Враг коленопреклоненный-2

Рядом с Константом оказались двое Третьесвященных, подхватили его под руки и помогли дойти до кабинета Первосвященной. Младшие священники словно мысли высших прочитали — уже через две минуты перед ним стоял столик, на нем чайник, рядом — пустая пока, но по ощущениям основательно подогретая чашка и розетка с крохотными пирожными. По другую сторону столика младшие священники поставили кресло, и в него опустилась Первосвященная, уже избавившаяся от роб. Она смотрела на него, не отрываясь, не моргая; невозможно было определиться, следовало ли распознавать беспокойство в ее взгляде или подозрительность. Констант сидел, подперев голову правой рукой и рассеянно потирая затылок левой. – Прошу вас, ваше величество, – медленно произнесла Первосвященная. – Укрепляющий чай. Констант тяжело вздохнул и выпрямился. – Полфунта блеклой жидкости. И вы верите в это? – пробормотал он, затем потянулся и коснулся рукой чайника. Она пожала плечами. – Вопросы веры совершенно неприменимы к обсуждению целительных свойств чая. Последние основаны на совершенно объективных свойствах исходного сырья и отчасти мастерстве человека, с этим сырьем работающего. Констант исподлобья посмотрел на нее, потянулся было к ручке чайника, но затем опустил руку — она заметно дрожала, и человеку, даже впервые видящему его, было бы очевидно, что Констант едва ли в силах справиться с такой простой задачей, как налить себе чай. Пусть испарина больше не угадывалась на его коже и волосы на висках и затылке подсохли, но сверхъестественная, отливающая то ли зеленью, то ли голубизной бледность, расширенные значки и странно одутлая кожа свидетельствовали далеко не в пользу его хорошего самочувствия. В любом случае, он выглядел куда лучше, чем когда его уводили от алтаря. Первосвященная щедро сдержала рефлекторный порыв и не закатила глаза, пересела на край кресла, чтобы проще ухаживать за Константом. Она взялась за чайник — и тут же отдернула руку. Она сжала руку в кулак и чуть отодвинулась назад, смотря на Константа все так же подозрительно, но пытаясь не поддаваться испугу. Чайник был обжигающе горяч — но в него должны были перелить настой из другого сосуда, то есть если и нагрелось что, так стенки, никак не ручка, они с Константом провели несколько минут за бессмысленной беседой, так что чайник мог только остыть, и на ее глазах произошло только одно, и это одно было действие, исполненное Константом. Сам он сидел, рассеянно потирая переносицу, и совершенно не обращал внимания. Потерев ладони одна об одну, чтобы унять неприятное ощущение (на ожог не походило, но кожа все еще ныла), Первосвященная натянула на ладонь ткань наброшенной поверх туники кофты и только тогда отважилась снова взяться за чайник. Она старалась не медлить, но все же ее движения были поспешны. Налив настой Константу и себе, Первосвященная едва не бросила чайник на пол, но смогла поставить его на стол всего лишь с негромким стуком. Затем она долго трясла рукой, растирала ее то о другую ладонь, то о ткань брюк. Над обеими чашками поднимался густой пар, на поверхность напитка резво поднимались пузырьки воздуха, словно он кипел. Первосвященная потрогала чашку и спрятала руки в рукава. – Откуда вообще взялся этот камень? – мрачно спросил Констант, лениво махая рукой над чашкой, чтобы разогнать пар. Первосвященной казалось, что напиток в его чашке остыл просто на глазах. Буквально через мгновение исчез пар и успокоилась поверхность напитка. Констант взялся за чашку уверенной рукой и поднес ее ко рту. Первосвященная откинулась назад и переплела пальцы рук. – Семь Небес сотворили землю и сделали ее носителем этого камня, – размеренно ответила она. – У него только верхняя грань ровная. Бока — нет. Словно его выломили из… чего-то прямоугольного с вот такими безупречными гранями. Констант поставил чашку и поднял глаза на Первосвященную. – Он стоит на полу другой такой ровной поверхностью? Или уходит в него такой вот неровной стороной, как по бокам? – Ваше величество, вам наверняка известно, что Храм существует куда меньше времени, чем человечество обращается к Небесам. Но даже если учитывать юный его возраст по сравнению с цивилизацией, он все равно значительно старше меня. И старше письменности. – Ну так Храм же не всегда был поднят на такую невероятную высоту. Когда-то он и на земле стоял. Вместе с алтарным камнем, предполагаю. Так он целый — э-э-э, цельный объект или часть чего-то? Первосвященная молча смотрела на него. Констант, судя по его реакции, воспринимал ее взгляд именно так, как она желала: как изучающий, осуждающий, обличающий взгляд холодного сердцем и рассудком человека, готового на все во имя соблюдения высшей задачи. Неплохая маска, чтобы скрыть недоумение от совершенно неожиданных вопросов, на которые во всей храмовой библиотеке едва ли найдется хотя бы намек на ответ. А кроме того — что-то, похожее на страх: Первосвященная пыталась подобрать ответ, указывавший бы Константу на неподобающее императору — высшей фигуре в государстве, не человеку — любопытство, совершенно праздное, ни к чему не ведущее и содержащее в себе зерна сомнения во всемогуществе Семи Небес, за что человек попроще непременно понес бы ответственность. И — поняла, что не в силах сказать ни слова. Констант, щенок, смотрел на нее с интересом, и его глаза, переставшие казаться черными из-за неестественно расширенных зрачков, но при этом приобретшие неожиданный, непривычно яркий синий цвет, были полны интереса. Первосвященная подумала, какие еще ответы может позволить себе. Возможность заговорить она ощутила при честном: – Я не имею ни малейшего понятия, ваше величество. – Вы когда-нибудь ощущали рядом с ним, что он обладает куда большим количеством граней? – глухо спросил Констант. Немного помедлив, он решительно взял чашку, осушил ее и налил еще чая. Напиток кипел, но оказываясь в чашке, почти мгновенно остывал. – Ну, знаете, так странно сложен, что не четыре грани, а восемь или даже шестнадцать вложены друг в друга? И тогда они простираются куда-то, где существуем не мы, а что-то еще. – Немного помолчав, Констант недовольно добавил: – Или кто-то. – Учение о шести-восьми-одиннадцатимерном пространстве хорошо для сети, не для физической жизни, ваше величество, – ровно ответила Первосвященная. – А формулы на полу и на камне вы не видите? Первосвященная глубоко вдохнула и задержала дыхание, надеясь таким образом успокоиться достаточно и найти силы, чтобы сменить течение разговора, в котором понимала все меньше. – Прошу вас, ответьте мне. – Его обращение прозвучало почти как просьба. С закрытыми глазами можно было представить, что к ней обращается совсем юноша, примерный и покладистый. Правда, Первосвященная снова почувствовала, что ее душа — или разум — или что там, сердце? – воспринимает это как приказ. Так что она честно ответила, что только в определенных ступенях цикла, как правило, совпадающих с высшими годовыми праздниками или другими знаковыми событиями вроде обручения Константа, может различить что-то такое. В завершение она добавила: – Это казалось мне игрой воображения. В конце концов, плиты на полу сделаны явно из другого материала, но и на них что-то такое проступало. Констант опустил глаза и едва заметно ухмыльнулся. – Мое обручение было куда менее значимым событием, чем полное совершеннолетие, Первосвященная. – Он снова поднял на нее глаза, и ее несказанному облегчению они были куда менее необычного блекло-голубого цвета. – Все-таки чем-то мои предки были движимы, раз утвердили этот цикл. Первосвященная перевела дыхание. Это получилось куда проще, чем за пару секунд до этого, и невероятная сила, заставлявшая говорить совсем не то, что следовало, было приемлемым или выгоднее Храму или лично ей, ослабла. Не исчезла совсем — ее остатки звенели на периферии сознания, но бороться с ней было куда проще. Констант ответил на вопросы о самочувствии, пожаловался на впечатлительность, сделал несколько комплиментов певческому мастерству священников, участвовавших в служении, попросил о том, чтобы старшие священники упомянули пару его личных нужд, и выпрямился в кресле. Первосвященная не без злорадства подумала, что его самоуверенность столкнулась с его же физической слабостью. Она не спешила предлагать Константу помощь, не пыталась и звать кого-то еще; подай Констант хоть знак, что нуждается в помощи (хотя слова были бы ей куда приятнее), и жажда мести была бы хотя бы немного удовлетворена. Увы: Констант прикрыл глаза, а затем решительно встал. Его немного повело в сторону, он отвел руку в сторону, чтобы удержать равновесие, затем расправил плечи и кивнул Первосвященной. Она медленно встала вслед за ним. У дверей Константа уже ждали гвардейцы. Бруно и Кральм скользнули взглядами по нему, уставились на Первосвященную. Не то чтобы их взгляды были способны убить ее — робы Первосвященной защищали от таких неприятностей получше, чем собственная храмовая охрана, но поневоле в ее голову закралась мысль, что после этой дурацкой вылазки Константа, после странного напряжения во время его нахождения рядом с алтарем и приступа слабости, пережитого им, Первосвященной не избежать неприятного разговора с Эмираном, а ее подчиненным — с членами совета при императоре и с полковником Брангон. Еще бы понять, что послужило причиной — или поводом — для всего этого. В лифте Констант сначала прислонился к стене, а потом сполз по ней вниз. Бруно опустился перед ним на колено. – Ваше величество? – спросил он. Констант растер лицо руками. – Все в порядке, – пробормотал он. Его слова звучали невнятно из-за ладоней, но между пальцами на него смотрели неожиданно ясные, насмешливые глаза. – Мне кажется, что я сейчас могу поднять Храм еще на несколько уровней. У Бруно заметно вытянулось лицо, он не сдержался и покосился в сторону, прикидывая, как подать знак другим, случись с Константом что-то вроде обморока или начни он скандалить. Но нет — Констант опустил руки, закрыл глаза и обмяк. – Но, наверное, я сделаю это завтра, – почти не разжимая губ, закончил он. Лифт остановился. Гвардейцы замерли в нерешительности — вполоборота к Константу и к двери, не зная, чего именно ждать дальше. Бруно поднялся и, поколебавшись, протянул ему руку. Констант долго смотрел на него, но затем ухватился за нее. Створки двери медленно раздвинулись, две пары гвардейцев тут же вышли, Бруно отступил в сторону, Констант прошел мимо него, почти не пошатываясь. Очень наблюдательный человек заметил бы неуверенную походку, но Бруно отчего-то не сомневался, что ни один наблюдательный человек ничего не заметит, потому что слова, только что произнесенные Константом, косвенно подтверждали его необычайную власть над сетью или, по крайней мере, над некоторыми ее уровнями. Когда Констант скрылся за дверью, Бруно повернулся к ней спиной и прикрыл глаза. Его должны были сменить через десять с небольшим минут, а он до сих пор не представлял, как именно формулировать рапорт. Что указывать, на что ссылаться, намекать на то, что не мешало бы обеспокоиться здоровьем императора — но тогда возникает резонный вопрос, отчего он не забил тревогу еще в Храме; на то, что инцидент в Храме был, скорее всего, связан с неожиданной впечатлительностью императора, и пусть Эмиран Вальдор ломает себе голову, что все это значит; или вообще сделать вид, что ничего не заметил, кроме некоторой рассеянности Константа, которую списал на позднее время и насыщенный день до этого, вызвавший переутомление, и если до полковника Брангон донесутся слухи от какого-нибудь священника, что все было куда серьезнее, полагаться на свою изворотливость. Одновременно Бруно боролся с непонятным ощущением: легкое головокружение мешало стоять ровно, перед глазами все то плыло, то приобретало резкость, от которой начинало тошнить, еще и это ощущение на коже далеко не обычной форменной сорочки, сделанной из добротного, но далеко не изысканного материала, а — шелка с шерстью, что ли, невероятное по нежности ощущение, которое, тем не менее, заставляло кожу зудеть. А еще: Констант, кажется, пил успокаивающий чай. И странная уверенность в груди, что Брангон следует докладывать исключительно о том, что состоялась такая и такая вылазка, совершенно спонтанная, немного затянувшаяся, но прошедшая вполне безобидно, а за остальным отсылать к Константу. Бруно после этой мысли удовлетворенно засмеялся про себя. Хотя, возможно, этот смех тоже был отзвуком мыслей совершенно другого человека. Констант действительно пил чай — Оллерик принес чашку с чайником почти сразу, как только он добрел до спальни. Высвободившись из сюртука, ослабив галстук, взъерошив волосы, Констант взял чашку и сделал большой глоток. Оллерик стоял неподвижно, склонив голову, готовый помогать ему раздеваться. Констант прикрыл глаза, пытаясь думать не об Оллерике, а о совершенно других людях. О Первосвященной, например: она была не одна в своем кабинете, но что за эмоции испытывала и сколько людей ее окружали, Констант не мог определиться совершенно. Теодора возвращалась домой с ночного представления, раздраженная словами кого-то из Таниго, сказанными вроде по легкомыслию, но уязвившими ее куда сильнее, чем она сама хотела себе признаться. Зельда Леанон сопровождала ее, но поддерживать или развлекать остерегалась, скованная необходимостью изображать верную подданную под взглядами многих пар глаз. Эмиран был твердо намерен потакать своим страстям, благо рядом с ним находился человек, поддерживавший это намерение. Авеника не занималась ничем интересным — спала. Капитан Бруно с огромным трудом концентрировался на том, чтобы не замечать, что им сейчас владеют чужие чувства, и у него получалось очень неплохо. Чашка выпала из руки Константа, и сам он рухнул бы на пол, если бы Оллерик не подхватил его и не дотащил до кровати. Его избавили от одежды, попытались натянуть благопристойную пижаму, не преуспели, так что спрятали под одеялом, прихватили одежду; в спальню шмыгнул лакей, забрал посуду и исчез; Оллерик принес стакан воды и поставил на столик рядом с Константом, улыбнулся то ли неодобрительно, потому что подозревал, что Констант провел полночи в Храме, то ли злорадно, потому что отчего-то был уверен, что с его любопытством в делах религиозных покончено, и отправился спать. События в Храме всколыхнулись в Константе с новой силой, когда он заснул. Одно дело не поддаваться впечатлениям, когда ты бодрствуешь — тебя окружает бесконечное количество стимулов и раздражителей, ты фокусируешь внимание на них и тем самым отодвигаешь нечто внутри тебя на другой план. Это нечто упорно борется с миром, который ты считаешь реальным, о котором ты заставляешь себя думать как о единственно важном, и, кажется, проигрывает — думаешь ты. Сон ослаблял волю, или она выходила из-под контроля, и нечто, почти смирившееся, почти принявшее свою участь обитать где-то на задворках сознания, торжествовало. Констант снова оказался в алтарном зале. Пол под его ногами казался прозрачным, при этом толщина его насчитывала не один метр, и в этой толщи проступали и растворялись или трансформировались в нечто иное символы, казавшиеся Константу смутно знакомыми. Алтарный камень одновременно был узнаваем и совершенно не походил на себя — все та же безупречно ровная грань сверху и боковые грани, которым до безупречной ровности было все же далеко; материал не воспринимался как камень, хотя Констант отлично знал, помнил о том, что в центре алтарного зала лежит кусок очень твердого минерала со свойствами, имевшими мало чего общего с земной материей, чувства при этом вопили о чем-то ином. Констант завороженно смотрел на черный объект в середине знакомого зала, узнавал его форму, но пытался соотнести воспоминания с тем, что видел — пространство, заполненное эфиром, нечто зыбкое и могшее быть прозрачным, если бы не было такого насыщенного черного цвета, что от него болели глаза. В этом пространстве всплывали и исчезали все те же непонятные символы, и стремление к трансформации постепенно распространялось на все вокруг. Стали растворяться вдали песнопения (причем Констант не мог сообразить, играет ли с ним память недобрую шутку, подсовывая воспоминания о том, что он в действительности слушал парой часов раньше, или он сам благодаря странным искажениям реальности находится в Храме и таким образом воспринимает нечто, происходящее прямо сейчас); Констант не мог рассмотреть стен, как ни вглядывался в пространство за алтарем; он поднял голову, и его грудь застыла на полувдохе, потому что потолка не было видно совершенно — вместо него во все стороны, докуда хватало взгляда, но и дальше, бесконечно дальше распространялось насыщенно-синее небо. Констант перевел дыхание, закрыл глаза, словно в этом был смысл, собрался с духом и посмотрел на алтарь, который, снова напоминал камень — или металл, черный, матово блестевший, на котором были выгравированы некие письмена. Затем началось нечто непонятное. То ли камень начал вытягиваться в бесконечную колонну, все так же покрытую непонятными символами, то ли пол под ногами опускаться. Констант пытался бороться с головокружением и тошнотой, потому что сознание робко подтверждало ему, что тело находилось на кровати, но перед глазами разворачивалась совершенно другая картина. Камень все рос, под ногами не ощущалось никакой опоры, и вокруг не было ничего — ни стен, ни огней, ни хоть какой-то зацепки для рассудка, чтобы хотя бы как-то удержаться по эту сторону рассудка. Откуда-то всплыла крайне неприятная мысль, что тот, другой Констант мог отомстить ему за нежелание принять его общество — если, разумеется, Констант правильно истолковал и его образ у алтарного камня, и недвусмысленное присутствие на многих экранах дворца. Значило ли это, что этот двойник был куда более могущественным, чем Констант только мог себе представить? Явиться из другого мира — иных объяснений не было, следить за ним, возможно даже, влиять на происходящее в этом? Или дело было в том, что он обладал неким секретом, который позволял ему управлять камнем — этим источником невероятных сил? Камень, кстати, превратился в нечто огромное. Констант не мог видеть ничего, воспринимал, разве что, окружающее пространство как нечто бескрайнее, бесконечное, возможно, лишенное привычной структуры или, наоборот, обладающее структурой до того сложной, что обычному человеческому разуму представлялось именно как бесконечность. При этом все поле его зрения занимал камень, по-прежнему походивший на сверхъестественно плотный, очень черный металл с не совсем безупречно гладкой поверхностью, на котором высвечивались некие письмена. Константу казалось время от времени, что он начинает понимать, что они значат, по крайней мере узнавать символы, но при любой попытке всмотреться в них ему становилось дурно. И камень притягивал его к себе, манил, уговаривал прикоснуться хотя бы кончиками пальцев, а затем прильнуть, чтобы подслушать пару секретов, которые помогли бы постичь бездну, позволили бы открыть в себе нечто колоссальное, приближавшее к всемогуществу. Соблазн был велик, и перед тем, как поддаться ему, Констант решил оглядеться в последний раз. Он открыл глаза. Оллерик стучал в дверь — очевидно, сеть не желала открывать ему дверь. Констант сел, растер лицо руками и вздохнул. Дверь открылась, подчиняясь его мимолетному пожеланию – «открой, мол, не успокоится ведь». На экране началась любимая утренняя программа. Шторы на окне сдвинулись в стороны. Констант же все сидел, пряча лицо в ладонях. На приветствие Оллерика он угрюмо угукнул, затем собрался с силами и поднял голову. Ему показалось на краткое мгновение, что Оллерик одет в совершенно незнакомый сюртук, который, впрочем, был бы вполне в духе того общества, к которому относился двойник у алтаря, и волосы были уложены чуть иначе, и пара отличий в фигуре намекала на это же. Констант потряс головой, перекатился на кровати, встал с нее и подошел к окну, чтобы убедиться, что за ним будет расти все тот же привычный и ненавистный розовый сад. И снова ему показалось, что глаза видят нечто иное — подобное, но не то, чего он ожидал. – Все в порядке, ваше величество? Следует ли мне вызвать доктора Оматрис? – спросил Оллерик. – Нет-нет, – решительно покачав головой, ответил Констант. – Я дурно спал. Кажется, получил слишком много впечатлений от ночной вылазки в храм. Кофе — отличная идея. Благодарю вас, Оллерик. Он опустился на кровать, посмотрел на экран, который послушно показал ему время, раздраженно скривился — поздновато, наверняка Эмиран встретит его намеками, содержащими все от недовольства до самолюбования, потому что с ним-то таких казусов не случалось. Привычно жизнерадостные Олли, Нико и Надин обсуждали новые модные течения, на экране мелькали платья и костюмы разнообразных расцветок и фасонов, которые тут же примеряли виртуальные Олли и Надин, а Нико обсуждал со штатным стилистом аксессуары. На наручном экране высвечивались все новые сообщения, и Констант категорически не желал обращаться к ним. Он тщетно пробовал восстановить то странное ощущение, позволявшее узнать самочувствие каждого человека во дворце, и одновременно лениво прикидывал: злиться ли на себя или на своего двойника или куда проще и здоровее для рассудка решить, что такие возможности открываются ему во вполне определенных местах при наличии более-менее четко определенных условий. Эмиран действительно был раздражен и не утруждал себя попытками скрыть это. Он скорее выплевывал, чем выговаривал слова, мерил Константа угрожающими взглядами, и сжимал губы с такой силой, что кожа вокруг них белела. Полковник Брангон наверняка доложила ему, что ночная вылазка в Храм была насыщена странными событиями, которые не могут не обеспокоить («вызвать озабоченность у обремененных возрастом и опытом», как желчно обозначил это Эмиран) придворных. Констант пытался украдкой получить доступ к записке Брангон, и она оказалась вполне невинной — разве что указания на вызывающее опасение изменение самочувствия были сформулированы подчеркнуто сухо; иными словами, капитан Бруно рассказал ей нечто в личной беседе, а она передала это Эмирану. Объяснять, что приступ слабости был связан далеко не с психологическим воздействием, оказанным песнопениями священников на чрезмерно впечатлительного юнца, а на столкновение с очень любопытным и недобро настроенным двойником, Констант по понятным причинам не стал: попробовал бы ему Эмиран нечто такое рассказать — тут же оказался бы в закрытой клинике. Констант и без этого время от времени развлекал себя мыслями о том, как можно было бы изолировать себя от него, а Эмирана от внешнего мира, и подобный повод был бы отличным толчком для решительных действий, а в это мгновение ему, пребывающему в странном дурмане после ночных событий, понадобилось совсем немного, чтобы поддаться очарованию такой идеи. К счастью, Эмиран гневно зашипел, что если Констант до сих пор чувствует себя дурно, так почему бы ему не отправиться восвояси в свои помещения, и это отрезвило его. Время до полудня было занято все теми же унылыми обязанностями: законы, которые следовало подписать, министерские отчеты, которые следовало принять, письма глав других государств, с которыми следовало ознакомиться. Первое и второе действия никогда не несли для Константа особого смысла — право требовало подписи императора, без которой ни законы не вступали в силу, ни отчеты не считались принятыми, при этом был ли император знаком с их содержанием, не имело значения — коль скоро совет их рекомендовал, следовало делать это. Более того, сами эти церемониальные действия обставлялись таким образом, подозревал Констант, чтобы причинить ему как можно больше неудобства. Чего стоило перенести непроизвольные пытки камердинера, упаковывавшего его в мундир, затем высиживать в некомфортной одежде на стуле, который куда более был бы уместен в пыточных камерах прокуратуры, буде они еще использовались, чем в современном помещении, при этом перенося сложную и малопонятную хореографию секретарей, торжественно объявлявших о прибытии очередных министров с очередными бумагами, которые требовали подписи. Попытки задавать вопросы по содержанию бумаг, которые Констант обязан был подписывать, натыкались на молчаливый обмен взглядами министров с членами совета или Эмираном, которые легко переводились в нечто вроде: «Опять? – Что этот щенок себе позволяет? – Снова затягивает время. – Быстрее бы отсюда». Это, впрочем, никак не влияло на глубину их поклонов, почтительность благодарности и торжественность, с которой секретари называли следующего визитера. Немного развлекали письма, доставленные из-за границы специальными курьерами и одобренные для того, чтобы их читал лично Констант. Они в принципе не содержали ничего любопытного — так, многократно слышанные восхваления, плохо замаскированные просьбы или получше закамуфлированные угрозы. В любом случае, Констант почти не заметил, как это время пролетело. Эмиран с подчеркнутой заботой осведомился пару раз о том, не ухудшилось ли самочувствие Константа, еще кто-то из совета внезапно решил сопроводить подписание какого-то проходного закона комментарием о его исключительной важности (Эмиран тут же закатил глаза и откашлялся, а князь Экадо хмыкнул где-то слева от Константа — наверняка Перенны и Ройтер готовились заполучить неплохой куш, чем Экадо был крайне недоволен, и наверняка Эмиран очень неплохо представлял, как именно изменятся банковские счета всех троих, возможно и его собственный), кто-то незаметно и совершенно бесшумно поставил полную чашку с чаем и убрал пустую; на главном экране изображение Константа с угрюмым выражением на лице смотрело на стол перед собой, время от времени механически кивало и привычным движением брало ручку, чтобы в очередной раз поставить подпись в месте, на которое указывал кто-то из совета. Сам Констант в это время старался по возможности незаметно следить за сообщениями, всплывавшими на наручном экране — сразу после завтрака он, «Лиадр», оставил на одном форуме сообщение, в котором задал вопрос, занимавший его, еще когда Первосвященная пыталась напоить якобы целебным чаем: а что если артефакты Храма имеют инородное происхождение? Не в смысле инопланетное, а в смысле пришедшее из иных слоев реальности? Присутствие предметов из иной реальности в этой как-то меняет ход истории или даже людей рядом? Обсуждение все не задавалось — читатели скорее упражнялись в том, кто изощреннее скажет, что автор идиот. Совсем редко всплывали сообщения, авторы которых допускали, что не все под Семью Небесами возможно объяснить принятыми и академически проверенными законами. Констант мрачнел все больше. Этот же форум, более того — эта же ветка занимала еще одного человека. Магистр Талуин Уно, решивший сделать перерыв на обед, сидел в своем кабинете — а до этого отдал добрых десять минут тому, чтобы убедить Эль и Альде отправиться в столовую или куда еще подальше, чтобы не мешали — и следил за тем, как разворачивалась дискуссия, на главном экране. Этот «Лиадр» казался то ли непроходимо глупым, то ли, наоборот, слишком умным и желающим насладиться всеобщим смятением в полной мере. Вопросы, которые он задавал в ответ на относительно благодушные предположения, мало напоминали искренний интерес — скорее попытку ввести оппонента в еще большее замешательство. Дополнительный экран регистрировал сетевые данные всех участников: большинство не вызывали подозрения, но «Лиадр» – совсем наоборот. Когда некто, кого алгоритм вполне надежно идентифицировал как Артрира, вмешался с вопросом: не считает ли Лиадр, что Храм на самом деле обладает дарами Семи Небес, – Уно перестал жевать и отставил чашку. На его памяти подобные дискуссии случались раза три-четыре. За ними следовали визиты работников прокуратуры, служивших в таких неприятных отделах, что приятельствовать с ними считалось нарушением приличий и вызовом здравому смыслу. Эти визиты влекли за собой очень спорые досудебные расследования, молниеносно быстрые судебные процессы, в которых председательствовали исключительно проверенные судьи (следует понимать, проверенные Храмом), и несчастные фантазеры переставали существовать для общества. Очень быстро дискуссия исчезла для постороннего читателя, и Уно в раздражении стукнул кулаком по столу: все попытки определить, где именно эти двое продолжат обсуждать тему, которая занимала его денно и нощно, оказались безуспешными, что сейчас, что раньше. Предположительно эти двое все еще были на форуме, дискуссия, в которой они до этого участвовали, начала постепенно затухать; алгоритмы указывали, что количество сообщений увеличивается, но о чем именно эти двое разговаривали, можно было только предполагать, да и то с трудом — сеть отказывалась исполнять распоряжения Уно, сообщая ему раз за разом, что его полномочий недостаточно. Уно еще раз перечитал все, что удалось сохранить от ответов на вопрос «Лиадра» и его реакций на них. От них у него оставалось вполне четкое убеждение: ответы «Лиадру» как раз не нужны были, они у него уже были — или он так считал, по крайней мере. Ему недоставало подтверждения. Возможно, именно его Артрир обеспечивал. Артефакт, который оказался на этой планете из другого пласта реальности — корона, что ли? Видеть ее никто не видел, упоминания были, но не слишком частые, при этом фотографии Ариана и предшествовавших императоров, чьи головы и плечи были покрыты кровью из ран от ее шипов, существовали и даже становились чем-то вроде объекта поклонения. Констант после коронации выглядел бледным, страдальчески кривился, на его лбе угадывались следы от шипов и на плечах его туники были заметны следы крови, но кровожадность публики его портреты были не в состоянии удовлетворить. Так об этом артефакте шла речь? Эль уже ждала Уно, изнывая от нетерпения. Она держала планшет, готовая как сунуть его в руки Уно, так и сама объяснить результаты последней проверки, но у нее на лбу только что не светилось желание как можно быстрее приступить к опыту. Уно вздохнул и спросил коротко: – Всё? Она энергично затрясла головой, вкладывая в слова все убеждение, на которое только была способна: -Всё совершенно, проверено и перепроверено. Уно сжал зубы и сунул руку в карман брюк. Не то чтобы ему было страшно — стал бы он затевать все это с изолированной комнатой и реконструкцией сети с тремя экранами-интерфейсами, если бы он боялся. Модели подтверждали безопасность эксперимента, он не должен был длиться более часа, помимо этого существовал еще ряд предохранителей, и все равно Уно пытался разобраться, что именно он думает. Вроде не дурные предчувствия, но некое необъяснимое беспокойство все же угадывалось. Он напоминал себе, что последние несколько недель чрезмерно интенсивно занимался легендами, окружавшими как сеть вообще — эту непонятную, совершенно непостижимую паутину, раскинувшуюся по всей планете, приобретшую особые формы в Вальдоране, так и ее узлы, якобы хранившиеся в Башне — то ли на самом верху, то ли в самом низу. Ему поневоле приходилось одергивать себя, когда представления о всемогуществе сети выходили далеко за рамки теоретически подтвержденных. Его настроение не передалось Эль — уж кто-кто, а она всегда была готова на неожиданные затеи, особенно если они в том или ином виде вовлекали технологии. Альде помалкивал, готовый бежать в любом направлении. Он стоял у двери, а затем в дверном проеме, затем медленно закрыл дверь. Эль активировала экраны. Уно достал из внутреннего кармана куртки лист бумаги и положил на стол, медленно расправил, уселся, сложил обе руки поверх. – Все функционирует, магистр. Связи со внешним миром нет, как вы и требовали. Начинаем? – спросила Эль, подтягивая к себе вспомогательные экраны. Он кивнул. – Представим, – медленно начал он, – что существует нечто, необъяснимое обычными терминами, которыми только оперируют знакомые нам техники. Предположим также, что Храм на самом деле имеет доступ к чему-то… к нечто, способному к алогичному, иррациональному преобразованию энергии в иные субстанции, причем результат преобразования превышает многократно источник энергии. Альде покосился на ящик с реанимационными приборами, находившийся в помещении на всякий случай по настоянию Уно. Он содержал и мощные транквилизаторы, и о том, удастся ли их применить и как скоро — молниеносно, точнее — получится их применить. Уно говорил о чем-то, выходившим за рамки традиционной науки, причем глаза Эль сначала округлились, а потом зажглись увлеченным огнем. Уно замолчал; он рассеянно разглаживал лист бумаги перед собой, избегая смотреть как на Альде, так и на Эль. – Предположим, что есть операторы этого «нечто»? – глухо продолжила Эль. Уно посмотрел на нее, затем на Альде. – В этом помещении мы имеем дело с изолированной структурой сети. Энергетически обеспеченной по крайней мере на ближайшие сутки, информационно никак не связанной со внешним массивом. Можем ли мы считаться ее операторами? – Если мы пытаемся воспользоваться ее свойствами, то несомненно, – пожал плечами Альде. Уно перевел взгляд на Эль. – Мы не управляем ею, – покачала она головой. – Мы даже не представляем в полной мере ее функционала, – согласно кивнул Уно. – Так о чем вы думали, когда затевали этот эксперимент? – спросил Альде, подходя к столу. – О том, возможно ли добиться исполнения действий, не только превосходящих привычный функционал, но и наше собственное представление о сети. – Уно занес руки над листом бумаги, но затем словно передумал и переплел пальцы, держа руки на весу. Альде покосился на Эль, снова посмотрел на Уно, нахмурился, но предпочел держать свои мысли при себе. – Магистр, мы говорим о неких действиях, которые выходят за пределы доступной нам реальности, – осторожно подбирая слова, заметила Эль. Уно кивнул. – Я пытался найти разумное объяснение происходящему, Северина, – ответил Уно, чуть повернув к ней голову, и покосился на Альде. – Я пытался также найти худо-бедно достоверные сведения об эволюции сети. Начиная этак с позапрошлого века. Он криво усмехнулся. – Мы тоже пытались, магистр, – глухо произнесла Эль. – Со все тем же успехом, – кивнул Уно. – Мы можем очень детально обсуждать прогресс на примере отдельных узлов или целых блоков, но никак не получается выстроить внятную картину. Сумма частей до такой степени не соответствует доступному нам целому и в такой мере лишает нас инструментария для того, чтобы хотя бы схематически иметь возможность объяснить, что и как и почему, что впору забыть обо всех этих рациональных, привычных, утвердившихся формулах. – То есть, если я правильно понимаю, мы говорим о том, что оружием во всех этих случаях была сеть. Способы немного отличаются, но в принципе не невозможны. Создание неких магнитных полей, к примеру, – после заметного колебания подхватила Эль. – Проверяли триста раз, Северина, – возразил Альде. – Нет ничего в устройствах, что бы объяснило возникновение поля. – И тем более направленный вектор его воздействия. – Уно откинулся на стул. Руки он держал опущенными ладонями на стол рядом с листом бумаги, глядел перед собой и хмурился. – Нет ничего и в комнатах, что бы как-то объяснило незначительные органические изменения, способные привести к летальному исходу. Тем не менее, относительно естественно выглядящие причины смерти и странно мизерное количество жертв. Даже если предположить, что до нас так и не дошли — сколько там, двадцать, тридцать сверх того? – Вы имеете в виду вне Вальдери, магистр? – Я почти уверен, что вне Вальдери искать нет необходимости. – Уно пригладил волосы и шумно выдохнул, повел плечами и размял шею. – В самом городе наверняка немало смертей по якобы естественным причинам просто не нашли места в нашей статистике. Причин много. Не всегда обнаружившие тело не притрагиваются к уликам, к примеру. Или доктора указывают неопределенную, но не подозрительную. Или полиция предпочитает не создавать себе лишних проблем и квалифицирует подозрительную смерть как бытовую, чтобы не получить на свою голову проверку из инквизиции. Или сотни других причин. Географическое расположение случаев худо-бедно условно соотносится с картой ключевых узлов, но, насколько я могу судить, физическая близость к ним помещений, в которых были найдены трупы, тоже скорее случайное совпадение. – Насколько вы можете судить? – насторожилась Эль. Уно пожал плечами. – Мы сейчас тоже не так чтобы далеко от магистрального узла. – Он прикрыл глаза и помолчал немного. – Если, конечно, наши данные успевают за странными органическими изменениями, о которых очень старательно молчит Храм. Так что попробуем. Предположим, что я веду с вами разговор о Вальдери. Уно замолчал и поежился. – Вспоминаем, что именно было написано на листах бумаги, которые мы находили рядом с трупами. – «Великий Вальдор, достойный своих предков, существующий во славу Семи Небес и вопреки врагу», – начал Альде. – Этот щенок, неспособный связать двух слов без поддержки всего совета. Неспособный ступить шага без своего дяди и этой самовлюбленной северянки, – с усилием заговорил Уно, положив руки на бумагу. – «Щедрый милостью Небес, благословляющий землю, покрываемую Ими от восхода до заката», – подхватила Эль. – Тщедушная немочь, только и способная, что прятаться за спинами гвардейцев. Каково им — проходить через сложнейшие испытания, чтобы потом служить заграждением для такого ничтожества, – продолжил Уно. – «Небеса поддержат людей, которые поднимутся, чтобы вернуть вам полноту власти, чтобы вернуть короне славу, достойную вашего величия и удовлетворяющую ваших предков», – продолжил Альде. – Если только у этих людей полностью отшибет способность думать, потому что у какого разумного, уважающего себя, способного мыслить и анализировать происходящее, только возникнет такая отвратительная, дурацкая, никчемная идея… – Уно говорил все увереннее, все красочнее живописуя, что именно может ждать Константа, попытайся он ступить шаг за границы, столь надежно оберегаемые всем дворцом и многими блюдолизами, как известными широкому кругу людей, так и только на занимаемом гвардейцами кольце. Они продолжали еще немного. Альде и Эль где приводили по памяти, где зачитывали строки из писем или листовок, которые попадали к ним в руки, Уно возражал на каждое из славословий, на каждое из заявлений, чьим автором якобы был сам Констант, чем-нибудь презрительным и издевательским, не просто ставящим под сомнение все его качества, а подчас полностью опровергающим их. Свет в комнате стал ярче – кажется, но экраны, выводившие все сведения о параметрах внутри, включая температуру, напряжение сети и много чего еще, не показывали никаких изменений. Уно убрал руки с листа бумаги, продолжил держать его за углы. Эль видела, что на бумаге проступили какие-то символы. Альде сделал снимок, еще один. Затем Уно просто рухнул на пол со стула. Эль подскочила к нему, Альде попытался схватить бумагу, но она начала истлевать у него в руках — куда медленнее, чем следовало бы ожидать. Когда в пальцах Альде она превратилась в пепел, а затем и вовсе исчезла, он затряс руками, потому что обожгла она куда сильнее, чем он предполагал. Из носа и ушей Уно текла кровь, Эль крикнула Альде, чтобы он немедленно вызвал помощь, сама бросилась к реанимационному набору и сразу к Уно, надела ему на лицо кислородную маску, лихорадочно расстегнула куртку; Альде уже пытался открыть дверь, ощущая, как страх разрастался в нем — вдруг эта странная сила, только что бушевавшая в комнате, заблокирует дверь. Казалось, впрочем, что дверь с другой стороны ломали с вдохновляющей решительностью — и, о счастье, вскоре бригада медиков оказалась рядом с Уно. Магистр Геоль помахала рукой, привлекая внимание Альде и Эль. Она стояла в проеме, но за границами комнаты. Она посмотрела на Уно и сочувственно скривилась, затем кивнула головой в сторону соседнего помещения, всем видом показывая, что дело срочное. Эль убедилась, что с Уно все в порядке либо будет в порядке, и пошла к Геоль. Альде долго смотрел на стол, затем на экран в руках, затем на дверной проем, потряс головой и направился следом. Операторы работали на изолированных экранах, время от времени обращаясь друг к другу с вопросами, но таким тихим голосом, что невозможно было различить, о чем шла речь. Геоль подошла к плитке, налила кофе, застыла, затем откинула голову назад и застыла ненамного, опустила голову и подошла к Эль с Альде. – В руках у меня ничего нет, – сразу предупредила она. – У нас тоже. Тот лист бумаги, который магистр Уно попытался использовать в эксперименте, уничтожен, – усаживаясь, ответила на это Эль и бодро улыбнулась. Ее глаз эта натянутая улыбка не коснулась, они казались потемневшими и пронзительными, злыми. Альде налил кофе в две чашки, поставил одну перед Эль. Геоль хмыкнула и протянула Эль экран. Альде навис над ее плечом, и вдвоем они смотрели, как на столе проявляется лист бумаги, на котором проступала визуально похожая и в чем-то отличная запись. Откуда-то сбоку появилась рука, предположительно магистра Геоль, взяла лист, замерла с ним, чтобы сделать снимок, а затем бумага начала осыпаться пеплом. – Пока все экраны разъединены? – спросила Эль. – Я с огромным удовольствием посмотрела бы поближе на этот текст. Кажется, он отличается от того, который видели мы. – Я отправила пару людей осведомиться, только ли здесь появились такие листовки, – ответила ей Геоль, посмотрела на Альде, снова на Эль. – Я совершенно не представляю, откуда она взялась. Насколько я могу судить, она совершенно непохожа на тот образец, который магистр Уно держал в руках. – Записи с камер можно посмотреть? – спросил Альде. Геоль кивнула: – Мы сейчас обрабатываем их. Сводим в одну базу. Что именно сделал магистр Уно, чтобы получить такие последствия? – Как и планировалось, бранил императора. Очевидно, для… – Эль взялась было за чашку, но затем отставила ее и растерла руками лицо, затем переплела пальцы и изо всех сил сжала их. – Для достижения определенного эффекта совершенно не обязательно искренне чего-то желать. Простых слов достаточно. Один из инженеров подошел к ним и застыл без слов рядом с Геоль. Она повернулась к нему, вопросительно подняла брови, и он протянул ей экран. – Запись странная, словно откуда-то возникли помехи. И звуковая дорожка… – он сделал несколько неопределенных движений рукой. – Голос принадлежит как бы магистру Уно, но есть что-то в спектре… странное. То есть он вполне может сойти за аутентичный образец, но если разложить на частоты… Инженер вздохнул. – Это не синтезированный голос. Я имею в виду не демонстративно синтезированный. Нынешние подделки очень хороши, их почти не отличить от оригинала, нужно очень хорошо смотреть. Это — что-то странное. Геоль смотрела на спектрограмму и мрачнела. – И с такими данными голос похож на оригинал? Инженер хмуро кивнул. Медтехник подошла и сказала, что магистр Уно чувствует себя отвратительно, но жаждет узнать, что они обсуждают, так что Эль, Альде и магистр Геоль пошли к кушетке, на которой лежал мертвенно белый Уно, облепленный датчиками. – И что именно я говорил? – без особого удивления поинтересовался он, когда магистр Геоль передала ему содержимое предшествовавшего обсуждения. Та без лишних слов протянула ему свой экран-интерфейс с расшифровкой их разговора и села на кушетку рядом с ним. – При этом, Талуин, я готова присягнуть на моей родовой книге, что ни одна из камер в комнате не обладала даже частью мощности, необходимой для обработки и искажения голоса, – сказала она. Эль хмыкнула и наградила ее злорадным взглядом: – Мы многократно проверили это уже после того, как вы покинули комнату, магистр. Мы не сразу инициировали запись, потому что едва ли кому-то интересно, что мы, по сути, такие же трусливые кабинетные крысы, как и кое-какие из наших коллег, но мы записывали совсем не тот разговор. Геоль пожала плечами. – Очень хорошо понимаю это, коллега. Пожалуй, если бы мне предстоял такой странный эксперимент, о котором я знаю в лучшем случае пять процентов, мне тоже понадобилось бы несколько минут самоуспокоения. – Она посерьезнела, сжала руку Уно. – При этом я все же бесконечно рада, что его результат оказался не таким плачевным. Уно невнятно угукнул. – Магистр, вы ничего не хотите сказать? – спросила Эль. Он покачал головой. – Мне нужно будет немного времени, чтобы прийти в себя, боюсь. Если возможно, я хотел бы провести это «немного времени» в собственном доме. Я подготовлю записку, но, боюсь, в ней не будет содержаться ничего интересного. – Уно помолчал немного. – И, подозреваю, мне нужно будет поговорить с нашим служебным врачом. Он знает меня всяко лучше, чем я сам. – Я могу отвезти вас домой, – вызвался Альде, опускаясь на корточки. – Если вы способны сами добраться до моего авто. – Через полчаса вполне, – пробормотал Уно. – Сейчас у меня сил хватит только на то, чтобы различать звуки вашей речи. Уно оказался дома спустя три часа. Магистр Геоль и ее инженеры проверили остальные записи, и их недоумение увеличилось: измененным оказался не только звуковой, но и видеоряд, причем Альде, державший в руке полностью изолированный экран, никак не связанный с другими приборами в комнате, подтвердил: и на нем оказались такие же записи — на первый взгляд стандартные, при анализе очень странные, разве что при попытке свести их в трехмерную картину оказалось, что не все стыкуется бесшовно; и Уно отказался отправляться домой, пока не получит хотя бы предварительные сведения. В авто Альде попытался спросить Уно о его переживаниях, но тот только отмахнулся: потом, мол, сейчас я просто радуюсь, что остался в живых. На осторожную попытку уточнить Уно подтвердил: пару мгновений думал именно так, а потом очнулся в знакомой обстановке и обрадовался тому, что вижу все те же физиономии — странное желание, но после такого близкого контакта со смертью о чем не подумаешь. Альде тихо усмехнулся и кивнул: ему бы такого не знать. Он уточнил: точно ли ждать шефа на службу завтра, и Уно еще раз заявил: возможно, с опозданием, но именно после такого события он не может отлеживаться дома. Нито встретил Уно на пороге, помог сесть, стянул ботинки. Поначалу он причитал, браня начальство и подчиненных, укоряя самого Уно в бестолковом распоряжении собственной жизнью, но затем заткнулся и начал действовать решительно и эффективно. Не позже пяти минут потребовалось ему, чтобы уложить Уно в постель, и еще пару минут, чтобы приготовить бульон. – Это до какой степени вам стало скучно жить, хозяин? – осуждающе произнес он, когда Уно допил бульон и блаженно улыбнулся. – Уберешься ты когда-нибудь восвояси, старый брюзга? – От вас во веки вечные слова доброго не дождешься. Можно в лепешку расшибиться, можно просто чем только не заниматься, чтобы у вас дом не был похож на каменную пещеру, а в ответ вот это вот. «Старый брюзга»! Я не брюзжу, хозяин! И никогда не брюзжал, а что свое мнение осмеливаюсь высказывать, так мне за это приходится нести наказание бесконечно. Нито в гневе покинул было спальню, но вернулся, наставил палец, чтобы что-то сказать. К своему облегчению, Уно спас от шквала негодования дверной звонок. Уно собрался было подремать, но Нито снова стоял у двери и также многословно, как только что бранил Уно, благодарил Дедрика. – Ваша милость, очень хорошо, что вы для нас времени нашли. Мы-то знаем, что в вашем учреждении очень много всего происходит. Мы все в этом мире под Небесами ходим, к Которым обращаются только те, кто в Храме, благословенная наша земля, что вы радеете за нас… – Может, лучше ужин принесешь? – обреченно спросил Дедрик. – Сейчас, ваша милость, я этому только бульончика успел подготовить, кофе принесу прямо сейчас, а вот с ужином прошу прощения, немного подождать придется, – Нито одарил этого, то есть Уно, оскорбленным взглядом и похромал на кухню. Дедрик высунул голову в коридор, убедился, что Нито занялся на кухне, и закрыл дверь. – Что ты натворил? – без обиняков спросил он. Уно подозрительно посмотрел на него и задал встречный вопрос: – Что ты знаешь? Дедрик прошелся по комнате, остановился по другую сторону кровати, приложил руку ко рту и застыл воплощенным раздумьем. – Я добрых шесть часов не могу избавиться от ощущения, что ты собираешься устроить что-то решительно безрассудное, – наконец признался он. – Не то чтобы это было тебе совсем не свойственно, благоразумие ты сохраняешь, только когда тебе выгодно, но… Он развел руками. – Добрых шесть часов? – переспросил Уно. – Это как-то мало объяснимо. Или наоборот объяснимо очень хорошо. Это примерно соотносилось с хронологией их эксперимента — где-то к этому времени он, Эль и Альде уже сидели в подготовленной комнате, и сам Уно собирался с духом, взнуздывал страх, потому что понимал куда лучше других, что именно собирался делать и чем рисковал. – И что именно ты испытывал потом? Дедрик сел на кровать, потянулся и взял его за руку. Ему оказалось неожиданно сложно подобрать слова. Страх; решимость; ощущение, что мир вокруг начал кружиться все быстрее; в какой-то момент темнота — окружающим даже пришлось помочь Дедрику сесть, потому что сам он едва не потерял сознание. Этим все ограничилось, если, разумеется, он рассказал Уно все. Возможно даже, что Дедрик на самом деле ограничился только этими переживаниями и только часть опыта Уно была открыта ему. Ни бездн ему не открылось, ни всеохватывающего, леденящего сердце ужаса, ни сокрушающего раскаяния, ни непреодолимого желания отказаться от всех мыслей и желаний, а только раствориться в ничто. – Глупость какая, – пробормотал Уно. – Что-то в этом роде, угу. Его спас Нито, принесший ужин, о чем многословно сообщил им, перемежая хвастовство с благодарностью за визит Дедрика, который уж наверняка вольет в упрямую голову Уно немного мудрости, и так далее и тому подобное. Но жаркое было хорошо, но суп ароматен, так что даже у Уно проснулся аппетит. Наконец Дедрик не выдержал и без лишних церемоний выставил Нито за дверь. – Кажется, я начинаю верить в Небеса, – задумчиво произнес Уно. – Только потому, что рядом с тобой оказался некто, способный избавить тебя от этого наказания? – кивнув головой в сторону двери, уточнил Дедрик. Уно тихо засмеялся. – Да еще в то время, когда я сам полностью лишен сил. И поэтому тоже. – А точнее? – привалившись спиной к двери, спросил Дедрик. – А сам-то ты? Дедрик усмехнулся. – Я служу Им, не забывай. И я знаю, чему я служу. Так что именно изменило твой настрой?