить мне, – начал он. – Я не сомневаюсь, что вы нашли бы ему куда более эффективное применение. – Я считаю, что общение с людьми вашей специальности и положения несравнимо добавляет моему собственному кругозору, – ответила третьесвященная. – Мой младший брат уже несколько раз обращался ко мне со своими замечаниями и опасениями, и совсем недавно между нами состоялся разговор, в котором упоминалось и его знакомство с вами, и область, предположительно интересующая вас. Она имела в виду Дедрика. То есть беспокойство, которым он делился, было на самом деле куда глубже и охватывало куда больше областей, чем он давал понять — если судить по тому, что третьесвященная не выглядела особенно удивленной тем, что Уно хотел поговорить с ней, и как легко она признала, что Дедрик много раз обсуждал с ней свои замечания и опасения — Дедрик, способный с завидным оптимизмом обсуждать катастрофы самых разных размеров. Уно начал издалека: по долгу службы вообще и из-за конкретных расследований ему приходится работать с характеристиками сети. Поэтому в его руках регулярно оказываются самые разные их показатели, и если изучать их динамику, невозможно избежать определенных выводов. Основной: ее показатели удивительно стабильны. Еще один: в ней ничего не исчезает бесследно. И еще один: ничего не возникает из ниоткуда. И при этом в последнее время не получается закрывать глаза на то, что стабильность сети — очень ненадежная характеристика. Третьесвященная слушала его и время от времени кивала головой. Когда Уно заговорил о том, что в последние несколько месяцев можно наблюдать периоды скачкообразного развития сети, она переплела пальцы и положила их на стол перед собой. – Мы делаем все возможное, чтобы такое развитие не оказывало слишком большое влияние на ее функционирование в Вальдоране, – произнесла она. – Значит ли это, что Храм предпринимает значительные усилия по такому развитию сети? Что и приводит к скачкообразному изменению ее параметров? Или что они происходят вне зависимости от его усилий? – Нам удается амортизировать слишком неожиданные изменения, – ответила третьесвященная. Ее пальцы оставались неподвижными, она даже не моргнула. Если бы она была обвиняемой на допросе Уно, ее адвокат остался бы крайне доволен ею: при незавидном для нее развитии ситуации это можно было бы преподнести как помощь следствию. – Я льщу себе мыслью, что создал вполне последовательное представление о том, как именно развивается и функционирует сеть, – понимающе улыбнулся Уно. – Разумеется, вне того, что происходит здесь и под Башней. Там ведь тоже существует небольшой город, поддерживающий ее, не так ли, пресветлая? Она кивнула и усмехнулась. – Боюсь, что мои знания закончились еще до входной двери, – он кивком указал в сторону лифтов. – В любом случае, это не слишком важно для моих расследований. Особенно для одного, занимающего меня куда больше, чем все остальные. Я хотел бы узнать подробнее о том, чем именно занимается Храм, но это — праздное любопытство. Но я с удовольствием использую возможность выразить вам мое глубочайшее уважение, пресветлая. Ее губы едва заметно дрогнули — комплимент мог быть ей приятен, но принимать его всерьез она отказывалась. – Создать и поддерживать этого колосса — что может быть удивительнее, – разведя руками, провозгласил Уно. – Наши предки создавали нечто куда более скромное, магистр, – скупо улыбнувшись, ответила третьесвященная. – Понимаю. Прокуратура в свое время, когда все начиналось, представляла собой четыре кабинета и одну плохо укомплектованную лабораторию. Она сейчас полностью находится в музее и занимает один скромный угол одного не самого большого зала. – Уно взял чашку и поднес ее к губам. Третьесвященная вытянула ноги и повертела на блюдце печенье. Она внимательно следила за Уно, пытаясь распознать на его лице, следует ли ей остерегаться или все же лучше побыть дружелюбной. Усмехнувшись, она подняла взгляд кверху: там, мол, есть нечто подобное. – Собственно, если забраться в исторические документы, удивительно, как мало могла сеть тогда. И он замолчал. Третьерогая поправила чашку и продолжила: – И как много, несмотря на убогое оборудование. – Вот именно. Это удивляло меня все время: явное, удивительное несоответствие технической базы и производимых на ее основании результатов. Нечто удивительное. Волшебство, если хотите. Уно усмехнулся и задумчиво уставился на чашку. – Никакого волшебства, магистр, смею заверить, – ответила третьесвященная. – Но нечто сверхъестественное все же есть в том, как много можно создавать с ее помощью. Он отставил чашку. – Я позволю себе совершенно глупый вопрос, пресветлая. Я прошу прощения, если это заставит вас думать обо мне как о суеверном крестьянине с западного побережья или что-то такое. Видите ли, некоторые вещи, к расследованию которых я причастен… некоторые, совершённые в последние, скажем, семь месяцев. Их можно объяснить, только если допустить, что события и задания в сети неким непонятным образом, но при этом непосредственно могут манифестироваться в аналоговом мире. Я могу быть неправ, разумеется. Но между «полностью неправ» и «неправ частично» все же есть разница. Что из этого применимо ко мне? Третьесвященная нахмурилась, затем отвела взгляд, встала, прошлась по кабинету. – Ваши слова заставляют меня думать о вас совсем не как о суеверном крестьянине, магистр, – сообщила она, снова усевшись за стол. – Манифестироваться в реальном мире, говорите? Что именно? – Убийства, например. То, что их объединяет — не только мотив, но и отсутствие орудий убийства, помимо собственно сети. Вы ведь знаете, чем именно я занимаюсь в прокуратуре. Наверняка проверили. Мотив, при этом, расплывается почти сразу после совершения убийства, нам в руки попадают только косвенные подтверждения. Словно сеть или что-то в ней уничтожает их. Но, – Уно наставил палец на третьесвященную, – в сети ничто не исчезает бесследно, именно поэтому кое-что попадает нам в руки. Я неправ совершенно или неправ частично? Она слушала его, мерно покачивая головой. Затем долго молчала и наконец сказала: – Еще год назад я бы смеялась вам в лицо. Но за год многое может измениться, в том числе и мое мнение об истоках некоторых событий. Я категорически отказываюсь признавать первое, и кое-какие мои наблюдения не позволяют принять второе. К сожалению, мой разум вопиет, лишая меня возможности полностью признать вашу правоту. – Она пожала плечами и добавила, словно извиняясь: – Привычка к рациональности мышления обременяет даже нас, служителей храма, священников Семи Небес. Уно кивнул. У него было еще несколько значительно более конкретных вопросов, и третьесвященная давала понять, что готова ответить и на них.