Враг коленопреклоненный-2

Дворцовые уровни Башни были наполнены гулом круглосуточно. Не существовало в них помещения, коридора или в нем аппендикса, в котором можно было бы спрятаться от него, а значит, от людей или устройств, его производивших: последних в меньшей степени, но люди категорически отказывались существовать без того, чтобы производить шум. Работали они — шум производили аппараты; праздно передвигались — считали своей обязанностью сопровождать свое перемещение в пространстве разговорами, наполненными смыслом в разной степени в зависимости от собеседника, близости посторонних ушей или каких угодно иных причин. Даже розовые сады, за чьим дизайном следила Авеника, не были избавлены от этого гула. Человек, социализировавшийся во дворце, не обращал на него внимания, более того: установись тишина — и тут же сознание заставляет прислушиваться, не затаили ли все дыхание, потому что за тобой следят или потому что твой разговор куда более интересен, чем тот, в который были вовлечены окружающие. Теодора, обремененная самыми разными мыслями, переходила от одного розового куста к другому, замирала у очередной развилки, осматривалась, словно желая определиться с маршрутом, а на самом деле механическими движениями имитируя увлеченность, и делала еще несколько шагов. Гул сопровождал ее — садовники переговаривались, тихо шелестели оросительные системы, примешивались какие-то технические шумы, если она правильно определяла их; иными словами, укромный уголок, доступный только для Вальдоров и их ближайшего окружения, был не настолько изолированным от внешнего мира, как мог предположить обыватель. Попытка в саду спрятаться от стороннего взгляда, чтобы привести в порядок мысли, не казалась столь успешной. Теодора тихо обращалась к Небесам, чтобы не наткнуться случайно на Авенику или кого-то из ее фрейлин. Ее отношения с Авеникой сходили за дружелюбные, но Теодоре все чаще казалось, что та следит за каждым ее шагом с возрастающим вниманием; наверняка если она оступится, Авеника не преминет воспользоваться оплошностью, причем в самый неожиданный момент. Фрейлины были опасны еще и тем, что Теодоре казалось почти невозможным определить, на кого они шпионят — только ли на Авенику, на нее и Эмирана или вдобавок на кого-то из императорского совета. Но пронесло: Теодора могла продолжать прогулку в одиночестве, то ли по милости Небес, то ли потому, что ее общество мало для кого сходило за привлекательное. Она подставила лицо теплому свету, скупо улыбнулась и вздохнула. В ушах у нее зашумело, и разум тщетно пытался уловить обрывки слов в этом гуле – при этом Теодора была уверена, что это не какофония, каковые случаются, когда, например, несколько разных трансляций сливаются в одну. Голова закружилась, сердце забилось под подбородком, и перед глазами замелькали всполохи разных пятен, при этом Теодоре казалось, что все эти ощущения приходят извне. У одной из удаленных беседок Теодора придержала шаг, вслушиваясь в звуки, затем вошла внутрь. Она все еще была одна, но ненадолго: Зельда Леанон обещала объявиться с минуты на минуту. Что-то где-то случилось, какой-то предлог для задержки, который мог бы сойти за убедительный, будь его автором другой человек, желчно думала Теодора. Ожидание, как ни странно, длилось куда меньше, чем она себя настраивала: буквально через пару минут Леанон скользнула внутрь, оглянулась, прислушалась-принюхалась и села напротив. О как нравилось в ней это: что бы ни говорили о Леанон критики – не слишком талантлива, и даже ремесленнические навыки мало соответствуют амбициям – но удивительная ее способность впитывать окружающее всеми органами чувств она развила в совершенстве. Прямой взгляд сменился рассеянным, Леанон склонила голову, прислушиваясь, и счастьем было, что уши у человека не шевелились, как у какого-нибудь животного, а так бы еще и это выдавало ее активный интерес, проявлявшийся еще и таким образом; потом вздрагивали ноздри, потому что она принюхивалась, и ее утверждения, что она способна без особых усилий распознать до нескольких миллионов запахов, вполне соответствовали истине, как знала Теодора; ее пальцы обследовали новые формы весьма проворно, и Леанон не гнушалась пробовать на вкус что-то, казавшееся постороннему человеку совершенно неприятным – а Теодору это развлекало, особенно когда она видела: провокация, всего лишь провокация. Возможно, сейчас запахи сказали Леанон куда больше и она охотно поделилась бы парой привычно желчных предположений, но Теодора прикрыла глаза, отказываясь в очередной раз воспевать ей молчаливую оду. – Для человека, мало вовлеченного в политику, ты почти не располагаешь свободным временем, – почти не шевеля губами, произнесла на левалийском Леанон. – Помимо политики, многое другое может занимать мое время, – через силу улыбнувшись, ответила Теодора. – Как идет подготовка к премьере? Тебе снова что-то нужно? – Немного твоего внимания, – тут же отозвалась Леанон. Привычно, отрепетированно, словно готовилась именно к этому вопросу, возможно, даже потренировалась перед зеркалом. Теодора подняла брови и мягко улыбнулась. Она не горела желанием поддерживать игру, которая устраивала ее немало времени, едва ли не с отрочества, но сейчас утомлявшую, раздражавшую тем, что приходилось тратить усилия не только на то, чтобы поддерживать, но и на то, чтобы следить за тем, чтобы соблюдать правила и одновременно отслеживать, не изменила ли их Зельда. Она, кстати, после секундного замешательства продолжила говорить: очевидно, решила немного скорректировать правила их извечной игры в неудобную для себя сторону – очаровать, заговорить Теодору, удержать ее внимание. Кажется, кто-то находил почти неограниченный доступ на дворцовых уровнях очень удобной штукой. Теодора почти не тратила усилий на то, чтобы кротко улыбаться и кивать время от времени: воспитание, светская закалка – либо ты держишь маску, либо теряешь лицо, и за время в Вальдоране ей поневоле пришлось развить эти качества; при этом ее сердце билось все сильнее и перехватывало дыхание, потому что со зрением происходило что-то странное. Разум Теодоры напоминал ей, как именно должна выглядеть Зельда Леанон – память хранила контуры ее тела, оттенок кожи, цвет глаз, волос, одежды очень хорошо, напоминала и о том, что за мебель находится внутри беседки, но глаза видели нечто совершенно иное. Уши воспринимали речь Зельды, но звуки ее голоса всего лишь напоминали о том, что в них должен был содержаться какой-то смысл. Теодора странно переживала эту встречу: не то чтобы отстраненно от того, что именно происходило, что к ней обращалась Зельда, пыталась добиться нужной ей реакции, не то чтобы издали, а так, словно и не она сейчас существовала в беседке – неестественное переживание, как если бы ее больше не существовало. Встав, подняв лицо к потолку, повернувшись к встревоженной Зельде спиной, Теодор тяжело вздохнула. Она спрятала руки в рукава по невероятной причине, до которой сама бы никогда не додумалась и, сообщи которую ей, страдальчески бы улыбнулась, но потом сделала все возможное, чтобы избегать того человека как можно дольше: она не знала язык, на котором к ней обращалась Зельда, и не представляла, какие словоформы она произнесет, если попытается заговорить с ней. При этом с пониманием у Теодоры не возникало проблем: по крайней мере, удавалось легко распознавать, что Зельда молит, требует, негодует, обвиняет ее в каких-то глупостях. Отвечать на такое было бессмысленно – и это знание всплывало откуда-то извне, никак не относилось к той оболочке, которую представляла из себя Теодора, как она себя сейчас переживала. Или не она это была сейчас, или кто-то другой наблюдал за нею? После попытки обнять ее, секундного колебания – то ли наградить пощечиной, то ли броситься на колени, – Зельда Леанон выскочила из беседки. Теодора посмотрела ей вслед, затем медленно опустилась в кресло. На наручном экране тускло засветилась пара пятен, извещавших о нескольких сообщениях. Теодора криво усмехнулась, думая, что если кто-то умудрился как-то нарушить систему защиты, которую ей обещал Констант, то вполне мог получить немалое удовольствие от представления, устроенного Зельдой. И снова непонятно откуда всплывавшая мысль, что эту защиту может нарушить только один человек. Теодора даже оглянулась: мысль эта была до такой степени выразительной, что даже поежиться пришлось от подозрения, что ее произнесли вслух. Констант Вальдор, едва успокоившийся после того, как Зельда Леанон неожиданно для него выскочила из беседки и пронеслась мимо, прижал к груди руку. Знание того, что он может не только считывать мысли другого человека, но и вынужден прикладывать значительные усилия, чтобы держать от него в тайне собственные, приводило его в замешательство, сбивало с толку и добавляло к растерянности, в которой он в любом случае пребывал уже немало времени. С трудом получалось найти мало-мальски правдоподобное объяснение, но и в случае относительной, хотя бы поверхностной непротиворечивости не получалось признать его еще и достоверным. Когда Теодора вышла из беседки, он замер, готовясь то ли к скандалу, то ли утешать ее – чувства, в которых она пребывала, не были для Константа тайной, оставаясь при этом загадкой, сбивая с толку, держа в замешательстве, потому что ничего из уже пройденного не подсказывало, что именно делать, как себя вести. Вот только Теодора неспешно подошла к дорожке и, натянув рассеянную улыбку, направилась к террасе, не обращая на него никакого внимания, хотя Констант стоял в полутора метрах от нее. Он задумчиво посмотрел ей вслед, подозревая что-то этакое, сверхъестественное, и зашел в беседку. Если он правильно представлял, вскоре в ней должны были оказаться слуги, чтобы убрать посуду или что-то такое. Он оказался прав, почти сразу же пришли двое людей, убрали чашки, взбили подушки, сложили пледы и ушли. Они не заметили его. Обратный путь Констант выбирал таким образом, чтобы держаться подальше от людей. Он сам не понимал, что именно и по каким причинам совершалось, подозревал, что сам это вызвал, хотя и не представлял, что именно для этого предпринял. Он пытался сохранять концентрацию на желании оставаться незаметным, хотя не был уверен, то ли делает или нет. Вернувшись в кабинет, отмахнувшись от Миры Хильденот, попытавшейся сообщить ему что-то перед тем, как захлопнулась дверь, Констант уселся в кресло и перевел дыхание. Встав, обошел стол, подошел к окну, вернулся к креслу, пометался по кабинету еще немного, застыл в центре, опасаясь глядеть на экран, но все же собрался с духом и посмотрел на него. Не ошибся: экран в нескольких секциях послушно показывал, как сначала Зельда Леанон, а затем Теодора выходили из беседки (с разной степенью поспешности – первая скорее выскочила, вторая появлялась неспешно, даже заторможенно, и при этом ни одна из них не замечала его), затем камеры с различных участков сада следовали за ним, возвращавшимся в дворец. В его сознании только промелькнуло: то есть на записях меня видно? И тут же экран повторил их еще раз, но так, как, возможно, все это время видели сад посторонние, то есть в тот же промежуток времени и по тому же маршруту, но его фигура исчезла с экрана. Мира Хильденот была настойчива: за пятнадцать минут, которые Констант проигрывал с разных ракурсов записи камер сада, отдавая приказы голосом, едва уловимым движением пальцев руки, спрятанной в кармане, представляя, что именно хотел, она прислала пять сообщений. Констант жаждал узнать, до какой степени может изменить записи, и готов был развлекаться следующие два, три, восемь часов, но все же махнул рукой. О чудо – экран начал послушно транслировать заседание совета, правда без Эмирана. Через полминуты Хильденот была в кабинете и низко кланялась ему, благодаря за уделенное время. – Его высочество интересуется, могли ли вы уже ознакомиться с его запиской, – с кроткой улыбкой произнесла она. – Насколько это срочно? На Вальдоран напали с двух направлений? Имперский банк хочет объявить о своей неплатежеспособности? Восстание в Керреисе и Адальоре? И почему он считает, что я должен сначала ознакомиться с его запиской, а не с докладами… э-э-э, кто там ответственен? Хильденот стоически улыбалась. Она даже не закатила глаза. Констант устыдился, опустил голову и сел за стол. – Я не сомневаюсь, что его настойчивость несомненно вызвана вескими причинами, – пробормотал он, избегая глядеть на нее. – Разумеется, – тут же ответила Хильденот. – Его высочество также пытался узнать у меня, имели ли вы с кем-то перед сегодняшним совещанием контакт с кем-то, о чем ему следовало быть уведомленным. Насколько я поняла, вы высказали несогласие с резюме Совета по стратегическому направлению инвестиций в Триарне, и его величество решил, что его представление об изменении промышленных акцентов в этой провинции не полностью отражает ваше. – Где?! Хильденот склонила голову к плечу. – Проект соглашения в вашем досье, ваше величество, – медленно произнесла она. Констант откашлялся. – Боюсь, я не очень внимательно слушал докладчика, – процедил он. – Если дядя настаивает, так и быть. – Или, может быть, ваше величество все же ознакомится с проектом? Его высочество не против значительных… – она прищурилась. – Очень значительных инвестиций, доходы в казну планируются не ранее чем через двенадцать лет, Имперский банк должен предоставить эти субсидии, а распоряжаться ими будут избранные люди, близкие к его высочеству в том числе, в интересах многих сторон. Банка, разумеется. Империи. Некоторых частных интересах. Констант долго думал. – А близкие, например… к монне Авенике? – Ее величество поддерживает близкие контакты, помимо прочего, и с упомянутыми выше избранными людьми, – усмехнулась Хильденот. Она пожала плечами и добавила: – В преданности этих людей Вальдорану существует мало сомнений, разумеется. – А есть другие, хм, избранные люди? – В Совете? Или в Совете провинций? Констант развернулся к ней и откинулся назад. – И, разумеется, помимо досье и записки дяди, я могу по этому поводу ознакомиться с другими записками? – вежливо улыбаясь, полюбопытствовал он. – Бесспорно, ваше величество. Если ваш интерес искренен, я могу также подобрать несколько статистических данных. Подобрать мнения экспертов и согласовать встречу с ними. – Ну раз уж я все равно сглупил, попробуем, – поморщившись, сказал Констант и поправил наручный экран. – Еще что-то? Хильденот сделала шаг ближе. – Полковник Брангон хотела бы лично переговорить с вашим величеством о некоторых делах, возможно касающихся вашей личной безопасности. По возможности немедленно. Констант посмотрел через ее плечо на экран – на нем полковник Брангон в какой-то лаборатории говорила с людьми в униформах – и снова на Миру. – Немедленно – в течение пяти минут? – после недоуменной паузы уточнил он. – В течение ближайшего часа, если у вашего величества есть такая возможность, – Мира чуть наклонилась вперед, обозначая поклон. – Я могу прийти к ней в эти ее… – Констант запнулся, но подобрал слово, которое, как ему казалось, подходило: – Казармы. Тут же, чтобы подтвердить слова действием, он встал и вышел из-за стола. – Казармы? – опешила Хильденот. – Она должна быть где-то на Круге, если верно. Ваше величество, она будет в ближайший час здесь, как только я сообщу ей, что вы согласны принять ее. Экран за ее спиной послушно показал схему круга, обозначил местонахождение Брангон и даже указал маршрут, и все прошло мимо внимания Хильденот. Констант оглядел себя, остался удовлетворен одеждой и пожал плечами. – Ничего страшного. А вы пока подберите мнения экспертов. – Я извещу гвардейцев, – сказала Хильденот, не двигаясь с места и глядя на него с подозрением. – Совершенно необязательно, – без особой надежды пробормотал Констант. Под строгим взглядом Хильденот он пожал плечами: – Пусть идут сюда. Через две минуты Мира Хильденот с двумя гвардейцами вошла в кабинет. Войдя – словно наткнулась на преграду, но собралась с духом, отступила в сторону. Констант сделал вид, что ничего не заметил, он вообще старательно не смотрел в ее сторону – сообщал гвардейцам, что сейчас они направятся на Круг, но не основными маршрутами, а ставшими ему доступными после неожиданных находок в семейном архиве, сам при этом старательно поправлял мундир, больше не густо-синий, а тускло-серый, с кроем, оставшимся неизменным, но с исчезнувшими большей частью знаками различия. Оторопь Хильденот, пусть хорошо скрываемую, понять было несложно: за две минуты ее отсутствия Констант не мог сменить одежду. После инструкций Констант покосился на Хильденот, стоявшую у стены с прикрытыми глазами и плотно сжатыми губами. – Мэтр Хильденот, вы займетесь досье? Только не сильно усердствуйте, я не думаю, что дядя возьмется меня обрабатывать раньше завтрашнего совета, – натянуто произнес он. – Если раньше… Он пожал плечами. Хильденот едва заметно усмехнулась: если Эмиран раньше вздумает объявиться сюда либо свяжется с ней, чтобы узнать, где находится Констант и кто осмеливается оказывать на него воздействие, она что-нибудь придумает. Что она и дала ему знать уверенным кивком. Констант поправил экран на стене и посмотрел вправо. Панель в стене отодвинулась, в коридоре за нею зажегся тусклый свет. – Следуйте за мной, – сухо произнес он. Небрежный тон дался ему очень непросто, Констант больше всего желал вытереть вспотевшие ладони, забиться в удаленной комнате в темный угол, чтобы избежать взглядов, которые, как ему казалось, прожигали спину и придавливали плечи многотонным грузом. После нескольких метров в коридоре он глянул на экран, чтобы посмотреть, что делает Мира Хильденот: она сидела в кресле, смотрела на стену, по которой невозможно было определить границы панели и задумчиво перебирала пальцами. Где-то после нескольких минут замешательства капитан Бруно ненавязчиво отодвинул Константа в сторону и зашагал рядом. – Ваше величество, прошу не забывать, что в дверь первым выхожу я, – негромко, кротко и непреклонно произнес он. Констант собрался было фыркнуть, повернулся к нему, наткнулся на испытующий взгляд и выразительно поднятую бровь и буркнул: «Хорошо». Они вышли к лифту. Бруно переглянулся с напарником – они примерно представляли, где находятся, но могли поклясться, что ни в каких, самых доскональных планах любых уровней не наталкивались ни на что другое. Служебные лифты выглядели совершенно не так, как они привыкли, эти коридоры, по которым они определенно направлялись на Круг, этот лифт, эти экраны, время от времени зажигавшиеся перед ними, должны были создаваться два-три поколения назад, не иначе. А Констант, только недавно шугавшийся собственной тени, уверенно вел их по совершенно незнакомым коридорам, не без нетерпения ждал, когда Бруно и Наборг осматривали кабину, чтобы убедиться в ее безопасности, и совершенно хладнокровно шел по переходу к Кругу. Полковник Брангон была предсказуемо разъярена. Констант и гвардейцы не успели выйти из перехода, как она начала ругать его, стараясь не повышать голос и все же не срываться на бранную лексику. Констант терпеливо слушал ее, а в первой же паузе мягко попросил: – Вы не могли бы показать мне эти помещения? Я давно хотел посмотреть на них, на то, где располагаются люди, призванные защищать меня. Брангон выдохнула, мрачно посмотрела на Бруно и Наборга, обещая им взглядом страшные казни, если они вздумают приукрашивать рассказы о том, что только что созерцали, и попросила Константа следовать за ней. Констант был в восторге – никто не мог охарактеризовать иначе живость, с которой он здоровался с людьми, о существовании которых не подозревал: с инженерами, техниками, обслуживающим персоналом. Новые помещения, в которые его вводили, будь то отдельные кабинеты, мастерские или тренировочные, он оглядывал с заметным, искренним любопытством, спрашивал о предназначении самых разных предметов, показывая неожиданную осведомленность. Немного освоившись, Констант поинтересовался, с чем связаны странные габариты коридоров: он был высок, повыше иных гвардейцев, и до потолка мог достать рукой. На ответ о вынужденной экономии пространства в связи с особой архитектурой и предназначением места он ответил кратким «ах да, разумеется», огляделся, кивнул и больше ничего не добавил; Брангон нахмурилась, подозревая, что знает о Круге куда меньше его, пусть провела на нем почти две трети жизни. Его провели в оружейную комнату, и Констант с любопытством осматривал ее содержимое, при этом прячась за Брангон, отчего гвардейцы понимающе ухмылялись и обменивались многозначительными взглядами – мол, побаивается сопляк, а если бы увидел все в действии? Она показала ему диспетчерский центр, и реакция Константа была совершенно иной: он живо интересовался всем, на что только падал его взгляд. Некоторые его вопросы звучали почти наивно, но иногда – словно он представлял структуру Сети куда лучше, чем можно было ожидать от сопляка, всю свою жизнь проведшего на верхних уровнях Башни и собственные экраны получавшего только после тщательной проверки людей Брангон и разрешения Эмирана. Наконец они дошли до кабинета Брангон – ей пришлось извиняться за скудную обстановку, за беспорядок на столе, что она совершенно не готова принимать настолько высокого гостя. Констан только пожал плечами и спросил, может ли рассчитывать на кофе. Пока Брангон отдавала распоряжения, он оглядывался, с интересом изучал голограммы на стенах и с неодобрением светло-серый пластик стен, почти не отличавшийся от обивки коридоров. – Я предпочла бы, чтобы ваше путешествие сюда не имело места, ваше величество, – сказала Брангон, когда они сидели за столом и перед ними стояли чашки с ароматным напитком. – Я вполне могла прибыть в течение часа после сообщения мэтра Хильденот. – Я в любом случае давно должен был сделать это, – пожал плечами Констант. – Но если бы мое присутствие здесь готовилось заранее, то мне бы показали нечто совершенно иное. Я очень рад, что увидел все без фильтров, если мне будет позволена такая формулировка. Брангон натянуто улыбнулась и выдавила: «Разумеется». – Если позволите, полковник, я никогда не замечал за вами особой любви ко мне, – пригубив кофе, продолжил Констант. – С чем связано ваше настоятельное желание видеть вас? Брангон нахмурилась, прикидывая, как может ответить на это. Вообще его неожиданное решение самолично явиться к ней сбило ее с толку: тот же Эмиран Вальдор без сомнения расценил бы такой поступок как откровенное проявление собственной слабости и готовность к заведомо невыгодному компромиссу, но, как оказывалось, гвардейцы были неожиданно довольны возможностью не только похвастаться, но и пожаловаться лично Константу (хотя, по мнению Брангон, эти стервецы и то и другое делали с редкостным удовольствием и в масштабах, превышавших все разумные пределы) и, если судить по записям в полуформальном форуме, одобряли его. Этот маневр едва бы вышел, осуществи его Эмиран: он предпочитал общаться с Брангон и только с ней, остальных замечая без ощутимой охоты. Констант набрался решимости и посмотрел на нее, встретился взглядом и поспешно уставился в чашку. – Я принесла клятву служить вашему величеству, в том числе и собственной жизнью, и ничто в моей карьере не может истолковано как отклонение от этой клятвы, – наконец ответила Брангон. – Я знаю и очень ценю вашу службу, полковник Брангон, – быстро ответил Констант. – Благодарю вас, ваше величество, – неловко отреагировала она. – Я очень благодарна вам, что вы незамедлительно изыскали возможность для этого разговора, потому что речь идет о вашей безопасности. Констант поставил чашку на блюдце и поправил ее, чтобы ручка была параллельна кромке стола, затем переплел пальцы рук и откашлялся. – Не во дворце, в нем вам ничто не угрожает. Во всей Башне вы в безопасности, любая угроза от человека будет замечена и незамедлительно предотвращена. К сожалению, помимо людей, нас окружает Сеть, и не все ее ячейки безопасны. – В границах Вальдорана мне в сети ничего не угрожает, – покачал головой Констант. – А за его границы, в Таниго, Ревадию или какие-нибудь Миллийские горы меня не выпустит совет. – Именно сеть представляет для вас сейчас угрозу, – возразила Брангон. Она начала рассказывать Константу о записках, возникавших и самоуничтожавшихся, о возможно существовавших группах заговорщиков, которые были движимы идеями, связанными исключительно с ним. Констант внимательно слушал ее, время от времени хмурился, кивал, хмыкал, задавал вопросы, но не выглядел ни испуганным, ни убежденным. Он повторил еще раз: – В сети мне ничего не угрожает. – В ваших руках оказывались такие артефакты? – Записки с призывом обрести свободу? – уточнил Констант. Брангон кивнула. – Не в виде артефактов, – усмехнулся Констант. – Мне вообще кажется, что подобные артефакты рядом со мной долго не удержались бы. Брангон с недоумением смотрела на него. Он моргнул и отвел взгляд, словно осознавая оплошность, натянуто улыбнулся и пояснил: – Если уж они были предназначены для чьих-то других глаз, не моих, наверняка в них был встроен узел, препятствовавший тому, чтобы их прочитал именно я. Или что-то такое. – Не думаю, ваше величество, что преступники просчитывали все варианты, в том числе и такой, – ответила Брангон. – Кроме того, есть некоторые факты, которые я бы хотела сообщить вам лично. Наверное, ваше присутствие здесь – это провидение Семи Небес, не иначе. После долгой паузы она расправила плечи и, глядя ему в глаза, сообщила: – Нечто подобное случилось и в локальных помещениях. На этом уровне. Констант кивнул. – Трагическая потеря, – подтвердил он. Брангон уставилась на него. – Я видел отчеты, в которых вы подтверждали смерть двух гвардейцев при загадочных обстоятельствах, – ответил Констант. Подумав, он решил уточнить: – Они находятся в этом же ряду? – За каждого из них я готова поручиться жизнью, – сразу же ответила Брангон. – Они прошли все возможные проверки безопасности, отлично показали себя в службе и были замечательными товарищами, они категорически не могли являться членами каких угодно группировок, намеревавшихся добиться изменения нынешнего строя или движимых намерением добиться изменения вашей роли. – В вашем перечислении нет упоминания лояльности лично мне. – Констант сопроводил свои слова скупой улыбкой. Брангон ответила, пусть и не сразу: – Они были верны присяге, которую приносили вам осознанно и решительно, ваше величество. – То есть… – Констант повернул чашу на сто восемьдесят градусов, так что ручка снова была параллельна кромке стола. Затем, подумав, вернул ее в прежнее положение. – Некто или нечто уничтожает людей, которых подозревает в неверности мне. Брангон пожала плечами. – Боюсь, ситуация выгляди именно так, – не без злорадства произнесла она. Ей было почти неловко за то, что так просто, так удовлетворительно оказалось поддаться подлому желанию щелкнуть его по носу, но ощущение это было совсем крохотным и было быстро похоронено под другими, куда более значительными. Констант встал и подошел к стене с главным экраном. Брангон встала вслед за ним – сидеть, когда император стоит, было нарушением этикета, пусть даже они находились вдвоем в помещении и никто другой не мог быть свидетелем ее поведения, пусть даже сам Констант не особо заметил бы этого. Но воспитание, тренировки, присяга, о которой Брангон говорила несколькими минутами ранее, не позволяли ей нарушить негласные, не всегда явные и очень часто становившиеся объектом правила. – Вы хотели лично признаться мне, что гвардейцы, окружающие меня, отлично понимают, кому присягают? Почему именно сейчас? – спросил Констант. – Ваше величество, мы отлично понимаем ценность нашей присяги. Вы можете абсолютно рассчитывать на каждого из нас в любой ситуации. Мы служим и служили вашему роду всем существом, собственными жизнями, и так будет продолжаться и далее. Служба в гвардии – высочайшая честь для военного, и так будет всегда. – Это я могу прочитать и в рекламной брошюре, полковник Брангон, – немного виновато произнес Констант. На его лице мелькнуло что-то вроде удовлетворения – выпад попал в цель, и Констант понимал, не мог не понимать это. Она сжала зубы, шумно выдохнула, и он тут же поспешил заверить ее, что нисколько не сомневается в искренности ее слов и в том, что может в любое время рассчитывать на гвардейцев. Затем полковник Брангон сочла необходимым рассказать о логистике и экономике мероприятий, в которых задействованы гвардейцы. Она следила за Константом, и он время от времени реагировал на ее взгляд, отрывался от экрана, поворачивался к Брангон, задавал ей уточняющие вопросы. Логистика интересовала его, стоимость – в куда меньшей степени; Брангон вообще не удивилась бы, если бы Констант признался ей, что совершенно не представляет стоимости не только мероприятий, а денег вообще. Но цифры, которыми она забрасывала Константа: сколько времени занимает сбор гвардейцев, как готовятся перемещения Эмирана, Авеники, Теодоры в ближайших к дворцу уровнях и ниже, как происходят согласования перемещений между дворцом и Храмом, и прочая – эти сведения заинтересовали Константа, озадачили и даже заставили признать сложность профессии. Педагогическая личность Брангон была отчасти удовлетворена. Правда, у разговора, который следовало бы провести значительно позже, совсем в ином месте и с другой подготовкой, была еще одна цель. Хотя Брангон не представляла, что за информацию может сообщить Констант магистру Уно, и подозревала, что его объяснения соответствуют его истинным целям хорошо если на четверть, все же она не могла исключать, что помочь это могло. Констант не скрывал недоумения. – Как именно я могу помочь в расследовании, полковник Брангон? – с искренней подозрительностью спросил он. – Совершенно не представляю. Магистр Уно считает, что разговор с вами поможет хотя бы тем, что благодаря ему будут исключены некоторые основания для подозрения и версии следствия. Констант смерил ее недоверчивым взглядом: – Вы тоже так считаете? – Мое мнение едва ли может здесь учитываться, ваше величество. Кроме того, я должна признать, что страстно желаю, чтобы были достоверно определены причины смерти моих подчиненных и исключена опасность для вашего величества и членов вашей семьи. – Ни мне, ни им ничего не угрожает. Констант нахмурился, прошелся по комнате, снова уселся. Брангон осталась сидеть и даже откинулась назад и скрестила руки на груди, а когда он оказался спиной к ней, закатила глаза. – Или только мне, – глухо уточнил Констант. – Ваша служба сетевой безопасности или, как там, инженерная служба – они ничего подозрительного не замечают? – Кроме них, есть еще и Храм, – заметила Брангон. Констант потребовал объяснения, и она охотно подчинилась его требованию. Она вызвала на экран схему Башни с уровнями, схемы к которым находились вне ее доступа и допуск был радикально ограничен, показала и примерную графику Сети с областями, которые считались жизненно важными для ее существования, но информация о которых была доступна в очень усеченном виде. Все то время, пока она разъясняла и описывала, даже жаловалась на малые возможности (кто из офицеров не желал бы полной власти?), Констант внимательно изучал схемы и модели, но не показывал изумления – словно все это не было новостью для него – И доступ к техническим уровням вам не предоставляется? – уточнил Констант. – Я с трудом представляю себе добровольное согласие Храма с полным или даже частичным сотрудничеством. До сих пор сведения о структуре Сети и из ее глубинных слоев мы получали только после значительных усилий. Констант пожал плечами и страдальчески поморщился. – От них и на прямые вопросы о мироздании ответа не дождаться, – пробормотал он. – Они интересуют меня в крайне незначительной степени, ваше величество, – скептически хмыкнув, ответила Брангон. Констант посмотрел на нее и скупо улыбнулся. Договориться с ним о месте и времени встречи, в которой примут участие магистр Уно и один из его помощников, оказалось удивительно просто; казалось, что сама мысль о некоем тайном, но очень важном действии вдохновляла Константа и подстегивала его на изобретательность. На предложение о юристе-консультанте он легкомысленно отмахнулся: едва ли в интересах прокуратуры делать публичным участие высших лиц в таком невнятном следствии. Самым удивительным, впрочем, было другое: в качестве времени встречи он почти ожидаемо предложил полночь, а в качестве места – помещение, о котором собирался сообщить только тогда, когда Уно со спутником будет в служебных коридорах дворца. «Ни к чему спешить, хотя это не необходимо, но предосторожность не помешает», – пояснил он. Полковник Брангон хотела бы устроить Бруно и другим капитанам допрос с пристрастием, причем немедленно, но вместо этого смиренно смотрела, как они направляются к переходу. Она отправила Бруно на его наручный экран каталог с вопросами, на которые он должен был ответить, как только появится возможность, пока же подозвала к себе двух капитанов, возглавлявших сменные звенья, чтобы обсудить план предстоящей встречи с учетом того, что время приблизительно известно, а место – нет, а попутно чтобы как следует отвести душу, браня на чем свет стоит юнцов, неожиданно обретших самоуверенность, по высоте превосходившую Башню. Подойдя к пересечению коридоров, Констант свернул не в сторону Башни, а в противоположную. – Во дворце пока доберешься до помещений с окнами, выходящими на город, так пройдет полдня, – произнес он, глядя перед собой, но достаточно громко, чтобы его услышали гвардейцы. Бруно закатил глаза и с трудом сдержался от того, чтобы приложить руку ко лбу. Кто его знает, этого сопляка – учует, ощутит затылком, а потом нажалуется кому-нибудь, и объясняй не объясняй, выговором не отделаешься. – Не то чтобы этот иллюминатор можно было назвать панорамным окном, ваше величество, – миролюбиво произнес он. Припавший было к окну Констант оглянулся на него. – Стекла, чтобы их устанавливать на такой высоте, должны быть особенно надежными, – пояснил Наборг. – Очень надежными, не для бюджета гвардии. Проще глухая стена, а если есть желание, оснастить экран постоянным видеопотоком со внешних камер. – Да и вид на город что отсюда, что с двухсотых-пятисотых уровней так себе. Где не стены рядом стоящих домов, там туман. Констант перевел взгляд с Бруно на Наборга и снова на Бруно, а затем задал вопрос, от которого на долю секунды у обоих остановилось сердце: – А снизу? – Ваше величество! – взмолились они почти в один голос. Констант ехидно засмеялся и пошел к лифтам. Через полчаса гвардейцы стояли на посту, а Констант изучал карту, которой пользовался прадед. Помещения, обозначенные на ней старомодными символами, не соотносились ни с чем знакомым, нанесенным на привычных схемах, и тем более удивительным было, что они находились совсем неподалеку. Мира Хильденот сообщила, что Эмиран требовал немедленной встречи с ним. Она выделила «требовал» особой интонацией, так что Констант очень выразительно представил себе прищуренные, удовлетворенно поблескивавшие глаза, искривленный в снисходительной усмешке рот и позу, которой она подчеркивала: да, я починяюсь требованиям второго лица в государстве, особенно когда они высказываются настолько эмоционально, но совершенно не желаю принимать их чрезмерно серьезно, о чем и дам знать, когда буду сообщать ему ответ первого лица в государстве. – Благодарю вас, что вы незамедлительно сообщили мне об этом, – ответил Констант. – Я сейчас, э-э-э, встречаюсь… – С представителями детского фонда, о котором вам рассказывала ее величество? – Да, Теодора очень хотела, чтобы я поддержал их, они подготовили такую замечательную программу, у них премьера через пару недель… или позже. И выставка… кажется. А потом я, э-э-э… Кстати, где Теодора? – Ее величество предлагала вам поужинать в чудесном ресторанчике, – весело отозвалась Хильденот. – Я подтвержу ей ваше желание? – Я сам! – вспыхнул Констант и пристыженно отвернулся. – Разумеется, ваше величество. Если позволите согласовать расписание на завтра: я позволила себе внести в него с восьми до десяти конференцию с экспертами из Совета провинций и Академии. Констант удовлетворенно хмыкнул и кивнул: – Непременно! – И таким образом после десяти утра у вашего величества появится время для обстоятельной беседы с его высочеством? – Нет, в десять, э-э-э… я хотел побеседовать с мэтром Риххом. Он обещал мне достать из архива чудесные альбомы. – Констант вышел из кабинета к Хильденот и без церемоний уселся на стул перед ее столом. – Или…? Он пожал плечами, показывая и неуверенность, и нежелание встречаться с Эмираном, и готовность принять это как неизбежное зло, если избежать этого совсем не получится. – Проблема актуальна, бесспорно, ваше величество. Но она актуальна последние лет сорок. Оттого, что вы выслушаете мнение его высочества после обеда, ничего не изменится, – хладнокровно ответила Хильденот. – Мэтресса Тельмар подтверждает некоторую эмоциональность его высочества из-за того, что по причине вашей понятной и объяснимой занятости вы с таким трудом находите время для встречи с ним, но одновременно согласна, что эта проблема едва ли разрешится в следующие сорок лет, как бы старательно ни предпринимались усилия по ее решению. – С моей стороны? С дядиной? – Его высочество заинтересован в том, чтобы проблема разрешалась настолько успешно, насколько это возможно, ваше величество, – двусмысленно ухмыльнулась Хильденот. Констант даже подался вперед: – Для кого успешно? – Для Вальдорана в том числе, – ответила Хильденот, откровенно усмехаясь. – Но не лучше ли вам задаться этим вопросом завтра утром? А сегодня отчего бы не настроиться на приятный ужин с ее величеством? Она проявляет удивительное терпение, которое достойно всяческой похвалы. – Сколько детских фондов вообще она поддерживает? – недовольно пробормотал Констант, вставая. – Если каждый из них будет ежедневно представлять свою программу, это займет не менее полугода, ваше величество. – О нет! – воскликнул Констант, закатил глаза и сбежал. Оллерик и Линса старались никак не показывать своего изумления и сохранять терпение, даже после того как Константу не понравился очередной костюм. – Этот новый ресторан, о котором говорила Альба, в нем ведь обычный дресс-код, ничего обычного. Этот сюртук совершенно по-дурацки сидит, даже мэтресса Балори сочла бы его приемлемым исключительно для утреннего приема, что за дрянь! – негодовал он, сбрасывая двадцатый по счету предмет одежды. Линса проворно подхватил его, а Оллерик принес еще один сюртук, на сей раз зеленый и из более мягкой шерсти. Констант надел его, передернул плечами и уставился на себя в зеркало со смесью недовольства и тревоги. К счастью, на него смотрел он сам, бледный, с блекло-голубыми глазами, скрытыми тяжелыми веками, с недовольно поджатыми губами, а не кто-то чудовищно похожий и при этом незнакомый. – Он мне ужасно не идет, – капризно произнес Констант. – Ее величество была полна восторга, когда ваше величество сопровождали ее на премьеру «Избавления» в костюме похожего цвета, – преданно глядя на него, возразил Линса. – Может быть, немного более малахитовый? – предложил Оллерик, протягивая еще один сюртук. – Мне нужен парикмахер, – взъерошивая волосы и обреченно вздыхая, заявил Констант. – Хорошо, давайте этот. В какого цвета платье будет одета Теодора? Будет совсем глупо, если на ней будет что-то пастельное и воздушное. Оллерик, стоявший сбоку и сзади от Константа, не удержался и закатил глаза. – Я свяжусь с госпожой Брингар, ваше величество, – стоически ответил он. – Я уверен, ее величество со вниманием отнесется к выбору платья. – Или Альба, – покосился в его сторону Констант. – Или госпожа Брингар, – смиренно согласился Оллерик. Констант попытался найти еще пару аргументов, которые избавили бы его от необходимости отправляться на очень длинное свидание с Теодорой, и они все были нейтрализованы его камердинерами, проявлявшими чудеса выдержки. Констант вынужденно признавался себе, что в его вспышках несговорчивости, раздражении и мелочных, совершенно никчемных придирках, направленных на ни в чем н неповинных Оллерика и Линса, было куда больше страха оказаться глупцом, неопытным мальчишкой рядом с Теодорой, бывшей старше и, как ни печально признаваться себе, опытнее в сердечных делах – смогла же она поддерживать отношения с Зельдой Леанон что в Ревадии, что здесь, да и другие слухи всплывали в сети, что в благотворительных проектах находили себе пристанище люди, подозреваемые в том, что заставляли ее щеки розоветь ярче и глаза лучиться заметнее. Через час Констант стоял в центре малой гостиной и изучал себя в зеркале. Оллерик стоял рядом, готовый по первому знаку нести еще один сюртук, еще один галстук, запонки, что угодно, и на любую попытку Константа приводить еще один контраргумент, в котором в принципе не было никакой необходимости, потому что после предыдущих полутора часов им троим было ясно: Констант не особо желал быть переубежденным – за это время он сам сообщил Теодоре, что может немного задержаться, затем связался с ней еще раз, но чтобы сказать, что все же придет вовремя, и с неплохо скрываемым удовлетворением заявил как бы самому себе, что их одежда все же дополняет друг друга. Линса вошел в гостиную, и за ним полдюжины гвардейцев. Констант поправил волосы, обернулся на них и кивнул, веля следовать за собой. Оллерик и Линса замерли у двух дверей с каменными лицами, словно для них ничего необычного не было в том, что Констант, а за ним гвардейцы пошли в спальню, в которой уже сдвинулась с места панель, открывавшая проход в тайный коридор. – Ваше величество, так ли хороша эта идея? В том, чтобы тайно прибывать на мероприятие, которому покровительствует ваша супруга, есть нечто неловкое, – предположил Бруно. – Не тайно, капитан Бруно, – возразил Констант. – Я просто не хочу, чтобы дядя был слишком хорошо осведомлен о моих передвижениях, в случае если ему захочется прочесть мне внеурочную лекцию. Бруно хмыкнул и одобрительно склонил голову. Мысль о тихом саботаже была не очень близка его существу. Но в том, чтобы водить за нос Эмирана Вальдора, было нечто удовлетворительное. Кажется, другие гвардейцы его мысль разделяли. В концертном зале средних размеров была ложа для особо важных гостей, но Теодора довольствовалась двумя креслами в центре партера. Гвардейцы, сопровождавшие ее и Константа, разместились по периметру, сам Констант заколебался, подойдя к ней, но нагнулся и поцеловал в щеку. – У вашего величества неожиданно хорошее настроение, – негромко заметила Теодора, поощряюще улыбаясь. – После нашего разговора немного ранее я была уверена в обратном. – Я перечитал, о чем должен быть этот проект, и представил что-то ужасно скучное, – после уместно короткой паузы, чтобы никто не заподозрил, что ответ заранее подготовлен, ответил Констант, – но, кажется, я сконцентрировался на самых скучных абзацах. Последняя презентация оказалась куда интереснее. Теодора с улыбкой смотрела, как он устраивался поудобнее, поворачивался к ней и улыбался в ответ; он взял ее руку и легко сжал, повернулся к сцене и оглядел зал. – Концепция изменилась многократно, равно как и участники, – негромко поясняла Теодора. Она рассказывала о группах, принимавших участие в концерте, о стипендиях, позволивших бы им учиться в течение следующего года; врем от времени к ним подходили педагоги, напряженные в разной степени, раздраженные проверками, которым были подвергнуты перед тем, как получить разрешение на краткий разговор с Константом, недоверчивые и выглядевшие растерянными, когда он умудрялся произносить что-то уместное, отходившие с удовлетворенным выражением на лице. По окончании он признался Теодоре, что скучал куда меньше, чем представлял парой часов раньше. – По утрам, когда советники начинают спорить о том, какой банк будет предоставлять субсидии какому-нибудь стратегическому проекту, бывает куда скучнее, – наклонившись, прошептал он ей на ухо. Теодора тихо засмеялась, и Констант с улыбкой смотрел на нее – отличный кадр для полуночных светских новостей и утреннего ток-шоу, чем воспользовались избранные журналисты, давно знавшие что Миру Хильденот, что Альбу Брингар и Вальдери, что одна что другая давно ждавших такой возможности и теперь торжествующе потиравших руки в предвкушении. Около полуночи Констант с огромной неохотой признался Теодоре, что вынужден исчезнуть, но обязательно наверстает упущенное. Он осторожно поцеловал ее в губы и замер, не решаясь прощаться. – Я буду благодарна за любой неурочный час вашего времени, ваше величество, – проворковала Теодора, печально улыбнулась и медленно опустила глаза. Неяркий верхний свет подыграл ей, удлиняя ресницы, накладывая манящую печать на губы и лаская декольте. Теодора взмахнула ресницами и поймала алчный взгляд Константа, явно думавшего о заведомо близком, а не о тайных делах, заставлявших его тайно перемещаться по дворцу – потому ли, чтобы избежать внимания Эмирана, или чтобы Авеника не догадалась? Тем более весь дворец говорил о недоверии Константа к инвестиционному проекту, за которым стоял Эмиран, но и ее не угадывалось. – Вы позавтракаете со мной? Констант шумно набрал воздух в грудь, выдохнул, пожал плечами, а затем покачал головой. – С монной Авеникой? – предположила Теодора. Констант покачал головой куда решительнее. – Может быть, пообедаем вместе? – предложила она. – Не буду обещать. – Констант поцеловал ее еще раз, находя все больше удовольствия в этом. Затем он выглянул в гостиную и позвал гвардейцев – Бруно и еще пять, сопровождавших его весь вечер и собиравшихся следовать за ним до утра. Они исчезли. Теодора велела увеличить освещение до пятидесяти процентов и вышла на террасу. К ней подошла Альба Брингар. – Чудесные кадры получились, ваше величество, – негромко произнесла она. Теодора развернула наручный экран: качество не ахти, но несколькими часами позже можно будет полюбоваться на большом экране на центральных каналах. – Кажется, я обедаю с Авеникой, – пробормотала Теодора, не глядя на Альбу. – Интересно, насколько его высочество будет раздражен последними новостями. – Вы можете пригласить и его, – предложила Альба, ухмыльнувшаяся, представив, как Эмиран, скрипя зубами, принимает предложение Теодоры, чтобы в течение часа тщетно выведать, кто именно имеет доступ к ушам и мозгам Константа в достаточной мере, чтобы тот шел наперекор ему, а потом клянет весь свет, потому что мог бы провести этот час с куда большей пользой. – Чтобы он решил, что я нуждаюсь либо в деньгах, либо в советах? – поморщилась Теодора. После долгой паузы она призналась: – Он очень изменился. Она имела в виду совсем не Эмирана, но именно за изменения происходили в Константе, Теодора не могла объяснить, даже если бы от этого зависела ее жизнь. И еще: она очень хорошо представляла, где именно сейчас находится Констант: он передвигался какими-то малознакомыми коридорами, куда ниже и уже обычных, даже служебных, и словно возрождавшимися к жизни, после того как он вспомнил о них. Констант подходил к площадке перед лифтовой шахтой, и Теодора пыталась соотнести ее с хорошо известными – получалось не слишком успешно, потому что это, казалось, было и для Константа в новинку. Теодора пожелала Альбе спокойной ночи и вернулась в спальню. Она просто подумала, что неплохо было бы посмотреть, что творится на ночных каналах, и главный экран послушно зажегся – как раз на канале, где ведущие в восторге описывали, в чем первая пара государства была одета, что именно заказала на ужин и какими влюбленными взглядами обменивалась поверх бокалов игристого хаврейского вина. Теодора спрятала лицо в ладонях, потому что такое точное исполнение желаний было либо странным совпадением, либо необъяснимым и от этого пугающим феноменом, к которому скорее всего был причастен Констант. Она захотела узнать, где находится он сам – и с экрана прямо на нее смотрел Констант. Она вскрикнула в испуге, рефлекторно отпрянула и упала на кровать, а на экране снова умилялись их ужину полуночные ведущие. Констант вышел из лифта на площадке, о которой полковник Брангон могла догадываться, но не знала наверняка. К ней только пришло сообщение с маршрутом, и она должна была прибыть с Уно и его помощником с минуты на минуту. – Хотел бы я наложить руки на древние схемы Башни, – пробормотал Бруно, оглядываясь. – Получается, принцип действия шахт отличается от того, к которому мы подготовлены. Кабины передвигаются не строго линейно, что ли? – Не все, – ответил Констант. – Полковник Брангон воспользовалась стандартной. К той, на которой прибыли мы, у нее нет допуска. Он отчего-то развернулся и недовольно уставился на экран рядом с одним из коридоров. Бруно не заметил ничего необычного на экране, но ощутил что-то непонятное – по его коже пробежали электрические разряды, словно недовольство Константа увиденным затронуло и его. Не только его, потому что остальные тоже передернули плечами и переглянулись. Через пару минут рядом с ними стояли полковник Брангон и Уно с Эль. Брангон представила их, проинформировала Константа, что, несмотря на то, что может головой поручиться за них, лично досмотрела их вещи и не нашла ничего подозрительного. – Кроме блокнотов и карандашей, – с едва уловимой иронией заметил Уно. – Я так и не понимаю, зачем они вам, магистр, – хмуро покосившись на него, огрызнулась Брангон. – Не для того ведь, чтобы проверить, сгорят ли и они, если на них будет написано нечто предосудительное. – Отнюдь нет, просто чтобы оставить в сети как можно меньше следов моего пребывания в подозрительной близости от его величества, – добродушно ответил Уно, глядя на Константа. – Я даже выбрал избавиться от наручного экрана, и мэтресса Эль тоже последовала моему решению. Констант перевел взгляд с него на Брангон. Он едва не удержался, чтобы сказать что-нибудь горделивое вроде: «Совершенно необязательно, рядом со мной вы можете не опасаться ничего особенного», – был даже горд собой крохотные доли секунд, прежде чем понять, что эти слова удивили бы всех, кроме магистра Уно – и возможно, мэтрессы Эль.