Враг коленопреклоненный-2

Капитан Бруно почти привык к этому ощущению. Или он пытался убедить себя в этом — с переменным успехом: иногда почти получалось, чаще всего не получалось совсем. Просто иногда у него в голове появлялась до отвращения четкая картинка, яркая до такой степени, что становилось больно. Она и указывала, куда именно ему следует идти. И горе, если Бруно осмеливался сопротивляться этому желанию: болезненные ощущения бывали самым безопасным наказанием, а ведь иногда его неделями сопровождали странные ощущения вроде теней, таившихся в углах помещений, звуковых мороков или странные, неуправляемые ощущения страха, которые мало способствовали спокойной службе. Констант, пожелавший срочно увидеть его, как раз распрощался с мэтром Риххом, отодвинул стопку книг, встал и замер в нерешительности. В принципе, во внутренних дворцовых помещениях его никогда не сопровождали гвардейцы, особенно в библиотеке их присутствие казалось практически всем разумным живым существам избыточным, с чем даже полковник Брангон соглашалась. И в принципе, сам Констант понимал, отчего к нему приставлена охрана, пусть даже он многократно показывал, до какой степени ему подвластна вся сеть безопасности, которой опутан что дворец, что весь седьмой круг, что Высокий город. Ладно, властью над последними двумя хвастаться смысла мало — он все же человек, а поэтому ему возможно в очень ограниченной мере пользоваться своей властью, но внутри дворца ничто не способно причинить ему вред. Брангон согласно кивала головой и тут же ссылалась на некие предписания и просто на ритуальные требования: положено, мол, и точка. Иногда, впрочем, присутствие человека, хорошо выдрессированного исполнять обязанности, почти не включая голову, оказывалось кстати. Случаев таких Констант мог насчитать всего ничего, одной руки хватит; один — когда он отправлялся в Храм. Не каждый раз, ни в коем случае: когда ему приходилось присутствовать на праздниках, иными словами выносить часы унылых песнопений, десятки, а то и сотни праздных зрителей и необходимость следовать набившим оскомину сценариям, он предпочел бы избавиться от дюжины гвардейцев еще на подходе к лифтовой площадке. Именно это он по понятным причинам не осмеливался делать, потому что обеспечил бы себе на две недели неодобрительные взгляды и воспитательные лекции ото всех подряд, начиная от Эмирана, включая Семирогую и Балори и заканчивая тем же Риххом. Но вот когда Констант направлялся туда скрытыми от посторонних глаз коридорами, движимый странными желаниями, о которых не отваживался признаваться никому, даже собственному дневнику, тогда он добровольно терпел рядом с собой присутствие гвардейцев. Часто — полудюжины. Иногда — одного-единственного, кого давно уже считал едва ли не своей безоговорочной собственностью. И сейчас Констант колебался: делать вид, что направляется в собственную спальню, и оттуда уже устремляться в Храм или нырять в ближайший коридор. Время близилось к полуночи, Констант уже отправил Теодоре записку, в которой благодарил за ужин и извинялся, что не может развлекать ее дольше, ибо государственные дела; еще одну со схожими по неопределенности извинениями, разве что намек в них содержался на намерение провести время с супругой, он отправил Эмирану, жаждавшему, как подозревал Констант, обсудить с ним кое-какие события на внешних границах Вальдорана. В Храме уже должны были смениться жрецы что на постах, что в алтарном зале, и отчего-то именно полночь оказывалась временем, лучше всего подходившим для странной, чудовищной ворожбы. Констант оглядел себя, поморщился, не очень довольный одеждой, но решил не терять время и не возбуждать любопытство Ольрика, воспользовался боковым выходом, из которого юркнул в тайный коридор и побежал к перекрестку, на котором его должен был ждать Бруно. Как это получалось, Констант не знал. Бруно пытался однажды объяснить, но только закатил глаза и махнул рукой, мол, дело страшное и лучше бы о нем никому не знать. Сам Констант не сомневался, что они, гвардейцы, приносившие присягу, не могут не исполнять приказы. Но одно дело обычные, начиная с Брангон и заканчивая всякими магтехниками, и другое Бруно. Его настроения Констант ощущал почти с той же яркостью, что и собственные — при условии, разумеется, что был в том настроении, чтобы его эмоции были разноцветными, живыми, активными. Нередко эти приказы, которые сам Констант иначе как слишком сильные пожелания не воспринимал, сопровождались ответной волной такого недовольства, что виски простреливало болью, а конечности наливались свинцом, и попробуй-ка развлечь себя приключением, как задумывал. Время от времени эта чувствительность, восприимчивость к чужому настроению не уходила все время вылазки. Констант приловчился управлять всем этим: ничего необычного для него, и без этого слишком часто оказывавшегося якорем для самых различных заклинаний, как совсем свежих, так и насчитывавших несколько столетий, и многие из них были совсем не безобидными. Ему, обращавшемуся к алтарю, пользовавшемуся родовым артефактом, который, по его подозрению, как-то включал в себя многих предшественников, было ли бояться чувств обычного гвардейца. Правда, оказываться рядом с ним тоже требовало мужества. Констант постоял у двери, прислушался, осторожно открыл ее, выглянул. Мрачный Бруно стоял спиной к стене и глядел в пол. Констант потянул его за рукав. Бруно не удостоил его взглядом, но поглядел в обе стороны коридора, прежде чем нырнуть в тайный ход. Дверь за ними бесшумно закрылась, Констант пошел к лифтам, слишком хорошо ощущая раздражение Бруно. Не в собственной голове или груди, а кожей на спине: дурацкое ощущение — необходимость находиться в обществе человека, крайне этой необходимостью обремененного. Бруно не пытался сверлить его затылок недружелюбным взглядом — напротив, был сосредоточен на том, чтобы в уединенном и хорошо изолированном от внешнего мира коридоре распознать опасность, вел себя, иными словами, как и положено хорошо натасканному гвардейцу. И все же невозможно было отгородиться от его мыслей; и Констант не мог их читать (даже он, даже Артрир не мог читать мысли), но они все же сопровождались обычными эмоциональными или телесными реакциями, потому что ни один человек не был в состоянии владеть собой настолько хорошо, чтобы не допустить проявления мыслей еще и в учащенном биении сердца или потеющих ладонях, и благодаря этому Констант мог неплохо представить, что именно думают о нем — ничего хорошего. Кабина уже поджидала их. Констант тут же вошел к нее, отчего Бруно гневно зашипел: «Ваше величество...» – Заходи, – процедил Констант. Бруно застыл в проеме, наполовину вне, наполовину внутри кабины — неширокой, недлинной утилитарной конструкции, предназначенной скорее для быстрого перемещения трех-четырех слуг. Он угрюмо смотрел на Константа, держа правую руку на поясе, чуть повернув голову, чтобы не пропустить звуков в коридорах. Констант закатил глаза. – Заходи. Там никого нет, – повторил он. Бруно подчинился. Как только он вошел в кабину, двери тут же сдвинулись и она устремилась вверх. Бруно повернулся к Константу спиной. – Я бы различил, если бы кто-то был, – со вздохом добавил Констант и прикрыл глаза. – И в шахте в этом секторе ничего нет. Разве что ниже пятого круга. Бруно покосился на него через плечо, не совсем понимая, как именно толковать его слова: как бахвальство, как снабжение информацией, за что он должен быть бесконечно благодарен, или как попытку завязать разговор. Кабина двигалась сама по себе, и Бруно многократно убеждался, что с Константом внутри это — совершенно обычная практика. Он все же был готов в любой момент перехватить управление, если что-то подозрительное появится на их пути. Было бы неплохо, думал он: всяко руки заняты, получается отвлечься, сконцентрироваться на чем-то внешнем, избавиться от тянущего, неспокойного ощущения, которым был обязан в первую очередь Константу. Который, кстати, молчал, словно его нечто грызло, но при этом не злился, не готов был вспыхнуть от неосторожного слова или каким-то иным образом высказанного непочтения. Кабина пристала к платформе перед Храмом куда быстрее, чем был привычен Бруно. Он сделал шаг вглубь и обе руки положил на пояс, пытаясь представить, какие именно амулеты ему могут пригодиться — в поединке с храмовыми охранниками-то. Констант положил руку ему на плечо и отодвинул, а затем вышел без малейших колебаний. Бруно только и оставалось, что следовать за ним. Констант целеустремленно шел к алтарному залу. У его дверей он остановился и сбросил на Бруно сюртук — тот едва успел подставить руки. А Констант уже обходил алтарный камень, глядя на жрецов поочередно, переводя взгляд на Шестирогого, ведшего молитву. Бруно очень хорошо ощущал тот момент, когда перестал находиться во власти Константа — тому достаточно было сделать шаг внутрь алтарного зала, и враз исчезали все звуки, краски, ощущения, приходившие извне. Из-за неожиданности Бруно часто лишался и собственных и несколько секунд проводил в замешательстве, пытаясь определиться, где находится и что из себя представляет. И вроде все было как обычно — не впервые ему приходилось сражаться с этим, не один раз Констант проделывал с ним такие штуки или позволял им происходить. И все же что-то было в поведении Константа необычное, словно он не хотел полностью отделяться от Бруно. В любом случае, младшие жрецы уже подошли к Бруно и предложили ему ужин и возможность немного отдохнуть. Он спросил, обычное ли служение проходит, нет ли каких-то особенных причин для него. – Почему вы спрашиваете? – спросил двурогий жрец. Бруно задумался. – Его величество стремился прийти сюда, – наконец сказал он. Перед ним поставили поднос с похлебкой, хлебцами и колбасками. – В этом нет ничего необычного. Его величество часто и охотно обращается к Небесам за мудростью, – ответили ему. Бруно кивнул. – Хвала Семи Небесам, – пробормотал он. Похлебка была сытной, хлеб одуряюще пах, к колбаскам полагался невероятно вкусный ягодный соус, и чай, который поднесли немного позже — целый кувшин горячего, пряного напитка, привел Бруно в состояние, близкое к блаженству. И все же он вздрогнул и отлично понял, отчего: Констант надел на голову проклятый коронационный венец, чьи шипы тут же проткнули кожу во многих местах, да еще и на ладонях оставили несколько царапин. Бруно с трудом перевел дыхание и вытер пот. Он откинулся на спинку скамьи и огляделся. В обеденном зале было темно, разве что за его спиной горели лампы; на другом конце расположились три жреца, то ли только что вернувшиеся со служения, то ли только собиравшиеся на него, и не обращали на него внимания. Бруно растер лицо руками, унимая лихорадочное сердцебиение, и потянулся к кувшину. Констант обходил алтарный камень, дыша мерно и неглубоко в такт стихам, которые читал Шестирогий. Новый цикл почти не отличался от прежних, был Константу знаком, и все же изменения раздражали его. Он держал руку протянутой к алтарному камню, хотя взгляд его был сосредоточен на плитах под ногами. Ладонь оказывалась совсем близко к поверхности камня — достаточно было чуть опустить ее, и рука коснулась бы его. Камень обладал совершенно непонятными свойствами, так что рука могла бы и погрузиться в него, возможно, за нею последовал бы и Констант, чтобы оказаться где угодно еще или вообще прекратить свое существование. Он встал в изножии камня; боль, которую ему приходилось переживать, опуская венец на голову, приутихла, уступая место совершенно иным ощущениям, которые Констант не мог назвать желанными, но и бояться которых перестал давно. Он все еще видел плиты пола под ногами, а алтарный камень оставался привычной глыбой, черной настолько, что она, казалось, поглощала свет. Констант все еще слышал песнопения — по крайней мере, голос Шестирогого и других жрецов. Вот только они начинали двоиться. Констант сделал шаг влево, и еще один, глядя на Шестирогого, сосредоточенно смотревшего на книгу, которую держал в руке. Младшие жрецы поправляли светильники, затем замирали, обращенные лицом к стене, спиной к камню, складывали руки перед грудью, вторя песням старших жрецов, затем поворачивались лицами к алтарному камню. И Констант начинал видеть тех, чьи голоса вторили знакомым ему жрецам, – пока еще неясных, скорее марево, чем существовавших людей. Они даже одеты были похоже, в те же голубые мантии поверх желтых рубах, и на голове у старших священников были почти такие же тиары. Отдельные плиты под ногами начали светиться, иные становились прозрачными. На некоторых проступали странные символы, подобных которым Констант не находил, как ни старался. Он помнил их очень хорошо, искал в библиотеках Вальдорана, по его просьбе мэтр Рихх отправлял запросы и знакомым архивариусам в соседних государствам. Констант даже спрашивал у Зельды Леанон — как бы невзначай, как бы между прочим, могут ли такие символы иметь значение с ее точки — как художника и как человека, выросшего не в Вальдоране. Никто не мог дать никакого ответа, но Констант был уверен: они значат что-то. Возможно, просто в каком-то ином мире, о котором он ничего не знает. Потому что в том, в котором он проводил столько времени, алфавит был другим. Не таким, как под знакомыми Константу небесами, но и не таким, как светившиеся синим символы под ногами или проступавшие на становившемся прозрачным алтарном камне цепочки письмен. Констант стоял совсем недалеко от него. Прижав руки ко рту, сосредоточенно сдвинув брови, опустив голову, словно изучая алтарный камень. Венец у него на голове точь-в-точь походил на тот, что лежал на голове у Константа. Наверное, даже струйки крови, стекавшие по лбу, ничем не отличались. И все же тот Констант отличался не только одеждой. В глубокой задумчивости он протянул руку к камню и кончиками пальцев коснулся его поверхности. И пальцы погрузились в материю, черную до такой степени, что она, казалось, поглощала свет, и поэтому невозможно было определить, что за качество у нее — камень, жидкость или просто пустота, которой Констант неоднократно предстоял. Констант медленно отвел руку от камня и отступил назад. Он, казалось, стоял над пустотой, потому что плиты под его ногами стали совершенно прозрачными — символы парили над бездной. Констант опустился на колено, изучая письмена на боковой грани камня; на Константа он не обращал внимания. Констант точно так же стал на колено, надеясь, что алтарный камень продолжит издеваться над ними и станет прозрачным. Или вообще перестанет существовать на несколько мгновений, чтобы им увидеть друг друга, столкнуться со своим двойником до такой степени недвусмысленно, что не будет никакой возможности увильнуть от общения. Но нет: камень создавал преграду, преодолеть которую не было никакой возможности. Так что Констант встал, чтобы обойти его и приблизиться к своему двойнику. Всё, что до этого светилось на алтарном камне, исчезло; впрочем, «светилось» совершенно не подходило для описания: на бесконечно черной материи проступали чуть менее бесконечно черные изображения, не походившие ни на что привычное. Привычному человеку разглядеть их было невозможно, а Константу — удавалось, или он сам себя в этом убеждал. Теперь же камень был совершенно однородным — этакий провал в пространстве, дыра во вневремя. И Констант сидел, прислонившись к нему спиной, крестив ноги в лодыжках и опустив руки на пол. Он прикрыл глаза и не реагировал на то, что Констант сидел на корточках совсем рядом. Более того, он даже дотронулся до руки своего двойника, и это, наверное, было самым ужасным мгновением: ему вдруг показалось, что мир вокруг него перестал существовать. Затем — что это он сидит, прислонившись спиной к алтарному камню. Затем — что это его дядя пытается придумать процедуру, чтобы предельно ограничить дееспособность, а Теодора обращается с холодностью, достойной разве что Авеники. К счастью, Констант отдернул руку и отодвинулся. Он не открывал глаз, никак не давал понять, что знает о присутствии двойника. Констант сел на пол, привалился спиной к камню, опустил руки на пол и скрестил ноги в лодыжках. Он прикрыл глаза и глубоко вздохнул. Бруно ощутил — пережил — тот момент, когда Констант снимал коронационный венец. Почти зажившие раны, зарубцевавшаяся прямо вокруг шипов кожа снова разрывалась, металл, извлекаемый из нее, полыхал огнем, а этой боли на смену приходил обжигающий холод. По лицу Бруно потек пот, мышцы по всему телу болезненно напряглись; к счастью, это длилось считанные мгновения. Затем можно было выдохнуть, потрясти головой, восстанавливая возможность владеть телом, и пойти к алтарному залу. Констант стоял почти у границы, сцепив руки за спиной, опустив голову. Когда Бруно приблизился, он поднял ее и, помедлив, вышел из зала. Бруно поднял сюртук, в оцепенении глядя на затягивавшиеся на его глазах раны от шипов, на то, как кровь исчезает с лица и шеи Константа. Его передернуло. Констант, выбравший именно этот момент, чтобы посмотреть на него, чуть изогнул губы в усмешке и похлопал себя по груди. С сорочки тут же исчезли все кровавые пятна. Констант осмотрел ее, огляделся, словно хотел что-то спросить, но все же предпочел промолчать. Бруно поднял сюртук; Констант надел его и неторопливо застегнул. Пятирогий жрец подошел к нему и поклонился. В руках он держал поднос, на котором стоял стакан с водой. – Я прошу позволения оказать вам этот маленький жест гостеприимства, ваше величество, – ровно произнес он. Из алтарного зала вышел Шестирогий, поклонился Константу и сдержанно поблагодарил за силу, которой тот облагодетельствовал рядовое служение. – Это великая честь для меня. Возможность открываться для благодати Небес рядом с вами, – со схожей интонацией ответил Констант. Для постороннего человека это могло прозвучать как оскорбление. Для Бруно — словно они примеривались друг к друга, пытаясь определить, наносить удар или предлагать рукопожатие. Для Константа — было неудачной попыткой скрыть желание оказаться как можно дальше от храма, алтарного камня и загадок, которые он сам же себе и создавал. Для Шестирогого — недвусмысленную демонстрацию силы: не только Храму доступно могущество Небес, но и ему, Вальдору. Возможно, куда в большей степени, потому что невозможно было ошибаться в том, как менял свой цвет алтарь, когда Констант настаивал на том, чтобы участвовать в молитве. Константа ждала все та же кабина. Он только вышел на площадку, и ее дверь открылась. Констант без лишних разговоров вошел в нее, Бруно же развернулся к ней спиной и поклонился жрецам, демонстративно не выпуская их из вида. Дверь закрылась. Констант бессильно опустился на пол. Бруно упрямо стоял спиной к нему. Впрочем, когда они прибыли, ему пришлось поднимать Константа и вести к коридорам. Тот висел на нем, положив голову на плечо Бруно, и отдавал команды, куда идти. Они нырнули в коридор, почти дошли до спальни, и Констант внезапно выпрямился и оттолкнул его. – Убирайся, – приказал он. Бруно неторопливо поклонился ему и ответил: – С превеликим удовольствием, ваше величество. Два последних слова он произнес подчеркнуто медленно. Они просто сочились ядом. Констант склонил голову и подошел к нему. Бруно приготовился — к пощечине, удару, применению какого-нибудь изощренного колдовства. Он почти угадал: Констант схватил его за грудь и прижал к стене. Бруно не без страха смотрел на него. Констант же спросил: – Твои амулеты в порядке? Бруно потряс головой, чтобы убедиться, что не ослышался. Констант отнял от него руки и даже отступил, всем видом показывая, что совершенно серьезен. Бруно проверил амулеты и пожал плечами. – Сейчас я могу только сказать, что они не изменились. Удивительно, что не разряжены и не уничтожены. Во время ваших ночных вылазок ни в чем нельзя быть уверенным. Он поднял глаза на Константа — тот едва ли слушал его: скорее всего, одного взгляда на стандартные амулеты гвардейцев достало, чтобы получить куда более распространенный ответ, который вполне удовлетворил его. Теперь Констант смотрел прямо на него — внимательно, изучающе, оценивающе. Бруно медленно облизал губы. Затем их облизал Констант. Он замер, прижался лбом к его лбу, бережно поцеловал, прижался щекой к шее, потерся подбородком о плечо. Бруно судорожно выдохнул, отчаянно зажмурил глаза, обхватил его лицо руками и поцеловал. Ранним утром Ольрик осторожно открыл дверь и тут же склонился, напоровшись на отстраненный взгляд Константа. Тот сидел на кровати, сложив руки на груди; он не выглядел ни сонным, ни уставшим, хотя рядом с кроватью лежали скомканные сюртук, сорочка и брюки. Ольрик мог только предполагать, где и с кем Констант провел ночь, но был уверен, что не в этой спальне. И не в спальне Теодоры — уж в этом-то он был уверен. – Я позавтракаю у Теодоры. Отправь ей записку, – сухо приказал Констант. – Но кофе выпью. Ольрик собрал одежду, взял записку со стола и исчез. Констант посмотрел на окно и хмыкнул, затем неторопливо встал, потянулся и подошел к нему. Розы не были укутаны, садовники были одеты очень легко, оживленно переговаривались, хлопотали вокруг растений и время от времени останавливались, чтобы обменяться репликами, от которых смеялись. Констант прошелся по спальне, остановился у зеркала, долго изучал свое в нем отражение. Затем он приложил руки ко рту и нахмурился. Изображение послушно повторило все его движения. Оно ничем не отличалось, и Констант был рад этому. Ольрик принес кофейник и чашку, поставил на стол, сообщил, что записка доставлена и даже получен ответ. Лакей, следовавший за ним, торжественно замер, держа в руках поднос с крошечным конвертом. Констант недовольно посмотрел на него — он предпочел бы не читать ответ Теодоры при свидетелях, потому что боялся его. С другой стороны… Констант вскрыл конверт и пробежал глазами по трем строчкам, прикусил губу, но не смог сдержать счастливую улыбку. Он кивнул Ольрику в сторону двери: убирайся, мол, – и тот, расплывшись в не менее довольной улыбке, подчинился. Констант поднес записку к носу и блаженно вдохнул аромат, затем подошел к столу. Он аккуратно сложил записку, налил себе кофе и задумчиво склонил голову к плечу, затем хмыкнул и дотронулся до чашки пальцем. Кофе покрылся льдом. Констант неторопливо уселся, снова дотронулся до чашки. И тут же лед в ней растаял; Констант поднес чашку ко рту, сделал совсем крошечный глоток и тут же недовольно затряс головой, обжегшись. Он отставил чашку и снова развернул записку Теодоры, мечтательно улыбнулся и прикрыл глаза. Ольрик, принесший ему одежду, бесшумно разложил ее на кровати и так же бесшумно исчез, бесконечно довольный тем, что видел. На самом севере Вальдорана, в имении прямо у подножия гор день начинался тоже очень рано. Талуин Уно завтракал с полковником Лоринн, но затем пил кофе с Артриром. Тот капризничал, жаловался на неприятную горькость напитка, на то, что он обладает единственной пристойной характеристикой — температурой, на то, что пить его приходится из совершенно ужасной посуды. Охранники категорически отказывались терпеть его нытье и уходили. Артрир подмигивал Уно и продолжал разговор ровно на том месте, на котором они вынуждены были остановиться прошедшим вечером. От тезиса Уно о том, что магия ослабевает из-за внешних причин, очень скоро не осталось и следа. Артрир категорически настаивал, что единственное изменение, в котором он уверен, – это меньшая доступность для обычного оператора. Причем существенны тут и «доступность», и «обычность» оператора. В самом же качестве магии он не заметил никаких отклонений. Уно тут же высказал сомнение в том, что Артрир в его нынешнем состоянии может адекватно оценивать качество магии, на что тот смеялся долго и охотно. – Совершенно необязательно быть преступником, чтобы расследовать преступления, – отвечал он. – Чтобы добиться успеха в расследовании убийства, убивать не нужно. Чтобы расследовать кражу, красть не нужно. Собственно, магистр, ваш успех в нашем совместном расследовании является прямым опровержением вашего собственного тезиса. Вы не могли, вы просто не имели права добиться в нем успеха, потому что имели дело, с одной стороны, с совершенно чужеродной магией, а с другой, с сокровенным искусством Вальдоров. Или я чего-то не знаю и вы — пришелец из другого мира, да к тому же и кровный их родственник? – Нет. Первое — совершенно определенно нет, второе — только если во время возведения Высокого города мой предок явил собой результат связи с кем-то, – недовольно хмурясь, признавался Уно. – Но я основывал мои выводы на отчетах полковника Лоринн. Выходит, вы водите ее за нос куда успешнее, чем я подозревал? Под осуждающим взглядом Артрира он хмурился и начинал рассуждать вслух. – Либо вы на самом деле утратили и способность к колдовству, и связанную с ней возможность определять его. Но оно не может не оставлять изменений в окружающей среде, и их угадывать вы все же можете. Формально не ложь, и именно этой способностью вы не желаете делиться ни с кем. Артрир качал головой. – Даже если я могу угадывать изменения, оставляемые не самим колдовством, а его воздействием на сопряженные объекты, что бы вы под этим ни понимали, такая диагностика является крайне неточной. Соответственно ненадежной, потому что какого бы мастерства в управлении магией оператор ни достиг, все равно погрешность слишком велика. Почему вы, кстати, считаете, что полная утрата магических способностей лишает меня возможности наблюдать за нею? – Потому что возможность наблюдать за магией — это тоже магия. Люди, полностью лишенные магических способностей, то есть таланта активно пользоваться ею, не способны и на пассивное обращение с ней. – Вы приходите к таким выводам, основываясь исключительно на собственных умозаключениях, или все же имели удовольствие общаться с людьми, лишенными ее? Уно разводил руками. – Даже если так — насколько этот опыт переносим на ваш? Человек, с рождения лишенный магии, наверняка отличается от человека, лишившегося ее в результате неких невероятных событий. Артрир делал вид, что соглашался. Вот только потом он задавал вопросы, на которые у Уно просто не находилось ответа. Артрир понимал слишком хорошо, что происходило, убеждался Уно, и при этом категорически отказывался давать определенные ответы. Все же Артрир позволял себе эту туманность ровно в той мере, в которой ее был готов принимать Уно. Тот, кстати, очень хорошо понимая границы, в пределах которых имеет право требовать ответы, нередко отступал, смиренно принимал насмешки Артрира и даже послушно показывал ему собственные версии, хотя возможность быть высмеянным — и очень болезненно — была крайне велика. По всему выходило, что Артрир был уверен в неизменности магии. Она никуда не утекала и ниоткуда не прибывала. Никакие люди ни из каких иных миров совершенно определенно не появлялись под Семью Небесами, и Артрир настаивал на этом. По крайней мере, именно так его понимал Уно: что один, что второй не осмеливался говорить прямо, они постоянно путались в дурацких сравнениях, чтобы иносказательно, но по возможности недвусмысленно дать возможность другой стороне разобраться в собственной гипотезе. Получалось не очень успешно, а иногда и вовсе бестолково; беда заключалась в том, что полковник Лоринн очень хорошо помнила, кто и за что платил ей жалованье, так что наверняка прилагала все усилия, чтобы собрать как можно больше информации и доложить определенным лицам, часть из которых знал и Уно. Очевидно, Артрир был также очень хорошо осведомлен об этом, вел свою игру, периодически меняя в ней правила, к приезду Уно определил для себя их новый набор и сейчас пытался следовать ему; к сожалению, Уно не успевал за ним, хотя и признавал, что держался неплохо. Утром это развлекало, вечером — утомляло и раздражало. Временами, впрочем, Артрир, прислушавшись, попытавшись выглядеть что-то в стене или окне, начинал говорить открыто. Это привлекало внимание Уно — разумеется, Артрир отлично понимал это, так что улыбался плутовато, и от этого у Уно складывалось странное ощущение, что этот прожженный колдун пытается его обаять. С другой стороны, любые попытки как-то разобраться, как именно Артрир определял, подслушивают ли их или нет, терпели крах, а сам он либо отказывался отвечать на прямые вопросы, либо делал вид, что не понимал или не слышал их. Причем Уно с огромным удовольствием задал бы те вопросы, от которых не мог избавиться столько времени: например, может ли случиться такое, что из-за слишком явного любопытства Константа Вальдора, которое после событий трехлетней давности вроде поутихло, но потом, по слухам возобновилось с новой силой, произошло нечто этакое, что позволило ему получить доступ в иные миры, а через это нарушился баланс в этом? Артрир вроде утверждал, что никакого взаимодействия с иными мирами не происходило, но как Уно понимал это, о взаимодействии речи и не шло. Или: опять же, если верить слухам, доносившимся до Уно из дворца, Констант слишком много времени проводил в Храме, причем не только в алтарном зале, но и знакомясь с их библиотекой. Не могло ли это тоже каким-то образом нарушить равновесие? Не просто же так предки настаивали на разделении магий. Как бы то ни было, Артрир категорически отказывался говорить о том, способна ли прийти в этот магия из иных миров, способна ли магия этого мира раствориться в иных. Уно понимал его нежелание: не за любопытство ли, не за гипотезу о многочисленных мирах, взаимодействие с которыми не невозможно, Артрир и нарвался на внимание Храма, чтобы потом понести очень неприятное наказание — не то чтобы оно произвело на него сильное впечатление, Артрир все же нашел способ неплохо проводить время в заключении. Но то раньше, когда ему была подвластна как привычная, так и особая магия, власть над которой имели только избранные и даже Храм не особенно мог справиться. Сейчас — очевидно, что Артрир как-то обходится, что-то способен придумать, но его самого совершенно не устраивают эти крохи, да и наказание, сколь угодно малое, способно поразить его окончательно. При этом его занимала проблема, сомнений не было: Уно показывал ему собственные расчеты, схемы, формулы матриц, Артрир высмеивал их или исправлял или просто отмахивался, считая даже беглый взгляд недопустимым расточительством; Уно возвращался в комнату, сортировал заметки заново и обнаруживал совершенно незнакомые листы, на которых явно чужим почерком были написаны исправленные формулы. Как-то Артрир это проделывал, что ни Уно, ни тем более наблюдатели не замечали, как он подсовывал этот лист. По всем его намекам выходило: искать причину в изменении магического фона следует только и исключительно в Вальдорах. Эмиран отметался сразу и категорически: он неплох, но любой из гвардейцев неплох точно так же, отличие Эмирана исключительно в масштабе разрушений, на которые он способен благодаря своей крови. Констант — абсолютно и однозначно причина. Но он один не может вызвать такого сдвига в структуре, такого нарушения равновесия. Его двойник? Наследник? – спрашивал Уно снова и снова. Последнее Уно отметал: младенец, а тем более нерожденный еще человек до такой степени слаб, что не без основания предки и Храм не воспринимали Вальдоров всерьез до первого совершеннолетия, а между первым и вторым только начинали подпускать к серьезным заклинаниям. Первое — но это значило бы, что Ариан Вальдор смог осчастливить какую-то женщину вне дворца, то есть неучтенный отпрыск Вальдоров с соответствующей силой постигает свои возможности вне пристойного наставничества, а потому творит огромные глупости, либо совершенно не осведомлен об этом наследии и оно вроде как бездействует, но таким странным способом все же дает о себе знать. – Внебрачный отпрыск Ариана, – бормотал Уно. Как будто ему прочих забот не хватало. – Или Эмирана, – охотно подтверждал Артрир. – Но ведь признание Вальдорами происходит посредством их артефактов. – Инициация, – соглашался Артрир. – Что ни в коей мере не значит, что до нее, первой или второй, полной, способности находятся в спячке. – А если искать в Храме? Вальдор с его-то родственной магией в Храме? Вопрос был то ли совершенно глупым, так что Артриру пришлось справляться с оторопью и затем подбирать слова, чтобы внятно сформулировать, отчего это невозможно, то ли он просто противоречил самому устройству мира. – Я не думаю, что это смертельно, – медленно ответил Артрир после очень долгой, красноречиво, выразительно затянувшейся паузы. – Посвящение посвящением, но оно позволяет управлять изначально единой силой. Просто по-разному. Одно дело — коронационный венец, и другое — рога на тиаре. Но Небеса-то одни для всех. Он перевел дыхание. Уно растер лицо руками. – Но я не желал бы жить во время, в которое это случилось, – добавил Артрир. Он закутался в плед и покачал головой. – Возможно, у кого-нибудь из жрецов можно найти каплю этой крови, либо что-нибудь еще. Исключить такое невозможно. Как видите, до сих пор ничего не происходило. Уно хлопнул руками по коленям и поднялся. Он прошелся по комнате, подошел к камину, направился к окну и уставился на снежные горизонты за окном. – Хронология сбивает меня с толку, – честно признался он. – Это не началось сразу же после полного совершеннолетия Константа, хотя именно этого можно было бы ожидать. – Отчего? Это всего лишь ритуал, частично завершающий начатый процесс, в принципе ему не просто так не отводится так много значения. В конце концов, ни одно развитие не представляет собой набор изолированных друг от друга этапов. Он может быть скачкообразным, но даже в этом случае не должен укладываться в четко обозначенные границы. Особенно такой процесс. Особенно в границы с точностью до двух-трех часов. Уно вернулся в кресло и начал складывать бумаги. Он неторопливо перебирал лист за листом, не скрывая, что ищет нечто неожиданное. Артрир с любопытством наблюдал за ним. Две незнакомые страницы он нашел, вопросительно посмотрел на Артрира, улыбавшегося с восхитительной бесхитростностью, поднял брови и убрал стопку в папку. – Значит, двойник, – задумчиво произнес он себе под нос. – А возможно изменение во время проведения ритуала? Не знаю, кровь попала на кого-то из присутствующих, что-нибудь такое. – И что? – скривился Артрир. – Не знаю. – Кровь падает на пол в алтарном зале и тут же исчезает. Либо она остается на шипах венца. И, как вы можете предложить, исчезает. Насколько я ориентируюсь в истории рода, даже высшие жрецы, возлагавшие его на головы коронуемых, никогда не ранились о них. Но от этого веет какой-то… нет, совершенно малоправдоподобный сценарий. Все опять упирается в разные посвящения. Каждое из них сильно само по себе, заразить одно другим… – Артрир долго думал. – Нет, едва ли. – Все же что именно могло послужить толчком для изменений. И отчего почти внезапно все восстановилось. Уно долго смотрел на Артрира. – Ведь восстановилось? Или нам следует ждать куда более сурового похолодания? Угасания линий и всего прочего? Тот печально вздохнул. – Линии никогда не угасали, магистр. Или вы перечитали всей этой вульгарно-научной литературы. – Да-да, совершенно верно, – пробормотал Уно. После ужина он, Артрир, полковник Лоринн с домочадцами и пара охранников собрались в гостиной. Лоринн развлекалась тем, что заставляла светильники гореть ярче или тускнеть обычной магией. Уно подозревал, что с ее стороны это либо вопиющее легкомыслие, либо откровенное желание подразнить Артрира. Тот, впрочем, следил за ней с любопытством и даже охотно обсуждал приемы, которыми она пользовалась. Уно предполагал, что ему на самом деле неподвластен не только контроль за линиями, обращение с которыми является, по сути, колдовством, как примитивным, так и высшей его ступенью, но и наблюдение за ними; но Артрир, не будь он собой, приловчился распознавать изменения в материи, окружающей их, причем ориентировался скорее на те, которые происходили на глубинных уровнях действительности, о которых сам Уно не подозревал либо был знаком с очень далекого расстояния и опять же благодаря Артриру. Вроде как изменения в очевидном, доступном всем слое действительности находят отражение на подложке, том, что называется, к примеру, тонким телом. Но изменения происходят и на куда более глубоких уровнях, доступ к которым Артрир все же сохранил, несмотря на все травмы. Или восстановил, подозревал Уно. Обсуждать это он не собирался ни с кем: узнай кто, что он как о чем-то само собой разумеющемся говорит о действиях, выходящих за пределы стандартных матриц о пяти-шести-восьми измерениях, и в подземном городе, в прежней камере Артрира окажется уже он. Полковник Лоринн с нескрываемой радостью делилась тем, что установилась приятная погода, исчезли проблемы с животными и ее собственная неспособность контролировать охранные сети — словно последнее должно было радовать и Артрира. Тот, впрочем, поддерживал ее настроение, оживленно сверкал глазами, рассказывая, что веселое настроение ящеров порадовало его, и осыпал искусность Лоринн комплиментами. Внуки Лоринн вслух читали заметки в «Гобое» недельной давности: кто был у кого в гостях, кто был замечен в совершенно новом дирижабле с весьма любопытной отделкой гондолы, кто был замечен в каком театре и что за драгоценности на нем были. – Здорово! Констант и Теодора были на музыкальном вечере у Экадо, – воскликнул один. – Представь, если, когда у них родится наследник, он влюбится в его внучку! Его дочь невероятно красивая. – Только у нее детей еще нет, – возразила другая, внимательно изучая драгоценности Теодоры, вырисованные с особой тщательностью. – Ну пока и у Константа нет наследника. – И долго еще не будет, ты посмотри, какой у нее пояс. – Какой? – Узкий! Хотя вот в прошлый раз, когда в «Гобое» был ее портрет, она была закутана в такой роскошный меховой палантин, ах… Они продолжали обсуждать наряды Теодоры и Константа, откуда-то достали альбом с подборкой портретов Авеники. Уно встал, чтобы налить себе немного вина, повернулся к Артриру, чтобы предложить ему немного, но застыл под его задумчивым взглядом. Либо ему показалось: Артрир тут же засмеялся в ответ на обреченный вздох и желчный комментарий Лоринн о низменных интересах растущего поколения. Обратный путь в Высокий город не запомнился ничем совершенно. Уно рассказал Лоринн о том, что по его наблюдениям и по выкладкам Артрира выходит, что магические сети должны были восстановиться в полной мере и им наверняка ничего не угрожает. Причины этого скорее всего следует искать в непростых отношениях высших Вальдоров и Храма, благо не из одних уст до него доносились шепотки о том, что Семирогая рада видеть Эмирана Вальдора, но к Константу относится со снисхождением, оправданным в отношении к бестолковому племяннику, но никак не императору. – Едва ли это объясняет многое. Едва ли вообще мне удастся составить хотя бы условную картину взаимодействия сил в Храме, – признался Уно, глядя в окно. – Но он уверен, что искать ответы следует либо в нем, либо во дворце. Либо… Он перевел взгляд на собственные ладони — раскрытые, обращенные к небу. Затем он медленно сложил их и посмотрел на Лоринн. Она задумчиво кивнула. – Меня к тому же удивляет, до какой степени он не нуждается в материальном подтверждении собственных идей. Он составляет матрицы просто так, искусства ради. И словно насмехается, делая их малопригодными для чего-то практического. – Уно тихо засмеялся и спрятал руки в рукава. – И они состоят из давно известных узлов. Разве что сочетания оригинальны. И связки, – подтвердила Лоринн. Уно испытующе смотрел на нее и улыбался. – Из того, что показал мне мэтр Мондалар, ничто не представляет особого интереса. – Допускаю, что мэтр Мондалар показал вам не все. Но интересного в его черновиках и правда мало. И это больше относится к комбинаторике, чем к совершенно новым узлам, – ответила Лоринн, смотревшая на него не мигая. – И Храм тоже так считает? Она пожала плечами. – Очевидно. Если в руки жрецов что-то и попадает, то все такие же черновики. Но Храм куда больше интересует, хорошо ли Артрир изолирован от внешнего мира. В нем недовольны решением императора, но смирились с ним. – Хорошо, – рассеянно ответил Уно, переводя взгляд в окно. – Меня тоже очень радует, что многочисленные и растянувшиеся на очень долгое время попытки убедить его в этом увенчались успехом. Уно посмотрел на нее, улыбнулся. Улыбнулась и Лоринн. И оба они уставились перед собой. Поздняя ночь царствовала в Высоком городе, когда Уно наконец добрался до своего квартала. У ворот он все же остановился, скинул капюшон с головы и огляделся. Уличные фонари горели ровно, ярче, чем еще три недели назад, а значит, так же, как и полгода до этого. Сигнальные маяки он мог различить не без труда, но они были напитаны энергией, как и подобало. Вздумай он, к примеру, попытаться взломать замок соседнего дома, его бы повязали в считанные минуты. И было ощутимо теплее — еще на прошлой неделе он не выдержал бы и полуминуты вот такого праздного стояния, да еще с непокрытой головой. В доме царила тишина. Было темно. Тепло. Уютно. Уно обернулся к двери, провел по ней, наслаждаясь тем, как охранная сеть отзывается на его обращение к ней. Он сбросил мантию, избавился от пальто, медленно стянул уличные сапоги, сунул ноги в приятно теплые домашние, поставил сумку с документами в кресло в гостиной и пошел на кухню. И на ней достаточно было коснуться светильника, чтобы он загорелся ярко и ровно. Чайник Уно поставил на плиту, потому что ему было лень, он устал, да и просто хотел послушать, как он шумит, закипая, как горит огонь. Нито все же не утерпел — выглянул из каморки. – Вы поздно, рано или как? Задержались или наоборот, слишком рано справились? – сварливо спросил он. Уно присел на стол и скрестил руки на груди. – Ты правда считаешь, что я могу дать вразумительный ответ? – меланхолично спросил он. – Или ты не знаешь, куда я был направлен? – Откуда мне знать, если мне в этом доме ничего не рассказывают, – огрызнулся Нито. – Меня просто ставят в известность, что убывают не пойми куда и что я должен собрать вещей, но чтобы их хватило надолго. А потом и письма разные приходят, и гонцы прибывают, и все требуют и требуют, чтобы мой хозяин ответ дал, да чтобы немедленно, а я ничего не знаю. – Я не спрашиваю, откуда тебе знать. – Голос Уно звучал угрожающе — не без умысла. Хотя сам Уно сомневался, что это произведет на Нито впечатление. – Я спрашиваю, знаешь ли ты. – Знаю. – Нито развернулся к нему, упер руки в бока и кивнул. – Знаю! А кто мне запрещал? – Одежда есть, чтобы мне завтра на службу? Нито с обиженно оттопыренной нижней губой хлопал дверцами шкафов. Уно уселся за стол, и вскорости перед ним стояла огромная кружка, тарелка с мясом, блюдо с хлебом, рядом шлепнулась салфетка. Нито снял закипевший чайник и развернулся к столу с таким видом, что Уно отодвинулся, опасаясь, что кипяток сейчас на нем и окажется. Но нет, Нито опустил чайник на стол, пусть с грохотом, но все же не расплескав ничего. Оскорбленно зыркнув напоследок, он начал ожесточенно скрести доску. – Нога как? – спросил Уно. – А что вас так интересует? – возмутился Нито. – Вы что, думаете, что вот такими вопросами можете мне все вот так вот и даже… даже? – И охранная сеть тоже работала нормально? Нито гневно фыркнул, спрятал доску и, потоптавшись немного, уселся. – Я тут… ну то есть. Вот вы уехали, и понятно, что, значит, на горизонт. Ну и понятно, что до севера добраться не один день ехать. Если не на дирижабле. На дирижабле-то кто на север полетит? – Вообще? А Теодора как прибыла? – Ну так когда она прибыла-то. А вот раньше… – Нито поерзал немного и уточнил: – Немного раньше, я имею в виду. Так вот немного раньше оно было бы глупо. Он оглянулся и шепотом добавил: – Ненадежно. Уно угукнул, наливая чай. Нито помялся и продолжил: – Так я и говорю. Три дня туда, обратно тоже. Или сколько вы там в поезде-то протряслись… – Очень мягкий ход. Отлично спалось. Чудесная кухня. Нито обиделся и повернулся к нему боком. Уно блаженно отпил чай: – Но пойло отвратительное. Нито снова повернулся к Уно. – Так я и подумал. Охранная сеть отличная. Маяки тоже все работают, как надо. Мне в нашем участке-то полицейские говорили, что вот месяц-другой назад они очень тщательно выходили во всякие наряды и следили, потому что доверие было маленькое. А сейчас можно и послабее, отдохнуть, отоспаться там. Ну так и я подумал: а не съездить ли мне к куме. На четвертом круге живет. Старая приятельница. Письма мы друг другу пишем, конечно. Но свидеться тоже не мешало бы. В гости — отчего нет. Она как раз звала. – Вот так вот. Просто взял и поехал. – Уно неодобрительно поцокал. – А вот просто взял и поехал, – ощетинился Нито. – Раз уж жалованье — смех один, я даже в соседних домах кому говорить боюсь, да что там, на шестом круге больше старому слуге платят, а у меня что? Одни слезы. Так хотя бы немного времени, вроде как и выходной. – И что? Все время до четвертого круга отжаловался всем, кто рядом стоит, что нога ну так уж болит? Уно откусил хлеба и с любопытством посмотрел на Нито. Тот — гордо задрал подбородок: – Терпимо было. Жаловаться нужды не было. Да если бы с ногой совсем плохо было, я что, поехал бы? – Ага, – отрешенно отозвался Уно, глядя на него. Нито и не думал отводить взгляд. – И чем же славна твоя кума, что ты решил мне о ней рассказать? – А мази всякие делает. Притирания. Ну и я тетрадочек прихватил. Которые мне… этот с самого верху… принес. Они, конечно, не виноваты, что из таких рук подарены были, тут что уж поделаешь. Очень интересные. И кума так считает. – Опробовали рецептики? – Очень удачно опробовали. Прямо вот когда его величество только-только обручился с молодой императрицей с севера, все было не так чтобы плохо, но и не хорошо. А потом стало очень даже хорошо. Вот примерно так и было. Уно кивнул. – Значит, ничего получились лекарства? Действенные? – Даже сильнее, чем по рецептам. Очень хороши. Так я и думаю, хозяин. Этот вот, на севере — он же все так же скопец? – Ну ты не неси чушь! – лениво вознегодовал Уно. – Я н в этом смысле, а в другом. – Нито пожевал губы и изрек: – Метафизическом. – Надо мне тетрадочки пересмотреть, – задумчиво отметил Уно. – Что-то не рецепты они содержат. Нито закатил глаза. Подумав немного, он встал, вернулся с кружкой, потянулся к чайнику и налил себе напитка. – То есть он там так и окоченеет, а только не вернется к нему ничего из этих умений, – торжественно сказал он. – Откуда ты только знаешь все? Нито открыл рот, чтобы начать подробное описание маршрута, но Уно упреждающе вскинул руку: – Так что ты там думаешь? – Что я думаю? А! Думаю, что император облагоразумился. Ведь в прошлый раз, когда вы по всему Высокому городу рыскали, дело было в нем. – Уно застонал и закатил глаза. Нито тут же поправился: – Ну, и в нем тоже. А сейчас он в Храме как бы даже и почти жил. А потом одумался, вернулся к своим правильным занятиям. И к ее величеству тоже. – Так прямо и говорят? – заинтересованно спросил Уно. – Так что говорить. – Нито пожал плечами, кряхтя, встал, чтобы вернуться со стопкой «Гобоя». – Вот, пожалуйста. Вместе бывали на премьере. Вот эта постановка, ее величество очень поддерживала театр, а на открытии сезона одна была. Ну как… с этой ее… рисовальщицей. А тут — с его величеством. И вот последний ужин был во дворце. Очень красивый. Одно меню какое — читаешь, и прямо слюни текут. Была вместе с ним, в очень красивом платье, и гарнитур из личной сокровищницы его величества. До него даже мать его не добралась, а ее величество — вот. Я и говорю: образумился. – И кума так считает? – ухмыльнулся Уно. – Кума «Гобой» считает развлечением для праздной молодежи, – осуждающе произнес Нито. Уно подумал, что из его интонации совершенно непонятно было, осуждает он куму, молодежь или «Гобой» – или все сразу. – Она… ай, что с них взять на четвертом круге. Он тяжело вздохнул и отпил чай. Уно тихо засмеялся и принялся за мясо. Через два дня Талуин Уно, одетый в гражданский костюм — поступок, вызвавший к жизни все страхи Нито сразу, о которых тот поспешил многократно уведомить его, – сидел за небольшим столиком, рассчитанным на двух людей, в небольшом ресторане неподалеку от театра Иды Элирис. На небольшой сцене трио музыкантов наигрывало мелодии из спектаклей, которые в этом сезоне ставились все в том же театре Иды. По пришествии Уно тут же вручили записку от нее — Ида сообщала, что задержится, потому что те дураки сцепились с этими и устроили небольшое повреждение имущества. Уно посочувствовал дуракам с обеих сторон и заказал вина. Задержка длилась всего ничего; Ида Элирис стремительно подошла к столику минут через двадцать, не без изящества опустилась на стул и шумно выдохнула. – Вы даже не представляете, магистр, с какими непроходимыми тупицами мне приходится иметь дело, – страдальчески скривившись, призналась она. – Доброй ночи, добрейшая мэтр Элирис, – усмехнувшись, приветствовал ее Уно. – Доброй ночи. Если кто-то, магистр, кто угодно скажет, что артисты, певцы и прочая шушера — это сливки общества, отборнейший народ и просто близкие к совершенству творения Семи Небес, плюньте ему в физиономию. Хуже их только близкие родственники внезапно разбогатевших купцов. Но что это я. Она подняла руку, подзывая официантов, не забывая при этом внимательно изучать Уно. Иде принесли вина. Официанты отошли. Она спросила: – Так как там дела на горизонте? – Неожиданно развлекательно. Я всегда считал, что самая интересная компания собирается на транспортных дирижаблях, но поезда оказались не в пример лучше. – Вы скажите еще, что и имения обставлены куда привлекательнее. – Несомненным их достоинством является отсутствие любых ограничений по территории. Гулять по ним — одно удовольствие. – В одиночестве? – заинтересованно прищурилась Ида. – Или сопровождая людей, вынужденных пользоваться специальными креслами, – ухмыльнулся Уно. – Ах, – сочувственно вздохнула она. Он развел руками: – Здоровье не способен поправить даже внушительный пенсион, положенный императором. – Но настроение поднять такое содержание может? – Человеку, обращающему на такие несущественные детали, вполне. Но мы говорим о совершенно другом типе личности, который куда больше интересует возможность приятного общения. – Ага, – задумчиво произнесла Ида Элирис и широко улыбнулась. – Я успешно сочетаю в себе эти два типа, магистр. Она дотронулась своим бокалом до его. – Так расскажите же мне, что входит в понятие приятного общения для людей, которые могут себе позволить не обращать внимания на размер содержания, предоставляемого самой высшей казной. – Охотно. Если и вы пообещаете мне ответить на некоторые вопросы, – усмехнувшись, ответил Уно, поднимая бокал.