Враг коленопреклоненный-2

Эмиран поднимался по лестнице, стараясь не замедлять шаг. В начале пролета он прислушивался к звукам внизу, но не мог определить ничего подозрительного. Брангон и гвардейцы остались у входа — его распоряжение, и она не очень любезно уведомила Эмирана, что считает этот приказ глупостью. Последний пролет он преодолел в два прыжка, но свет погас и тут же за его спиной раздался торжествующий выдох. Его всем телом прижали к двери и тут же заломили руки за спину, Эмиран только и смог крякнуть. Он попытался что-то сказать, но на ухо ему прошипели: «Молчать», – и он подчинился — глупо было бы вести себя по-геройски в одной из тех редких лестничных шахт, в которых не установлено никаких видеокамер. Ему проворно завязали глаза куском ткани — мягким, подозрительно приятным на ощупь, напоминавшим его же собственное кашне; запястьям, к сожалению, повезло куда меньше, их туго перехватили грубой веревкой. По коже за ухом скользнули чужие пальцы, чужая рука забралась под воротник сорочки. Сердце Эмирана забилось с удвоенной скоростью, адреналин выстрелил в кровь, и из-за возбуждения от чужого тела, бесцеремонно прижимавшего его к стене, перехватило дыхание. Получасом позже Эмиран валялся на кровати в квартире Вальтгиса Тиами, владелец которой собственной персоной, полураздетый, взъерошенный и лениво моргавший глазами, растирал ему запястья. – Не могу не поинтересоваться, как тебе удалось отключить свет в шахте, – томно улыбаясь, мечтательно прикрыв глаза, произнес Эмиран. – Небольшой трюк с таймером, ваше высочество, – усмехнувшись, ответил Тиами и поднес к губам его руку. – И ты был уверен, что сработает? – Нет. Охранной сети в этом доме на добрый десяток лет больше, чем мне, ее перестали обновлять, когда я учился на втором курсе — или я так предполагаю, и мне до сих пор не до конца ясно, как она работает, потому что для ее создания использовался очень странный код. Но получилось. Эмиран скосил на него глаза. – Но получилось, – криво ухмыльнувшись, подтвердил он. Затем, поднявшись на локте, он потянулся к волосам Тиами, провел по скуле и дотронулся до губ. – У тебя все и всегда получается, – прошептал он. – Все и всегда. Тиами завороженно смотрел на него, не мигая, не дыша. Эмиран потянулся к его губам, и Тиами послушно закрыл глаза. – Но свет был бы совершенно ни к чему, – после поцелуя признался Эмиран. Парой часов позже, прочитав сообщение от Брангон, не очень довольной тем, что их бесцельное ожидание здорово затянулось, Эмиран, неторопливо вытиравшийся огромным полотенцем, поинтересовался: – Что за измененные протоколы вы начали применять? Тиами подобрался, подался вперед, сцепил руки. – Что за измененные протоколы? – настороженно уточнил он. – Ты и объясни мне, – ласково откликнулся Эмиран, обошел его, остановился за спиной, набросил на голову Тиами полотенце и стянул концы. – Отчего мои гвардейцы могут отслеживать мое перемещение только с оговорками и уточнениями. Отчего министерства одно за другим начинают удваивать, а то и утраивать собственные внутренние сети безопасности, объясняя это странным поведением сети, причем то ли непонятной работой ваших служб, то ли всеобщим разгильдяйством. Отчего министерство внутренних дел скрипя зубами все же признало, что преступления в сети куда как умножились, а? Тиами ухватился за полотенце и попытался если не стянуть его с головы, так хотя бы сдвинуть, чтобы оно не сильно давило на лицо. Сам Эмиран, впрочем, через несколько секунд сдернул его с головы Тиами и бросил в угол. – Так что там с безопасностью сети, Вальтгис? Отчеты, которые попадают мне в руки, все как один разводят воду о усиливающихся усилиях, о умножающихся множениях, о интенсификации сил и прочей дряни. Тиами отвел глаза. – Для допроса вы выбрали странное место, ваше высочество. Методы, впрочем… – он пожал плечами. – Как насчет ответа на вопрос, возлюбленный мой? – опустившись на колено перед ним, вкрадчиво спросил Эмиран. Тиами вздрогнул и отстранился, смерив его подозрительным взглядом. – Безопасность сети куда меньше зависит от нас, чем вы считаете до сих пор, а мы предполагали еще год назад. Не то чтобы Храм пытался делать вид, что совершенно ни при чем, а виноват кто-то вне его внимания, скорее, если судить по тому, что доходит до меня, с ним и сотрудничать стало неожиданно просто, и любопытство он удовлетворяет куда более полно, чем раньше, и сам заинтересован в сотрудничестве. Беда в том, что это выглядит не очень убедительным. Эмиран отступил от него. – Намерение сотрудничать с вами выглядит не очень убедительным? – уточнил он. – Я так полагаю, Храм слишком уверился в своей непоколебимости. – Он нагнулся и провел пальцем по скуле Тиами. – А знаешь, так ведь было не всегда. Кстати о «не всегда», Констант тоже интересуется древними преданиями все усерднее. Кто знает, если его любопытство удовлетворится совсем не к радости Храма, что станет с этим его влиянием на сеть? Тиами прикрыл глаза от удовольствия. Все же неожиданно, совсем редко и скорее неловко Эмиран расщедривался на ласки, никак не зависевшие от того, чтобы самому получать удовольствие, а куда реже они сопровождались рассеянными — подчеркнуто таковыми — мыслями вслух, за которые многие из любого совета: при императоре, Совета провинций, – из многих министерств многое бы отдали, потому что нередко они вскоре начинали воплощаться в жизнь. Тогда Тиами ощущал свою уникальность: находиться рядом с Эмираном, пусть в качестве постыдного удовольствия, без расчета на не то чтобы узаконивание, оглашение отношений — одно, а становиться истинным соратником – другое, куда более ценное. Иногда Тиами замечал, что его жалкие слова, попытки дать совет или просто сведения, ему самому казавшиеся малозначительными, приобретали иное значение. Государственное. Видеть, как они приобретают такой размах — разве не сокровище? Он покачал головой. – Я имел в виду перспективы этого сотрудничества, ваше высочество. Эмиран издал недовольный звук, повел плечом и начал одеваться. Тиами вздохнул и зажмурил глаза. – Они готовы сотрудничать, предлагают возможности, даже готовы идти на ограничения. Даже открывают доступ к секретам. Сокровенным знаниям, так сказать. – Он покачал головой, посмотрел на Эмирана. – Беда в том, что у меня создалось и укрепилось ощущение, что они не очень хорошо представляют, что именно следует делать. Я могу принести клятву на крови, ваше высочество, что те структуры, за которые отвечаем мы, то есть узлы, которыми мы ведаем, работают в точном соответствии с заданными характеристиками, Храм заверяет, что и на их уровне ничего не существует, что бы отклонялось от расчетов. И при этом все функционирует совершенно не так, как нужно. То есть если бы я был хотя бы немного склонен к… – Он снова зажмурился и взмахнул рукой, словно помогая себе решиться на отчаянный шаг — или беспросветную глупость: – К фантазиям… ну знаете, вы — не живой человек, а некий аватар, за которым стоят пара ветвей старших Вальдоров, Бриндари и Ингосфы, Констант на самом деле все же личность, но с двенадцати лет лежит в коме и поддерживается в вегетативном состоянии чем-то, больше напоминающим магию, а не медицину, или что под нижним городом расположена еще одна провинция, и из нее всем Вальдораном как раз управляют некие Вальдоры, которые по крови стоят даже выше вас. Эмиран засмеялся. До него доходили такие истории, как бы он ни требовал от окружающих его людей охранить его от этого бреда. Но сеть иногда словно развлекалась с ним, подбрасывая во время поиска что-нибудь не менее захватывающее. – Вот и я говорю. Был бы склонен к таким предположениям, так наверняка поверил бы туманным намекам кое-каких, кхм, коллег из Храма, которые уверяют, что из них никто не посвящен в основы существования сети. К ним имеют доступ только высшие священники и высшие Вальдоры. Эмиран неторопливо застегивал манжеты на сорочке, внимательно глядя на него. – Смею заверить тебя, о смиренный Вальтгис, – торжественно произнес он и скрестил на груди руки, – что я, высший Вальдор, второй в этом государстве, не знаю ничего такого. Тиами посмотрел ему прямо в глаза. Не то чтобы этого не предполагал этикет — Вальдоран совсем на краткое время принял в обиход как-то правила, по которым император и его наследник считались священными, даже более, чем храм и алтарь в нем, но даже вне сакрального этикета существовала очень устойчивая иерархия, и такой прямой взгляд допускался исключительно сверху вниз. Более того, Тиами не скрывал насмешки. Эмиран едва не заскрежетал зубами. – Разумеется, ваше высочество знает немало такого, а если чего-то такого не знает, то оно просто не существует, – сладким голосом протянул Тиами. Затем, словно устыдившись собственной дерзости, опустился на правое колено, уперся левой рукой в пол и склонил голову. Эмиран подошел к нему и носком туфли поднял голову за подбородок. Он сдержался и не ударил Тиами в челюсть, за что собирался как следует похвалить себя потом, когда спускался к Брангон и гвардейцам. – Не буду спорить, – процедил он. – Если узнаешь что-нибудь такое, не забудь сообщить. Дверь за ним закрылась очень тихо. Красноречиво тихо, уточнил Тиами. Он опустил голову на левое колено и замер в крайне неудобной позе. Узнать что-нибудь такое можно было — не было невозможным, если быть точнее. Сложность заключалась в том, чтобы определить это для начала. Следующий адрес ввел Брангон в изумление. Она долго молчала, затем выдавила нечто невразумительное и пожала плечами. – Для дружественного визита не слишком ли раннее утро, ваше высочество? – пробормотала она. Эмиран поднял бровь. Она пожала плечами. – Хорошо, мэтр Рихх, – обреченно подтвердила она. Старик-библиотекарь, впрочем, не казался удивленным. Он приветствовал Эмирана, подал руку Брангон и указал рукой в сторону кабинета. Через несколько минут автолакей доставил чайник и чашки, и мэтр Рихх с важным видом налил немного напитка Эмирану и себе. Эмиран поинтересовался самочувствием мэтра Рихха, на что тот ответил вежливо, но улыбаясь при этом очень радостно, словно ему доставляло удовольствие видеть Эмирана в совершенно неожиданное время, да вообще — видеть его в своей квартире, хотя оснований для этого не было никаких. Более того, Эмиран никогда не отличался особой любовью к библиотеке — был знаком, бесспорно, очень хорошо осведомлен о сокровищах, иногда даже листал кое-что, безропотно соглашался со впечатляющими бюджетами и поддерживал — формально – самые разные проекты, но сверх сугубо деловых разговоров общаться с мэтром Риххом не стремился. Иными словами, очевидно было, что его привело нечто крайне важное, но мэтр Рихх категорически не желал уступать Эмирану — поддерживал бессмысленную светскую болтовню, лучился удовольствием, когда Эмиран делал комплименты чаю и сдобе, но спрашивать, что привело его, не желал. Наконец Эмиран спросил, что именно интересует Константа в библиотеке. – Я ведь правильно осведомлен, что он находит немало удовольствия в освоении ее сокровищ? – Правильно, ваше высочество. Удивительная любознательность, невероятная жажда знаний для старшего Вальдора. Наверное, ничего удивительного, его величество рос и входил в возраст в окружении малого количества людей, так что ему приходилось развлекаться самому. Так что он выбрал похвальный, с моей точки зрения, вариант. – Удивительная любознательность гонит его величество в очень сомнительные театры, – пробормотал Эмиран. – Не то чтобы я не понимал его интереса к, м-м, актерскому искусству… Он сделал крошечный глоток чая, поморщился и отставил чашку. – Молодость, – печально вздохнул мэтр Рихх. – Помнится, его величество Ариан тоже оказывался в таком возрасте, когда, м-м, им двигала жажда познания, в том числе в очень сомнительных театрах. – И он также поглощал шкаф за шкафом в библиотеке? Или обходился необходимым минимумом? – Его величество Ариан зачитывался дневниками ваших предков, – покивал головой Рихх. – Особенно когда у него не оставалось сил ни на что, кроме написания своих. – Очень интересно. Но вернемся к Константу. Что именно его интересует сейчас? Мэтр Рихх опустил голову. – Раньше юный император проявлял интерес к истории вашего славного рода. К истории Вальдорана, к искусствам, властвовавшим в нем в разные времена, к наукам и политике. Сейчас — что-то совершенно легкомысленное. Даже если прозвучу старым брюзгой, скажу, что выбор этих историй — он хорош для малообразованных жителей периферийных кварталов. – И как часто он читает этот шлак? – Крайне редко, ваше высочество. За последние две недели император ни разу не навещал меня. А ведь бывало, и пять раз в неделю заглядывал. Эмиран пытался зайти с другой стороны. И с третьей. И то ли мэтр Рихх играл в какую-то загадочную игру, то ли Констант правда был увлечен чем угодно, но только не освоением новых знаний. В любом случае, список тем, ранее интересовавших его, Эмиран получил, и названия книг, которые Констант читал в последнее время, тоже. Услышав их, Эмиран едва не засмеялся — и правда шлак. Любовная лихорадка щенком овладела, что ли? Все эти потуги казались Эмирану совершенно неудовлетворительными. Более того, ощущение, что он чего-то не видит, что-то упускает, не замечает, все усиливалось. Он позволил мэтру Рихху вспомнить, что именно выбирал для себя Ариан, рассказать, что привлекало Константа в тех или иных книгах, милосердно пропустил мимо ушей пару шпилек о его собственном нежелании погружаться в дела прежние глубже минимально необходимого — всё в надежде на зацепку, сколь угодно крошечную. В конце концов, если заглянуть очень глубоко в историю Вальдорана, то невозможно было не вспомнить, что изначально Храм подчинялся императору — это до сих пор сохранилось в обрядовых действиях: Семирогая не начинала новый цикл без разрешения императора, согласовывала с ним сценарии высших служений и кое-что еще. По протоколу якобы, но если вспомнить совершенную независимость Храма во многих других действиях, внимание такой расклад привлекал. И это же восходило корнями к тем самым древним, очень плохо сохранившимся соглашениям, в которых Эмиран не понимал ничего, до такой степени странным и запутанным языком они были написаны, а отдавать на изучение кому-то вне семьи не осмеливался. Еще кое-что заставляло его задуматься: Семирогая совершенно однозначно обращалась к Константу куда чаще в последнее время — по крайней мере, Линда Тельмар не раз подтверждала ему, что на столе Константа оказывались письма, написанные ею лично, и сам Констант бывал в Храме куда реже, чем одно время пару месяцев назад, но все же с завидным постоянством. Насколько можно было полагаться на источники Линды в окружении Константа, Эмиран предпочитал не задумываться: вполне могло быть, что Мира Хильденот таким нехитрым способом щелкала по носу его самого и кое-кого из ближайшего окружения — не зазнавайтесь, мол, Констант вполне может заручиться поддержкой Храма, а этот институт, как бы ни подчеркивал свое невмешательство в дела светские, как запустил свои щупальца во все возможные сферы жизни, так и не собирается вытягивать их. Не самая простая, удобная и расторопная коалиция, и очень дорого отдал бы Эмиран за возможность хотя бы пару слов уловить из их разговоров. Ему казалось — Эмиран чувствовал — он просто не мог избавиться от ощущения, что все это как-то связано. Интерес Константа к сверхъестественному и страсть к древним мемуарам, космология, причем совсем не академическая, а побочные ее ветви, о которых в приличном обществе не принято было вспоминать. Растерянность Храма, о которой не без злорадства сообщал Тиами, одновременно и озабоченный тем, что это могло значить дальнейшее нарушение равновесия в сети, и даже все более отчетливая самоуверенность Константа и его чуть ли не демонстративная независимость. Добравшись до спальни, Эмиран сбросил сюртук, открыл дверь на веранду и застыл. Что именно он хотел услышать в привычной какофонии звуков? Ответ на вопрос, который и сформулировать-то не получалось? Он начал было составлять сообщение, но тут же стер его, пнул косяк двери, ругнулся, начал снова. Затем велел отправить сообщение чуть позже семи часов утра и рухнул на кровать, тут же вскинулся и отправил еще одно сообщение — Вальтгису Тиами: несколько дурацких фраз, которые можно было проигнорировать, а при желании расценить как неловкую попытку извиниться. Тиами наверняка сделает выбор в пользу какого-нибудь третьего варианта: признательность за сообщенные сведения или недовольство, что они не особенно помогли, но Эмиран предпочел не забивать себе голову этой шелухой. Ранним утром, чуть позже семи утра, он вышел из душа и опустился на корточки перед кроватью. Интерфейс тут же показал ему сообщение от Константа — ответ на предложение позавтракать. Разумеется, согласие. Разумеется, он не против, что Эмиран присоединится к нему. Эмиран пригладил волосы и, задумчивый, начал медленно одеваться. В совершенно иной системе координат, пусть в смежном времени и очень похожем мире, под все теми же Семью Небесами — не в пример более ясными и насыщенно-голубыми, в огромном, ни с чем не сравнимом Высоком городе – Эмиран Вальдор сидел за столом в небольшой комнате и следил за своим племянником. Тот, три с лихвой года назад коронованный в Храме, который венчала Хрустальная башня с неизменно показывавшими верное время часами, подобно тому, как и его, Константа, голову покрывал, испещряя ранами, время от времени коронационный венец, перемещался по столовой, иногда обращаясь к Эмирану, но больше молчал, жевал губы и гладил волосы нервными, неуверенными движениями. В записке он сообщал, что хочет о многом говорить. На деле же — невразумительные признания в собственной растерянности и том, что магия поддается ему все меньше. Эмиран очень хорошо понимал, о чем говорил Констант, и одновременно не понимал вообще. Его собственные отношения с магией складывались по совершенно другому принципу; Эмиран пользовался ею — бесспорно, и Вальдору из старшей, главной родовой ветви невозможно отказаться от нее, но никогда не утруждал себя желанием погрузиться в нее глубже минимально необходимого. Он мог многое и убеждался в этом или показывал другим, предпочитал, правда, прибегать к иным способам решения любых проблем. Страсть Константа к магии, одержимость ею, выходившей далеко за рамки прагматического применения, Эмиран расценивал как нечто, связанное больше с юношеским бурлением крови, чем как нечто, способное стать постоянным спутником в очень долгой и очень сложной жизни Вальдора. Констант же пытался внятно объяснить, что именно беспокоило его. Почему это беспокоило его. Высокий город представлял собой относительно стабильный артефакт, давно уже существовавший не только и не столько за счет искусства магинженеров или техников. В нем на каждом шагу можно найти подтверждение высочайшего мастерства вполне обычных специалистов, предпочитавших обращаться к магии только в случае крайней необходимости. Более того, в некоторых цехах, ремесленных палатах или инженерных объединениях едва ли не соревнования проводились: кто создаст нечто новое, обращаясь к магии как можно меньше. С одной стороны, это позволяло им на равных обращаться с коллегами из других стран — в них магия, колдовство давно уже считались чем-то старомодным, превратились в нишевое развлечение и все меньше использовались для создания чего-то впечатляющего. С другой, делало все менее зависимыми от иных, потусторонних сил, понять, постичь и подчинить которые едва ли было возможно обычному человеку. При этом Вальдоран был пронизан магией насквозь и многократно. Силовые линии, использовались повсеместно для охраны и сигнализации, для связи и транспорта. Транспорт — полеты были возможны только благодаря разработкам магинженеров: дирижабли, буде они создавались обычными техниками, были бы громоздкими и совершенно неэффективыми, способными поднять несколько людей и всего ничего груза, поезда, передвигавшиеся от Высокого города к внешним границам Вальдорана, тоже требовали бы огромного количества энергии на то, чтобы просто сдвинуть их с места. Даже ящеры, магические существа, были пригодны в хозяйстве ровно до тех пор, пока магии хватало на то, чтобы им подниматься в воздухе или — под землей, к примеру — тянуть огромные возы с грузом. Собственно, когда в Высоком городе решали использовать летательные аппараты, чтобы сновать между кругами, перед техниками становился выбор: конструировать огромные аппараты, мало пригодные для того, чтобы с одинаковой эффективностью передвигаться и вниз, и вверх — и тогда обычное инженерное мастерство, или ловкость и независимость от обычных законов природы, и тогда колдовство. Второе было очевидным выбором, но и приверженцы первого не оставались на месте, достигали определенных успехов и подсматривали многое за пределами Вальдорана. Это ни в коем случае не значило, что маги оставались без дела что в Вальдоране, что за рубежом. Общество менялось, развивалось, с ним — требования к качеству жизни, одновременно с этим — нежелание слишком полагаться на природные источники энергии, которым в Вальдоране находилось куда лучшее применение, и кроме того — доставлять огромные грузы дерева или угля, к примеру, на верхние круги было так себе удовольствием, куда выгоднее было расходовать усилия на подъем готовых товаров, а для избежания таких расходов очень удобны были как раз самые разные виды колдовства. Эмиран предпочитал не задумываться об этом. Для него магия существовала всегда и была неизменна. До последнего времени, по крайней мере. В любом случае, он вынужденно учился заново управляться с нею. Каково приходилось Константу, возглавлявшему иерархию, он боялся представить, при этом очень тихо, неразличимо даже для себя думал: не ты ли сам и виноват в этом? Констант же пытался объяснить: он не ощущает, что изменения в самой магии существенны, но при этом не может не признавать, что не может обращаться к ней, как раньше. Что именно изменилось, он не может понять, только предполагает, но и тут есть столько вариантов, что остановиться на одном бессмысленно, разве что имеет смысл признать, что сразу несколько становятся причиной. Один, например — что он слишком увлекся ночами у алтарного камня. – Он обладает невероятной силой, удивительной, – тихо, себе под нос говорил он. – Рядом с ним ты просто перестаешь быть собой. Ты теряешь собственную личность, но при этом приобретаешь иные. Понимаешь? Ты познаешь иные миры, не нуждаясь в том, чтобы попасть туда в собственном теле, потому что ты уже есть там. У тебя уже есть твоя история, память и все прочее, или ты просто обретаешь возможность бывать там… но и плата за это велика. – Ты уже расплачивался? – хмуро спросил Эмиран. – Да. Нет. Не знаю. Констант сел напротив него. – Я лично — да. Если ты думаешь, что это как-то нарушает… что там. Равновесие. Нет. Как тебе объяснить. Мощь алтарного камня сосредоточена в храме и только в нем. Храм существует только там, или если где-то иные жрецы устанавливали подобные алтари, то там. Жрецы сильны, но только его мощью. Я думал… пытался найти подтверждение или опровержение, или… не знаю. – Констант шумно выдохнул и растер лицо руками. – Храм и Вальдоры. Мало кто из Вальдоров может стать жрецом. Посвящение слишком разное. Обеты слишком разные. Магия слишком разная. Как Семирогая обращается со служениями — она подобна искусному музыканту. Но если я пытаюсь взять у нее эту прерогативу, понимаешь, о чем я? Эмиран смог не поежиться. Он очень, слишком хорошо знал, как именно строятся все эти циклы — молитвы, песнопения, как именно выстраиваются круги вокруг алтаря, как строятся дневные, недельные и годовые сценарии. Когда императором был Ариан, все это казалось не слишком обременительной формальностью — мэтресса Балори могла принимать участие, чтобы так или иначе согласовать то, что должно было происходить в Храме, с тем, что параллельно совершалось во дворце. Эмиран даже находил удовольствие в том, чтобы присутствовать и быть свидетелем: храм не скупился на расходы, и ритуальные робы, убранство залов, предметы, используемые жрецами, представляли собой отличные образцы искусства. Это изменилось с Константом, причем далеко не сразу. Эмиран долго не замечал изменений, а затем долго не мог поверить в них, чтобы наконец признать: находиться в алтарном зале было не так просто, и динамика сил угадывалась очень отчетливо — иногда словно две стороны вступали в нешуточный бой за первенство, которое не потрудились озвучить наблюдателям вроде Эмирана. Подумав, он кивнул. – Раз расклад меняется в Храме, он меняется и вне его, – разведя руками, заметил он. – Нет, – решительно заявил Констант. Он выглядел неважно — побледнел, щеки впали, волосы потускнели, глаза утратили блеск, казались непривычными блекло-голубыми. Между бровей проступали морщины, кожа на губах высохла, и руки двигались с куда более частой и невротичной амплитудой, чем раньше при любых, даже самых неприятных разговорах. – Храм — это модель Вальдорана, предстоящая Небесам, – не уступал Эмиран. – Нет, – покачал головой Констант. – Говорю же тебе, магия слишком разная, обращаться с нею получается совершенно разными способами. Они получают право пользоваться ею только через посвящение. Наше посвящение — в нашей крови. Понимаешь? Эмиран не смог сдержаться. Он издал громкий, краткий и очень неприятный смешок. – Ты скажи еще, что алтарь — это кровь Вальдоров! Констант закатил глаза. Он посидел немного с откинутой назад головой, затем встал и снова начал ходить по комнате. – Если бы это было так, я бы знал. Нет, у алтаря совершенно иное происхождение. Возможно, – шепотом добавил он и оглянулся: – небесное</>. Эмиран слушал его с каменным лицом. Он кивнул, больше подтверждая себе, что очень не хочет присутствовать дальше при этом странном разговоре, чем соглашаясь с Константом. Тот, к счастью, не обращал внимания на него. – Мы поэтому по праву рождения можем делать то, что делаем, – остановившись у окна, продолжил он. – А можем мы… хм, почти все. Он подошел к столу и остановился у него, приложил руку к груди и страдальчески скривился. – Могли, по крайней мере. Семирогая уверяет меня, что не замечает ничего особенного, а изменения связаны в первую очередь с моим полным совершеннолетием и… – Повернувшись спиной к Эмирану, разведя руки и сложив их на груди, Констант мучительно выдавил из себя: – легкомысленным отношением к обязанностям, что является преступлением перед Небесами. Эмиран поднял брови и согласно кивнул. Его уважение к Семирогой ощутимо возросло. – Прошу прощения, ваше величество, – задумчиво произнес он. – Но я все же не до конца понимаю. Храм подтверждает, что его возможности в обращении с магией изменились. Вы, ваше величество, подтверждаете, что ваши возможности в обращении с магией изменились. При этом! – Он упреждающе вскинул палец, не давая Константу перебить себя. – Это касается как ваших ощущений у алтаря, то есть в Храме, так и вне его. Вне его вы тоже не можете отрицать, что все изменилось, при этом считаете, что дело все же в вас и вашем искусстве? Только в вас? – Либо мы должны признать, что Небеса недовольны нами, – прошептал Констант, опускаясь на краешек стула. Он зажал руки между колен и с мольбой заглянул Эмирану в глаза. Не без удовольствия Эмиран напустил на себя строгий вид и произнес: – Из нас двоих коронационный венец был возложен на вашу голову, ваше величество. Констант откинулся на спинку стула. – Я помню, – угрюмо отозвался он. – Такое забудешь. Он снится мне. И это никогда не благоприятный сон, способствующий отдыху. Эмиран был абсолютно согласен с ним — сам имел удовольствие вступить в непосредственный контакт с этим проклятым артефактом, и приятного в этом было удручающе мало, даже наоборот. Воспоминания после совершеннолетнего посвящения накатывались на него до сих пор. Странным образом, тут же пришло ему в голову, в последнее время чаще и острее. – Дядя, – облизав губы, прошептал Констант. – Небеса слишком велики, чтобы обращать внимание на каждого из нас, а тем более быть или не быть недовольными. Они поддерживают нас, не мешают в разных… в разных сложных ситуациях, не принуждают ни к чему, но и все. Учения о пути, нравственности и прочем — это удел Храма. Для этого он нужен. Эмиран кивнул. – В таком случае, – наклонившись вперед, – отчего вы говорите это шепотом, ваше величество? Констант дернул себя за волосы, рывком встал, раскинул руки и заорал: – Небеса слишком велики для любого из нас! Дверь открылась, и в ней застыл перепуганный Ольрик, а за ним — другие слуги. Эмиран покосился на них, встал, одернул мундир и торжественно подтвердил: – Небеса слишком велики для любого из нас. Отличный урок для вас, ваше величество. Констант развернулся к нему. Не глядя в сторону Ольрика, он бросил: – Вон отсюда. У него отлично получилось изобразить надменного, бесконечно уверенного в себе и отменно держащего себя в руках императора — достойно парадного портрета. И вспыхнули то ли торжеством, то ли яростью глаза. Слуги поспешно скрылись за дверью, торопясь исполнить приказ. Эмиран держал его взгляд добрую минуту. Констант сдался первым, опустил веки, повесил голову. – Я посмотрю, что говорили наши предки. Значит, во мне причина, – хмуро признался он. – В чем именно только. Эмиран поклонился и вышел. Через час крайне недовольная Брангон стояла перед ним. Она уже сообщила ему, не слишком старательно подбирая слова, что у нее немало хлопот, помимо неожиданных и, скорее всего, не очень важных желаний, которым Эмиран с такой радостью потакает, и бросать все и нестись пред его ясны очи не входит в ее служебные обязанности. – В таком случае не соизволит ли очень занятая полковник Брангон рассказать мне, не существует ли неких необычных отношений его величества с некими странными, сомнительными или откровенно преступными личностями, которые — отношения или личности, как очень занятой полковнику Брангон будет более угодно — могут объяснить очень неровное настроение такой ничтожной личности Вальдорана, как его император? Хельма открыла рот, подумала — решила не огрызаться слишком грубо и плотно сжала губы. – О переписке его величества вашему высочеству может быть известно куда лучше, чем мне. Я всего лишь обеспечиваю сопровождение отдельным курьерам, и эти пути вы можете прослеживать куда успешнее, полагаясь не на меня. То есть не полагаясь на меня. Эмиран обошел стол и встал перед нею. Хельма смотрела прямо перед собой — поверх его левого уха — и надменно молчала. – Даже если адресат может оказаться разгадкой для неровных настроений его величества, от которых зависит многое во дворце, Высоком городе и Вальдоране? – прошипел Эмиран. – Я уверена, ваше высочество, ваша осведомленность об адресатах его величества значительно превосходит мою. Я всего лишь знаю, какие курьеры являются абсолютно надежными и кто из совета при императоре все еще не теряет надежды их подкупить. О любопытствующих Вальдорах, старших или младших, известно как мне, так и вашему высочеству. Эмиран в сердцах ткнул ее в плечо и отошел. – Он переписывается с этим проклятым преступником? – мрачно спросил он. Хельма долго молчала, а затем сказала: – Если ваше высочество позволит мне не совершить предательство по отношению к императору, а всего лишь высказать мнение, которое, разумеется, не имеет никакой ценности перед лицом великого государственного мужа, мудрого и зрелого Вальдора, с которым я имею огромную честь находиться в одном помещении и дышать одним воздухом. Когда его величество переписывался с <i>этим проклятым преступником, – у Хельмы здорово получилось передать интонацию Эмирана, – его настроение было более уравновешенным. – И разумеется, неизвестно, что содержалось в письмах, которыми они обменивались. – Не думаю, что под Небесами найдется человек, который осмелился бы взломать личную печать его величества на письме, адресованном не ему. Точно так же я не сочла необходимым внедрять свои глаза и уши в окружение этого проклятого преступника. Его будни не представляют никакого интереса для безопасности дворца, а шпионов хватает и в других департаментах. Которые, к тому же, обладают свободным бюджетом. – Как часто сейчас отправляются письма туда? – Их отправляют не с курьерами, – с каменным лицом ответила Хельма. – Ведьма! – выплюнул Эмиран и рявкнул на нее: – Убирайся с глаз моих! Хельма подчеркнуто громко щелкнула каблуками, смерила его яростным взглядом и ушла. Когда дверь закрылась, Эмиран потряс головой. Щелчок, кажется, оглушил его. Поздним вечером Эмиран стоял перед камином в кабинете Семирогой. Он задумчиво смотрел на огонь, прислушивался к собственным ощущениям: не изменилось ли нечто в Храме, а не только в алтарном зале, если в нем что-то изменилось вообще, не стал ли он другим незаметно для себя, не представляют ли собой изменения, на которые подозрительно остро реагирует Констант, нечто всепроникающее. Не меняется ли в самом деле само мироздание. Семирогая избавилась от робы, распорядилась об ужине, вернулась в кабинет, села в кресло рядом с камином. Ее коротко стриженные волосы плотно прилегали к черепу после нескольких часов в полном облачении, что включало в себя и тяжелую тиару, Семирогая была одета в тунику и длинный меховой жилет поверх, в мягкие брюки — все темно-зеленого цвета, и обута в мягкие домашние сапоги, украшенные красной вышивкой. Она сидела, склонив голову к плечу, словно прислушивалась к чему-то. Эмирану показалось даже: к тому же, что и он. Он снова повернулся к камину. Служки поставили на стол блюда с закусками, чайник и чашки. Семирогая поблагодарила их и дотронулась до бока чайника, удовлетворенно кивнула и налила немного напитка себе в пиалу. Посидев немного, хмыкнув, она ушла, а вернулась с небольшой глиняной бутылкой. – Трижды семь, ваше высочество, – подойдя к нему, с доброй усмешкой произнесла она. – Отличное средство от сердечной тоски. – Ха, – развеселился Эмиран, поглядев на бутылку. В выжженных на ней узорах сложно было не узнать настойку из Обино — крепкий спиртной напиток на двадцати одной траве. Еще были семью семь и тринадцатью семь, но последнюю он пить не смог, до того горькой она была, хотя губернатор нахваливал именно ее и приписывал всевозможные свойства вплоть до восстановления из предсмертного состояния. – Неужели я выгляжу так плохо? – Очень в духе вашего рода, – после смешка откликнулась Семирогая. – Все относить к себе. Эмиран крякнул и покосился на нее через плечо. Семирогая подмигнула ему, затем откинулась в кресле, вдохнула аромат чая и пригубила. – М-м, в таком случае, пресветлая, не следует ли Вальдорану усиленно молиться за ваши силы, раз вы решили, что нуждаетесь в средстве от сердечной тоски? – Вас что-то заставляет думать, что я нуждаюсь в нём? – ответила Семирогая, пряча ухмылку за пиалой. Эмиран пожал плечами, уселся в кресло, налил чая, подумал и добавил трижды семь себе в пиалу. Отпив, блаженно заурчал: хороши были и чай, и настойка. – Никогда не думал, что Обино расщедрится на подарок Храму, – пробормотал он. – Это не от тамошних подарок. От вальдерийцев. Ценить настойку можно и за пределами Обино. – Я все же позволю себе заметить, что отношение в этой провинции к храму изменилось за последние три года. Помнится, во время моего личного пребывания там мне были рады, но на мое желание побывать в храме отреагировали неприятным удивлением. Теперь губернатор заверяет меня, что Семь Небес благоприятствуют Обино. Урожаи и все такое. – Едва ли Небеса простираются над Вальдораном, чтобы избирательно благоприятствовать урожаям в Обино, ваше высочество. Хотя не могу не подтвердить, что пожертвования в храм возросли. Небезотносительно вашей поездки тогда, подозреваю. Эмиран заметил, что это не мешает обинийцам обращаться к другим высшим силам; Семирогая в ответ всего лишь флегматически пожала плечами. Эмиран скептически хмыкнул, и Семирогая расценила это как необходимость вдаться в философские подробности. Именно потому, что Небеса бесконечно велики, бескрайни и превосходят самые дерзкие попытки представить их, они не нуждаются в защите и тем более не требуют от людей, желающих быть верным им, во имя Небес накладывать ограничения на других. Во имя Храма — еще куда ни шло, но к чему ухудшать славу о нем, она только в Высоком городе непоколебима, да и то все меньше и меньше людей обращают свои взоры на него в каждое мгновение своей жизни. Эмиран осторожно выразил недоумение: так легко разграничивать Небеса и Храм? Отчего нет, пожала плечами Семирогая. В конце концов, Вальдоры тоже ловко разделяют свой род и Вальдоран, если таковое требуется. – Я не уверен, светлейшая, слышу ли я упрек в ваших словах, – прищурился Эмиран. – Слышите, ваше высочество? – вкрадчиво спросила она. – Не уверен. Она неодобрительно покачала головой. – Не слышу, хорошо, – буркнул он. – В таком случае отчего пытаться расслышать нечто в моих словах, чего в них нет? Или именно этот настрой и стал причиной, по которой вы оказались здесь? Эмиран печально посмотрел на нее. – Признаться, я не уверена, что ты пытался поддерживать приятельские отношения со мной в последнее время. Слишком многое происходило во дворце, полагаю. И вдруг неожиданный визит, совершенно без предупреждения. Тебя интересуют какие-то вещи, связанные с Храмом. Причем не уверена, что какие-то события имели место или мы как-то оступились. С вашей точки зрения. Вроде все, как обычно. – Разве что Констант бывает здесь реже, чем раньше. – И отчего это беспокоит тебя? – Скажи мне, что это не должно меня беспокоить. – Я не понимаю причин для такого разговора. Если позволишь, мы находимся в очень уединенном месте, и ты знаешь: все, произнесенное здесь, останется здесь. Эмиран усмехнулся. – Знаешь, – помолчав, признался он, – я одно время очень боялся, что перестану быть крон-принцем, а стану императором. Ариан отчего-то всегда был не очень крепок здоровьем, с… с… – Он поморщился, не в силах определиться, как именно упомянуть Авенику — отчего-то упоминание ее имени казалось святотатством в этих стенах. Семирогая чуть подержала паузу — из вредности, не по необходимости, затем щелкнула ногтем по пиале, говоря ему: продолжай. Эмиран кивнул ей в знак благодарности. – Брак долго был бездетным. Уж не знаю, вы ли преуспели в молитвах, или Небеса распростерли свое благословение, в любом случае, я немало времени был даже не вторым в линии наследования, а одно время надеялся, что благословенные родители благословят еще и Константа братом или сестрой. О чудесное время. Не так связаны руки, ты регулярно обнаруживаешь новые свободы, когда выбираешься в какой-нибудь театр, тебя тут же окружают лизоблюды, но все они помнят: есть кто-то куда более значительный, и не один. Точно так же когда приходит какая-то не очень впечатляющая идея, осуществлять ее, не будучи обремененным непосредственно довлеющим над твоей головой венцом, куда проще. – У шестирогих возможностей больше, чем у меня. А когда на моей тиаре было пять рогов, я могла почти все, – негромко подтвердила она. – Свобода эта, пресветлая, хороша тогда, когда человек, стоящий над тобой, серьезно относится к своей несвободе. Я это не сразу понял, одно время был недоволен, что Констант сует свой нос во все подряд, не слишком стремясь разобраться в тонкостях. Меня это просто раздражало. Только что этот щенок был нескладным, неуверенным в себе подростком, красиво говорящим только тогда, когда от него требуется воспроизвести речь. И вдруг я оказываюсь оттесненным далеко от того места, где принимаются решения. Многое вообще происходило без моего ведома, знаешь ли. Я узнавал, уже когда решение начинало воплощаться в жизнь. – И о как бурно ты негодовал. Зажигательно! Красноречиво. – Семирогая удовлетворенно засмеялась. – Какое счастье, что ты предпочитал срывать злость далеко от этих стен. Я, наверное, и мои сестры и братья вынуждены были бы не только усомниться в твоей преданности императору, но и начать вести себя соответственно. – Не то чтобы я скучаю по тому времени. Возможно, оно может вернуться, но так, чтобы меня не исключали полностью. Или, напротив, я окажусь на горизонте в этакой ссылке, чтобы у меня вообще не было возможности вмешиваться ни во что во дворце ли, над горизонтом ли. Но именно эта возможность пользоваться свободой — она была неплоха. Эмиран усмехнулся, покачал головой и посмотрел на Семирогую. – Я понимаю, о чем ты говоришь, но не уверена, куда ты клонишь, – осторожно произнесла она. – Куда? – Эмиран усмехнулся и плеснул в пиалу трижды семь. Семирогая неодобрительно цыкнула, он закатил глаза и разбавил настойку чаем. Подержав в пальцах, он опустил пиалу и провел по ободку пальцем, пытаясь нехитрым колдовством подогреть напиток. Кажется, Эмиран переусердствовал: настойка — чай — закипел, хотя он был уверен, что приложил совсем мало усилий. Семирогая смотрела, нахмурившись, за его манипуляциями. – Случается у вас такое? – спросил Эмиран. Она долго молчала, прежде чем спросить: – Что именно? – Вот это. Привычные заклинания требуют от тебя либо слишком много усилий, либо спекаются, потому что привычное количество силы оказывается слишком большим. Причем невозможно предугадать, что сыграет сейчас. Попытка подстроиться, обучиться заново или что-то еще подобное чаще всего оказывается неудачной. Так как — случается? – Конечно. – Она пожала плечами. – Я прошла семь посвящений, не забывай. – А я — нет. И Констант нет. По крайней мере, я не знаю о них. Подозреваю, если бы ему пришло в голову пройти посвящение, то храм предпочел бы не скрывать это ото всех, включая меня, так? Он развернулся к ней, оперся о стол и склонил голову к плечу. – Причем, если позволишь, все это выглядит прелюбопытно. Увлечение Константа всем, что связано с магией, превосходит все разумные пределы. Я даже думал о том, как организовать его обучение в академии. Чтобы ему не приходилось слишком много времени кряду проводить в ней, чтобы гвардия не слишком переутруждалась, обеспечивая его безопасность, когда он отправляется туда. Хвала Небесам за Артрира, по правде говоря, уж не знаю, какими силами он смог справиться с невероятной вспышкой его способностей. Или ты считаешь, что это враг всего живого так распорядился? Она усмехнулась. – Возможно, даже враг действует по провидению Небес. Учитель оказался вовремя в нужном месте. Эмиран развел руками и откинулся назад. – Хотя, оглядываясь назад. Думаю, академия была бы лучше. – И этими словами ты высказываешь сомнение в мудрости Небес, – добродушно поддела его Семирогая. – Не знаю. Возможно. Она, помолчав немного, призналась, что тоже считает: академия была бы куда лучшей школой для Константа. Пусть даже в ней его не обучали бы обращению с магией Вальдоров. От этих ее слов Эмиран прикусил щеку изнутри. Он, как ни старался, не мог добиться внятного определения от жрецов, что она представляет по их разумению — магия Вальдоров. Чем отличается от той, к которой прибегают они. Хотел бы он начать допытываться до Семирогой, предположительно пребывающей в непривычно миролюбивом настроении, но все же его куда больше занимало нечто иное, зачем он, собственно пришел. – Затем, посуди сама, все успокаивается, – Эмиран покрутил пальцем перед своим лицом, словно изображая, как устанавливается равновесие. – Я оказываюсь там, где и положено наследнику — сзади, Констант находит все больше удовольствия в государственных делах, даже признает, что это не только распоряжение, но и обучение, но и умение слушать. И потом — я не могу сказать, вдруг это или нет, насколько неожиданно или ожидаемо, у него объявляются какие-то интересы, о которых он не желает говорить. Вообще. Эмиран изобразил, как запирает рот на ключ. – Со мной так точно. Точно уверен, что Авеника не могла похвастаться иным отношением. Возможно, подушки на супружеской кровати слышали немного больше, но, если судить по настроению другой стороны, едва ли. Если позволишь вульгарное, недостойное Вальдора замечание, Теодора совсем недолго выглядела женщиной, наслаждавшейся всем вниманием супруга, и это было почти в самом начале их брака. При этом отчеты гвардии полны информации о перемещениях между дворцом и храмом. Время, которое он проводил здесь, вызывает нечто, похожее на ужас, пресветлая. Ночи, целые ночи. Он подлил чая в пиалу, снова провел пальцем по ободку. Напиток нагрелся, и даже пузырьки побежали к поверхности, но не закипел. Эмиран криво усмехнулся и подвинул пиалу чуть ближе к центру стола. Семирогая потянулась и осторожно дотронулась до пиалы. Эмиран повернул ее, и Семирогая снова коснулась стенки. Разные бока были нагреты по-разному, что было исключено при применении совсем нехитрого заклинания. Он сделал приглашающий жест, но она Семирогая только пожала плечами. – Я очень рада, что ты не пытаешься обвинять нас в попытках захватить все его внимание. Смею тебя заверить, что Храм очень не любит привлекать к себе много недоброго внимания. Что в случае, когда самый старший Вальдор дарит почти все свое время ему, неизбежно. Это действительно никогда не было целью храма. Мирное, уравновешенное сосуществование — это высшее благо. Эмиран медленно расплылся в улыбке и понимающе закивал головой. История храма была полна самых разных периодов, в том числе и откровенных войн за внимание Вальдоров или Вальдорана с самыми разными противниками, и Семирогая знала это очень хорошо. Сама она, собственно, приняв семирогую тиару на свою голову, без раздумий включилась в многочисленные сражения: многие министерства меняли курс в зависимости от того, чьи ставленники в них преобладали — близкие храму, Совету провинций или непосредственно кому-то из советников императора. И это было очень хорошо известно Эмирану: пару таких назначений он не без злорадства предотвратил, а несколько раз вынужден был признать свое поражение — в похожей дружелюбной беседе с Семирогой, которая и не думала скрывать торжество. «Мирным» сосуществование бывало не так часто. Семирогая хладнокровно подняла брови и отпила чая. – Толкования могут отличаться, разумеется, – снизошла она до крохотной уступки. Эмиран покивал, скептически ухмыляясь. – В любом случае, странные вещи наподобие… – он постучал пальцем по пиале, – начинают случаться немного позже. Когда в отчетах гвардии почти не содержится сведений о ночах, проведенных Константом здесь. Меняется все. Я с содроганием вспоминаю несколько месяцев после его коронации, тогда происходило нечто невероятное, то ли связанное с ней, то ли нет. Констант уверен в том, что это разного порядка события. Его… наставник, – кривясь, протянул Эмиран, – вообще отмахивается от таких предположений. – Едва ли можно говорить о подобии. Изменения происходят, да, но это единственное сходство. – Тогда что? Семирогая долго молчала, чтобы наконец признаться: – Не знаю. Эмиран застонал и обхватил голову, потому что он поверил ей. Потом Семирогая долго объясняла ему, как именно храм видит эти изменения. Так ли они похожи или нет, так ли ожидаемы. Она говорила и о том, что они, точнее невозможность убедительно объяснить их, беспокоят и храм, и все его жрецы, а она в особенности, ждут знаков, знамений, чтобы как-то определиться с тем, верен ли их путь, не искажен ли взгляд. Семирогая все же спросила его, что именно подстегнуло Эмирана прийти к ней без предупреждения. Частота, с которой он бывал в Храме, не менялась добрый месяц, магия ощущалась более спокойной, каких-то других поводов на ум не приходило. – Хотел бы я знать, – пробормотал Эмиран. Встав и пройдясь по комнате, вернувшись к креслу и оперевшись на его спинку, он сказал: – Скажем так. Отдельные слова не значат ничего. Отдельные слова тут и там — могут заставить насторожиться, но когда разговоры о некоей теме ведутся повсеместно, это начинает доставлять физическое неудобство. Или ты скажешь мне, что я был неправ, и я перестану обращать внимание на это. Семирогая нахмурилась и покачала головой: – Ни в коем случае. Хорошо, что ты решил проверить, верны ли эти знаки. Он выпрямился и очень тихо произнес: – Хорошо бы знать, надежна ли проверка. Семирогая лично проводила его к подъемнику. Они говорили о том, какие стихи Семирогая хочет включить в следующий цикл, о том, что храмы в периферийных провинциях обретают все больше популярности, о неожиданно щедром внимании одного из членов Совета провинции. Ничего неизвестного, все свидетельствует о единодушии храма и Вальдоров. Брангон едва сдержала зевок. Потом Семирогая немного постояла, прислушиваясь к звукам, доносившимся из шахты, и пошла к себе в комнаты. Но затем она сменила маршрут и направилась в залы, в которых жрецы осваивали магию. Неважно, что полночь — у кого-то могла случиться бессонница. Семирогая осторожно приоткрыла дверь одного из них: в нем двое пятирогих занимались с Теодорой Вальдор. Она делала впечатляющие успехи, докладывали они Семирогой. Кстати, сама она считала точно так же.