Враг коленопреклоненный-2

Все казалось спокойным в мире под Семью Небесами. За пределами седьмого круга воцарялось утро; солнечный свет заливал западную сторону Высокого города; круги медленно сдвигались то в одну, то в другую сторону. Храм, венчавший его, менял мелодии песнопений на утренние, и радостно об этом сообщали часы на Хрустальной башне. Дороги вокруг Высокого города были заполнены повозками, направлявшимися к городу или от него – как в любой другой день. Подъемники в самом городе сновали вверх или вниз, чтобы как можно быстрее – по крайней мере, быстрее дирижаблей – доставить товары. Спокойным казался и дворец на самом его – не сонным ни в коем случае, но лишенным значительной доли привычной дневной суеты. Пока оставались закрытыми многие двери, но люди, все еще скрывавшиеся за ними, движимы были самыми разными эмоциями. Констант Вальдор, к примеру, сидел со скрещенными ногами, опираясь спиной на изголовье кровати. Ольрик пока не осмеливался тревожить его одиночество завтраком, и Констант переживал чувство, похожее на благодарность – насколько ему вообще могло быть присуще это чувство. Два года назад он считал, что его жизнь будет похожа на унылый, едва движущийся поток. Год назад он уверовал, что его жизнь будет куда больше похожа на горную реку весной, да еще после дождя – не просто полноводную, а разлившуюся до такой степени, что ни одно селение в долине не способно было бы выстоять. Сейчас он вообще не знал, ни что из себя представляет, ни что его ждет. Попытки докричаться до Небес оставались неуслышанными, причем у Константа было достаточно времени, чтобы убедить себя в том, что уж он-то имеет всякое право на это. Ни в Храме, ни тем более в одиночестве у него не выходило вернуться к прежнему уверенному, самонадеянному даже владению магией; сейчас Констант с трудом представлял, как далеко простирается его могущество, хотя в куда большей степени – собственную технику, хотя и на ее счет были сомнения. Что именно стало причиной такого отката, Констант не понимал. Подозревал – еще как. Когда – давным-давно, в предыдущей жизни, в этой странной истории с непонятной магией – все закончилось, когда Констант дочитал и отложил отчет, лично доставленный ему Таиром Мондаларом, он не мог не похвалить инквизиторов, оказавшихся до такой степени безумными, что они смогли разглядеть за чередой загадочных происшествий, включавших смерти, но не только, как сильно истончились грани между разными мирами. Недаром Храм неустанно приносил восхваления Семи Небесам – не следовало бы ограничивать границы мира видимого одним-единственным, но какой смелостью нужно было обладать, чтобы не только разглядеть это, но и предположить, как охотиться на преступника – кого-то, преступившего грань между мирами и преступившего законы своего и чужого мира. Тут же Мондалар произнес пространную, крайне туманную речь, подведшую Константа, впрочем, к выводу, удобному как прокуратуре, так и Храму: наградить – да, но так, чтобы никто про это не узнал; встретиться с героями – охотно, но тщательно подготовить эту встречу, чтобы никаких сведений никуда не просочилось, дабы, избави Небеса, не пошли разговоры. Помиловать Артрира – ни в коем разе, хотя до определенной степени ослабить наказание можно. В последнем случае, впрочем, Небеса и помогли: Артрир был до такой степени ослаблен, что все, знавшие его более-менее хорошо, предполагали его скорую кончину, а люди, знавшие хорошо о нем, на его кончину рассчитывали. В этой связи настоять на некоторых привилегиях оказалось куда проще, а сопротивление удалось преломить предложенными мерами охраны, а особенно расстоянием, на которое Артрира удалили от Высокого города. Но сама история, точнее, некоторые ее предпосылки, остались в памяти Константа – и глупо было предполагать иное. Он, юноша, получивший доступ к неограниченным возможностям, о котором – доступе – долго не знал, а потом не мог поверить, наконец смог обучиться мастерству в достаточной степени, чтобы уверовать в собственное могущество. Все это, чтобы установить, что пределы собственного могущества были ограничены. При этом границы ему выставил сам Констант – не сознательным решением, а по неведению. Отчет наглядно, обстоятельно и детально показывал ему, что магу искусному и опытному может быть подвластна бесконечная сила, и направить ее можно на любые действия. Хороши они или плохи, решает отчасти сам маг, отчасти общество. Так что границы продолжали существовать, но и могущество можно было распространить куда угодно. И ведь подумать: не Небеса ли указывали ему, что укутывают Семью покровами не один мир, а много? Из некоего другого пришел преступник, уничтожавший людей в подвластном Константу мире, чтобы в том, другом, иметь в собственном распоряжении неиссякаемый источник могущества; в том же, некоем другом мире, иной Констант оставался подчиненным этому преступнику, потому что миры были подобны один другому, потому что каждый из них развивался по похожему сценарию, который, впрочем, на каждом узле обладал таким количеством возможностей, что невозможно было просчитать, что случится с любым из действующих лиц дальше, чем на пару-тройку ходов. В том мире, о котором Констант жаждал узнать, потому что узнал о нем не только из видений в Храме и вне его, но и из отчета, доставленного ему Мондаларом, Эмиран Вальдор (или каковым бы ни был вариант его имени) страстно желал смерти племянника, но был лишен возможности продвинуться в своих намерениях – Небеса предусмотрели и это. Как только умер – прекратил существовать – преступник, связавший два мира, была уничтожена связь между мирами, и как бы Констант ни старался, но не мог получить хоть какой информации о Константе. Словно Небеса оберегали его. Но силы переполняли его, но знания были доступны Константу. Но Храм с опаской смотрел на него и остерегался препятствовать новым идеям. Или, потому что Храм давно перестал следить за Семью Небесами, а только интересовался тем, что двигало людьми в материальном мире, не желал изменений в нем и тем более противника, способного смешать все силы и заново утвердить их по собственному усмотрению. Констант проверял собственные возможности и увлекался все сильнее тем, что существовало вне мира, в котором жил, проводил все больше времени в Храме, благодаря чему, впрочем, старшие жрецы могли доносить до его слуха идеи, на которые он легкомысленно соглашался (или нет, но кто не рискует, тот не достигает вообще ничего), и поэтому относились к этому как к неизбежному, неприятному, но не слишком опасному злу. Констант же увлекался все сильнее новым путешествием, которое позволяло ему идти чужим путем, забывая собственный. В его мире происходили странные события, которые невозможно было объяснить стабилизацией его магии – потому что прикрываться этим второй раз кряду? – и ему бы следовало заботиться, обратить внимание и принять меры, ведь только он и мог, а Константа куда больше интересовало, как устроен иной мир и почему Констант в нем так слаб, хотя мог бы стать самой сильной личностью, потому что как бы не единственный обладал магией. О сколь сильно было разочарование, почти отчаяние Константа, когда доступ в тот мир прекратился. Казалось бы: единственной целью было помочь, добиться уважения к другому себе. Казалось, кто, как не Констант, понимал неуверенность, нерешительность, нежелание действовать, которым отличался тот, иной, и кто, как не Констант, мог помочь ему перебороть это, выпрямиться в полный рост, заговорить в полный голос, обрести все и всяческое могущество, которым Семь Небес наделили его и другого себя – и его вмешательство оказалось до такой степени нежелательным, что многочасовые мольбы в Храме оставались неуслышанными. Более того, когда от скуки ли, от отчаяния или просто от заново осознанного долга Констант обратил внимание на этот мир, оказалось, что и он продвинулся вперед, не обращая внимания на него. Что-то изменилось не только в видимом, но и в невидимом мире. Констант узнавал линии силы, но попытки обратиться к ним и приказать требовали качественно иных навыков. Более того, там, где Констант привычно готовился «услышать» легкий гул, его оглушала безумная какофония звуков и цветов; там, где он собирался с силами, чтобы обуздать огромную силу, он оказывался повержен собственной подготовкой, потому что противодействие было незначительным или отсутствовало вообще. Что приводило его в отчаяние – ответа Констант не находил. Он обращался к дневникам, которые вели его предки (отцовские содержали большей частью размышления о государственном устройстве или многословные излияния, которые злослов мог охарактеризовать как нытьё, магия же интересовала Ариана в третью или даже седьмую очередь). Пять – семь – восемь поколений до него предшественники говорили о магии, но больше в практическом применении: как защищать с ее помощью границы, как освоить все увеличивавшиеся территории, так чтобы не проводить недели и месяцы, пытаясь перебраться с одного их края на другой, а совершать путешествия в допустимые сроки; как защитить Великий город, в конце концов, который рос ввысь и увеличивал число жителей с головокружительной скоростью. Как сделать проживание в нем удобным и приятным для всего населения – и не слишком дорогим. И ничего о беспомощности, с которой вновь столкнулся Констант. В видимом мире, к сожалению, он оказывался подчинен той же беспомощности. С особой остротой Констант переживал самые незначительные взгляды, движения бровей, губ, взмахи ресниц, подрагивания пальцев и толковал их против себя. За завтраком Эмиран закатывал глаза или сжимал плотнее губы, и Констант тут же начинал думать, с кем за его спиной интригует дядя и чего при этом хочет добиться. Авеника улыбалась ему слабее обычного (хотя, казалось бы, она и до этого предпочитала прилагать усилия где угодно, но только не в общении с ним), и он подозревал ее в государственной измене и даже прикидывал, как именно следует обустроить процесс против нее, чтобы это не замарало его репутацию слишком сильно. Каждый – любой из членов Совета, министр или человек, возглавлявший службу и отчитывавшийся непосредственно ему – был способен не столько возбудить, сколько напитать недоверием, превосходившим все знакомые пределы. К счастью для окружавших, Констант заставлял себя оценивать это как чуждые эмоции. Только поэтому высшие круги Высокого города оставались худо-бедно нетронутыми. В дверь, выходившую на террасу, легко постучали. Констант подумал было сделать вид, что спит, но только пожал плечами. Ему всегда было трудно обмануть Теодору, даже когда она делала вид, что верит его словам. Откуда-то, признавался он себе, она практически всегда могла определить, что именно творилось внутри Константа, отчего любая попытка обмануть ее оставляла в его рту неприятный привкус желчи. Констант прикрыл глаза и пожелал, чтобы дверь открылась. Не то чтобы он был уверен, что его собственная магия разблокирует дверь, но, скорее всего, сеть, опутывавшая дворец, послушается. Или нет, с горькой усмешкой подумал он. Теодора бесшумно вошла в спальню и осторожно закрыла за собой дверь. Светильники у двери тускло засветились: Теодора бросила на них, а затем на Константа быстрый взгляд, но Констант предпочел сделать вид, что ничего особенного не заметил. Теодора была одета в утреннее платье с глубоким вырезом и прикрыла плечи мягкой шалью, цвет которой в неярком свете сложно было разобрать – что-то темно-зеленое, наверное, поверх серебристо-серого платья, туго обтягивавшего, поддерживавшего грудь и ласково облегавшего талию. Волосы ее были убраны в нетугую косу, так что лицо обрамляли выбившиеся пряди. Теодора подошла к кровати и, после недолгого колебания, села на нее. – Как вы чувствуете себя, ваше величество? – спросила она. – Что стало причиной вашего вопроса, драгоценная Теодора? – тут же отреагировал Констант. Теодора смотрела на его плотно сжатые губы, на сведенные к переносице брови и пыталась улыбнуться. Она очевидно выбирала между кокетливым, легкомысленным ответом, который скорее был бы уместен, если учитывать расстояние, которое соблюдал между ею и собой Констант и которое не могли и не желали игнорировать окружающие, и нешуточной озабоченностью, которую, несмотря ни на что, испытывала Теодора. Ее нерешительность была ощущаема Константом как собственная. Она раздражала его, беспокоила, потому что – Теодора была права, беспокоясь за него; а кроме того, Констант сам не знал, чего бы хотел от человека, имевшего право находиться в его спальне, но, наверное, не был до такой степени зол на весь мир, чтобы отказать Теодоре в этом праве или указать, как ей следовало бы вести себя. В ответ Теодора просто пожала плечами и дотянулась до его руки. Это требовало от нее нешуточной смелости – за краткое мгновение, в течение которого ее рука касалась его, Констант мог оценить и робость, и решительность Теодоры, и ее беспокойство, и то, что до этого она провела не один час без сна – не одну ночь без сна, потому что знала помимо очевидного, ощущала как собственную его потерянность, беспокойство, это отвратительное состояние: Констант разрывался между долгом и собственными желаниями, что не было чем-то новым для него, но теперь это усугублялось отчаянием, уверенностью в том, что он ни на что не способен и причиной для этого является он и только он. Констант словно смотрел в зеркало, и это было невыносимо. Он отпрянул от Теодоры и спрыгнул с кровати. Теодора развернулась к нему. – Мы можем находиться вдали друг от друга, любезный супруг мой, но следует ли нам забывать о том, что мы приносили клятву в Храме? Что я следовала за вами в алтарный зал? Что наши делегации договорились о светском обручении, и именно его мы не можем поддержать, хотя Храм может считать нас полными супругами. Я помню об этом. Почему вы отрицаете это, ваше величество? – Это помним только вы и я, любезная Теодора, – процедил Констант, переполняемый беспокойством. Он пригреб руками волосы, затем, чтобы скрыть нервность, подошел к двери и открыл ее. Ольрик низко склонился. – Доброе утро, ваше величество… ваше величество, – добавил он, глядя на Теодору взглядом, в котором легко угадывалось беспокойство – в самом ее присутствии в спальне не должно быть ничего особенного, но воздух был настолько насыщен непонятными эмоциями, что по волосам Ольрика начали пробегать электрические искры. Так, по крайней мере, он ощущал это. – Доброе утро, – ровно ответила Теодора. – Надеюсь, вас не затруднит принести кофейную чашку для меня. Мой утренний аппетит очень непостоянен, и сегодня я ограничусь кофе и компанией его величества. С вашего позволения, любезный супруг. – Окажите мне честь, драгоценная Теодора, – пробормотал Констант, подошел к ней и поцеловал в щеку. Она улыбнулась Константу и опустила руку на запястье руки, которую он положил ей на руку. Он сделал это не по своей воле. Совсем не потому, что не хотел унизить ее перед камердинером, хотя должен был бы. Констант сделал это, потому что Теодора подсказала ему. И потому что он не мог ей противиться. – С огромным удовольствием, ваше величество, – низко поклонился Ольрик. – Я немедленно принесу. – Не спешите, – усмехнувшись, произнес Констант, гладя Теодору по волосам. Он успокаивался. Он обретал способность улыбаться. Кажется, если бы он решил активизировать какое-нибудь заклинание, оно бы имело ровно ту силу, которую он предписал бы ему. Дверь за Ольриком закрылась. – Ты не следовала за мной в алтарный зал, – отстраняясь от нее, произнес Констант. – Я ввел тебя в него. – Я следовала за вами, ваше величество, – ласково поправила его Теодора. – Наши воспоминания отличаются, потому что мы смотрели на все с разных сторон. Впрочем, я мало что помню, – тут же поправилась она с кривой усмешкой и повела плечами. – И когда я подумаю, что вы в полной мере пережили несколько раз то, что лишь однажды коснулось меня… – Мне не повезло лишь однажды, – покачал головой Констант и опустился на пол перед нею. – Я был коронован до того, как вступил в полный возраст. Теодора погладила его волосы, нагнулась и поцеловала их. – Хотя… дважды. Я родился первым. – Наследует только перворожденный? – Или перворожденная. Но у старших Вальдоров по самым разным причинам очень редко рождаются девочки. У Теодоры были мягкие, теплые ладони. Они легли ему на щеки, кончики пальцев дрогнули, снова коснулись ее кожи. – Счастье, что у старших Вальдоров вообще рождаются дети, – с тихим смешком произнесла она. – Если брать во внимание, с какой неохотой вы одаряете вниманием своих супругов или вообще заводите их. Ты – удивительное исключение, но в одном дворце с тобой живет другой пример, подтверждающий правило. Констант отстранился от нее, но, подумав, положил голову Теодоре на колени. – Учитывая наше долголетие, мы рассчитываем, что когда-нибудь потом изменимся. Это я читал, по крайней мере. Ольрик снова вошел в спальню, неся чашку и кофейник для Теодоры. – Ваше величество, не следует ли мне все же принести завтрак для вас? – спросил он. – Я поделюсь своим, – тут же ответил Констант. – Благодарю вас, Ольрик. – Для меня великая честь служить вам и вашей супруге, ваше величество, – низко поклонившись, ответил тот. – Скорее, моей супруге, чем мне, – невесело усмехнулся Констант, поднимаясь и протягивая Теодоре руку. – Вы снова недооцениваете себя, ваше величество, – мягко пожурила его Теодора, беря ее и вставая. Констант долго смотрел на нее. Ольрик давно вышел и бесшумно закрыл за собой дверь, а Констант все смотрел на нее, затем улыбнулся и пожал плечами. Беседа, сопровождавшая завтрак, была удивительно мирной – на удивление Константа и в куда меньшей степени Теодоры. Ей-то приходилось прилагать усилия. Констант уже собирался провести вечер в другом театре, хотя получил записку от Теодоры и даже хотел ответить на нее. Нет, его намерению не помешала встреча с послами из Таниго и Ингора и даже не разговор с Авеникой, куда больше напоминавший перебранку, чем хотелось бы ему. Да, Констант действительно встречается с профессорами из Академии и вовсе не для того, чтобы узнать что-то новое о достижениях науки – для этого есть советники не только в его непосредственном окружении, но и в каждом министерстве; причиной для этой встречи стало желание оценить собственные успехи или неудачи. «Скорее неудачи, – поморщившись, признался он, – я слишком много времени провожу с чиновниками, чтобы заботиться об этих умениях». И нет, никого из них он не может порекомендовать Теодоре, потому что они – самовлюбленные, насквозь пропитанные зазнайством и пропахшие словесной плесенью чурбаны. – Мои репетиторы, которых мне подобрали советники отца, принесли куда больше пользы, – признался Констант. – С ними я научился оперировать нитями за считанные недели. С этими чурбанами я могу на бумаге рассчитывать любой вектор сил, будь то дирижабль или подземный поезд, но применить это на практике – ни в коем разе. – А где сейчас твои репетиторы? – спросила Теодора. Он пожал плечами. – Возможно, на четвертом круге. Возможно, где-то на востоке от Высокого города. Купили домик и живут, созерцая город и наслаждаясь солнцем и теплом. Отчего такой интерес? – Если ты считаешь, что они помогли тебе, то не смогут ли они помочь мне? – в задумчивости произнесла Теодора, глядя на него поверх чашки. Констант не слушал, что она говорит, а просто любовался ею. У Теодоры были удивительно теплые глаза, вокруг которых были едва различимы все те же добрые морщинки – она прятала за чашкой улыбку. О, она хотела преподнести это как шутку. О, как она заблуждалась, думая, что Констант расценит это предложение именно так. – У вас на севере совершенно иная магия. – Очень сильно инструментализированная, – охотно подтвердила Теодора. – Как и для монны Авеники, для меня успех в обращении с нею заключается в умении подобрать правильный трансформатор. Или модулятор. Вальдоран развил иной подход, и мне очень любопытно, могу ли я адаптировать его под себя. – И этот твой интерес никак не связан с тем, что в ночь нашего обручения я ввел тебя в алтарный зал. Теодора все же пыталась скрыть истинную причину своего интереса – после слов Константа улыбка на ее лице померкла, пальцы чуть дрогнули на чашке, ресницы скрыли глаза. – Ты видишь линии? Теодора отставила чашку. – Я не могу не видеть их, – произнесла она наконец. – Тогда тебе нужны совсем не мои репетиторы. У тебя уже должны быть навыки. Лучше, наверное… Он опустил голову. Теодора посмотрела в чашку. – Жрецы, – завершила она. – Они невероятно искусны. Но я не уверена, что их обращение с учениками не из Храма можно назвать щедростью. Констант долго молчал. Затем пододвинул к ней кофейник и приглашающим жестом указал на него. – Уровень напитка в нем не изменится, – предупредила Теодора. – Но температура изменится до приятной, – пожал плечами Констант. Теодора одним пальцем дотронулась до кофейника. Констант посмотрел на нее и налил кофе – приятно горячий и очень ароматный. – Тебе не нужны мои репетиторы, Теодора. Люди из Академии подошли бы скорее. И… я понимаю, отчего ты обратилась в Храм, но теперь хочешь держаться от него дальше. – Академия едва даст мне нечто, чего я не могу прочитать в их альманахах. Семирогая куда больше интересуется тем, как успешно я могу способствовать политике Храма во дворце. Твои репетиторы знают тебя и твою магию. Я… – она вздохнула. – Рефлексом было бы сказать «я боюсь». Только я давно уже не боюсь, это стало частью меня и я не смогу избавиться от этого. Разве что снова подойти к границе алтарного зала и позволить тебе разорвать наше обручение. Констант покачал головой. – Это наверняка убьет тебя и нанесет вред мне. Возможно, непоправимый. Кроме того, проделать это без поддержки Храма невозможно, что, как ты сама понимаешь, в принципе невозможно – даже если в его интересах проделать это, то сначала они освежуют меня и тебя, а затем все равно откажутся, скрываясь за тысячей отговорок. Если ты стала членом моего рода – кровным членом, – уточнил он, – то это будут решать только Небеса. – Вот как, – пробормотала Теодора. Констант отпил кофе, кивнул. – Исключить из рода, даже из младшей ветви – дело почти невыполнимое. Обряды существуют, но и они действуют ограниченно. Собственно, даже Финниан Артрир не лишен родового покровительства. – Не потому ли, что сменился глава рода? Констант долго смотрел на нее, затем нахмурился. – Причем дважды. Сначала меня короновали, затем я обручился с тобой. Иначе, чем собирался. Их разговор нарушил Ольрик. Его лицо выражало безграничное страдание: в руках его был поднос с добрым десятком записок. – Для вашего величества также были переданы срочные известия, – полным мучения взглядом глядя на Теодору, произнес он. Констант встал. Теодора смотрела на него, улыбаясь. – На все воля Небес, – сказала она. – Я действительно не могу сегодня сопровождать ваше величество, – не глядя на нее, выдавил он. Теодора тихо засмеялась: – Это представление на самом деле интересно только мне и только потому, что в нем участвуют выпускники программы. – Как-нибудь в другой раз? – обнадежившись, предложил Констант. – Как-нибудь в другой раз, – ответила ему Теодора, беря с подноса адресованные ей записки. Одетый, выбритый, причесанный Констант заглянул в малую столовую и с облегчением выдохнул, увидев, что Теодоры уже не было. Уже когда Ольрик брил его, Констант злился на себя за неожиданную, почти неприличную откровенность; завязывая галстук – раскаивался в ней. Своими руками или, точнее, языком даровать ей столь мощное оружие – глупее этого не могло быть ничего. Констант понимал, что может полностью доверять Теодоре: если они оба правы, если он по своему легкомыслию подверг ее совсем иному обряду, нежели обычное обручение, соединившее бы их для определенных целей и не более, который ввел Теодору в его род и тем самым подчинил себе, то и бояться ему нечего. Но как же тяжело было осознавать, что Константу едва ли удастся удержать что угодно в секрете от нее, что она читает его как раскрытую книгу; укрепляться в подозрении, что неудачи в обращении с магией, сопровождавшие Константа в последнее время, зависят не в последнюю очередь и от того, обретет ли он поддержку Теодоры. Все утро Констант ждал, что Теодора, обнадежившись, пошлет ему записку с предложением поужинать вместе или провести завтрашний вечер на каком-нибудь театральном представлении. К счастью – и к его глубокому разочарованию, Теодора не обременяла его. А еще Констант с трудом мог различить, где она находилась и чем занималась. Кажется, ее день не был самым радостным, встречи – полными надежды, а планы – способными привести к успеху: так, по крайней мере, он ощущал его, когда, улучив момент, дотягивался до нее. Это оказывалось так просто: всего лишь вспомнить о ней, почувствовать ее, согреться ее улыбкой, вдохнуть аромат ее волос. Казалось даже, что, прислушавшись, Констант различит ее голос или этот тихий, подбадривающий смешок – но нет, он помнил о ней, помнил её, но нужно было нечто большее, чем простое желание. Или, ближе к вечеру мелькнуло в голове Константа, её простое желание. Чтобы как-то подбодрить себя, Констант прислушивался к тому, чем занимались другие. Эмиран: он и полковник Брангон проводили подозрительно много времени в подозрительно неприспособленном для этого месте. В удаленных коридорах они что-то горячо обсуждали и оставались крайне недовольными друг другом. Кто-то, из-за кого сердце Эмирана билось быстрее, а на щеках проступал румянец (какое счастье, что кожа дяди была смуглой – Констант многократно выдал бы себя): он ощущался совсем слабо и только потому, что его связь с Эмираном трудно было проигнорировать. Но и он полыхал, оказываясь рядом с дядей, а удаляясь от него, полыхал просто потому, что его мысли обращались к объекту обожания. Мира Хильденот: ее настроение в течение дня оставалось ровным, ничто не производило на нее впечатление – ни курьеры из министерств, пытавшиеся добиться своего лестью и угрозами, ни посланники из Генштаба, которым было велено вернуться с успехом, ни кто угодно еще. Даже неровное настроение Константа не впечатляло ее: она видала и не такое. Капитан Лоренц Бруно: его настроение очень сложно было охарактеризовать как жизнерадостное. Констант до такой степени был озадачен, что даже уединился в кабинете, сославшись на некую настоятельную потребность нечто обдумать (ожидаемо, на Миру это не произвело никакого впечатления, кроме, разве что, снисходительного «эта молодежь…»). Бруно по-прежнему был полностью подчинен Константу – никакого сомнения. И это подчинение тяготило его. впрочем, встречи ждали Константа, собственные проблемы представлялись огромными и неразрешимыми. Что бы ни случилось с Бруно, это наверняка можно было решить наградой и прибавкой к жалованью. Поздним вечером полковник Брангон сидела за столом, глядя на лист бумаги перед нею, пытаясь определиться: следовало ли ей выбраниться или сначала налить себе и посетителю водки, а потом выбраниться. – Я не могу это подписать, – наконец выдавила она. Посетитель стоял перед нею и молчал. – Это решение невозможно принять в одиночку. Оно должно пройти согласование… Посетитель молчал и смотрел перед собой. Или в потолок, но это было всего лишь предположение полковника Брангон. Так что она встала, подошла к шкафу, взяла два стакана и бутылку, подошла к столу, медленно опустила стаканы (подозрение, что если она даст волю эмоциям, стаканы разобьются вдребезги, было не таким уж необоснованным), и налила в них водки. Один она пододвинула капитану Бруно. Он с упреком смотрел на нее. – Я тебя, ублюдка, из простой полиции вытащила. Провела через обучение. Подготовила к охране высших лиц Вальдорана. Как будто я не знаю, как ты пьешь. Как будто я не знаю, что вы пьете после стражи. Поднимай. Бруно усмехнулся и взял стакан. Брангон чокнулась с ним и опорожнила свой. Бруно заглянул в свой и осушил его. – Я не могу это подписать, – повторила она. – Копия этого прошения автоматически отправляется в канцелярию, что, собственно, уже произошло. В ней лежит четыре недели. Если не будут предъявлены некие условия, делающие мой перевод в любую из провинций за пределом Вальдери невозможным или доказывающие, что мое душевное самочувствие может быть поддерживаемо в оптимальном состоянии исключительно в гвардии, то оно автоматически вступает в силу. Если условия будут предъявлены, у меня остается две недели на предъявление встречных аргументов. По их предъявлении повторная аргументация другой стороны считается мало весомой. Либо я могу добиться моего перевода через суд. – Через суд, – раздраженно повторила Брангон. – Решай сама, насколько ты хочешь узнать, что он решит. С учетом последних решений Совета провинций и прочей законодательной шелупони. – Садись, – приказала Брангон. Бруно подчинился. Она налила себе еще водки, пододвинула бутылку ему. Бруно налил себе немного. Брангон подняла стакан и отсалютовала ему. Бруно ответил ей схожим жестом. – Суд озаботится исключительно твоим душевным равновесием да еще и присудит тебе все расходы. А мой бюджет не безразмерный. – Не твой. Дворцовый, – флегматично уточнил Бруно. – Ты мне еще расскажи, что сам способен разделять твое личное и гвардейское. Бруно невесело засмеялся и покачал головой. – И все же, – Хельма подвигала стакан по столу, обдумывая, сможет ли смотреть Бруно в глаза. Решила пока не рисковать. – Ты вполне мог бы, скажем… Глава департамента на пятом круге. Всяко не в какой-нибудь дыре за полтысячи верст от Вальдери. Да в самой нашей провинции столько мест, где тебя примут с распростертыми объятьями. Не хочешь ты в тени Высокого города, выбери район на юге. – В дырах за пределами Вальдери проживает от восьми до пятнадцати миллионов, если верить последним статистическим данным. И ты сама понимаешь, что промышленность там развита на очень высоком уровне, военная, горнодобывающая или какая угодно другая. Дыры выглядят иначе. Полистай альбомы о Миллийских кланах, вот где дыра. А в Вальдоране самая затхлая провинция где-нибудь на западе все же полна жизни и всех этих… достижений. – Бруно вздохнул. – Я понимаю, для человека, рожденного в Высоком городе, все, что не в нем, это дыра, но жизнь за его пределами не заканчивается. Скорее даже начинается. И если подумать: новые начинания, новый этап. – Полтысячи верст от дворца, да? – пробормотала Хельма. Бруно долго смотрел на нее. Дождавшись, когда она поднимет на него взгляд, глядя прямо ей в глаза, он подтвердил: – Полтысячи верст от дворца, да. – Эти проклятые уровни заставляют думать, что ты либо полубог, либо полное ничтожество. – Я предпочту думать, что ты не имеешь в виду никого конкретного, и в таком случае охотно соглашусь. Хельма потянулась было за бутылкой, но махнула рукой. – Мы можем говорить конкретно, я так понимаю, – пожевав губы, произнесла она. – В настоящее время – даже не так, со времени коронации… – Она пристально следила за ним, чтобы не упустить ни малейшего знака, жеста, движения. Он все же был отлично выдрессирован и продолжал делать вид, что внимательно слушает ее. – Сам понимаешь, император был крайне юн и слаб, его отец тоже не был в состоянии, чтобы уделять дворцовой гвардии внимание, которым она до этого могла гордиться. Так что сначала младший брат императора, а затем, когда венец опустился на другую голову, дядя императора следил за насущными и стратегическими потребностями. Не самый простой человек в обращении, если спросишь меня, но лучше он, чем кто-то, считающий, что дворец на самом верху этого колосса неуязвим. Но если обратиться к закону, то именно император принимает все решения. По крайней мере, его подпись должна стоять на них. Не факсимильная, Лоренц. Твое прошение будет лежать на том же столе, и может случиться, что оно будет просто подписано, а может – что его прочтут очень внимательно, и я почти уверена во втором, думаю, ты тоже. Было бы крайне неразумно рассчитывать, что император не захочет узнать твоих истинных причин от тебя лично. Ты приносил ему клятву. Как все мы. И эта клятва – она иная, чем наша личная клятва Ариану. Бруно смотрел на нее уже без усмешки. Но всем видом он давал понять: никакие уговоры не убедят его отказаться хотя бы от попытки добиться своего. – О да, – подтвердил он. – Она совершенно иная. Куда более действенная. – Угу, – процедила Хельма. – Еще и личный фактор вмешивается. Кто-то более чувствителен к таким вещам, кто-то принимает их менее серьезно. Всякие другие причины тоже. Она избегала смотреть на него. Бруно отчаянно усмехнулся и потер лоб рукой. – Возможно, именно личная встреча – это мой лучший шанс получить желаемую визу на прошении. – Если ты получишь искомое. – Брангон смогла найти силы, чтобы смотреть на него. – Может случиться, что ты внезапно лишишься любой возможности занять мало-мальски приличное место. О переменчивых настроениях Вальдоров можно долго говорить. – Плевать, – сухо ответил Бруно. – Может вообще случиться, что я внезапно умру от разрыва сердца пару дней спустя. Не только настроения Вальдоров переменчивы, но и их магия – такая штука, что может действовать, как мы совсем не представляем. Но даже на этот риск я готов пойти. Брангон вздохнула и подтянула лист к себе. – Давай так. Комиссия туда, кураторы сюда. На две недели ты уходишь в отпуск. Жалованье сохраняется. Тогда что-то еще изменится, мы поговорим еще. Бруно встал. – С этого момента? – С этого момента. Он кивнул и щелкнул каблуками. Дверь за Бруно закрылась. Хельма налила себе еще водки и перевернула лист исписанным вниз. Мальчишка на самой вершине власти – это худшее, что может случиться с государством, в который раз подумала она. При этом глупо было бы считать, что гвардия понесет невосполнимую потерю – никогда из-за одного человека, даже сама Брангон не была незаменимой. При этом куда опаснее была иная мысль: многие месяцы Бруно умудрялся лавировать между долгом и повышенным интересом к нему со стороны Константа. Мальчишка старался делать вид, что ничего такого не происходит, Бруно проделывал то же, но куда успешнее; в принципе, увлечения гвардейцами и гвардейцев высшими лицами государства были делом частым, об альянсах фрейлин Авеники, Небеса, да ее самой с гвардейцами шептали многие. Некоторые из таких союзов имели последствиями многолетние отношения: Брангон навскидку могла назвать штук пять таких пар, начавшихся еще при Ариане и до сих пор вполне жизнеспособных. Случались и неудачи: от них никто не был застрахован. Но чтобы кто-то из-за такой неудачи решался на совершенно отчаянный шаг, могущий привести к полнейшей неудаче? Гвардия, по большому счету, была если не вершиной карьеры, то заветной целью для многих и многих служащих. Попасть в нее мог только человек с безупречным прошлым и выдержавший сложнейшие испытания, удержаться требовало огромных усилий. И так просто отказаться от всего? Что именно упустила Брангон? Как именно она могла узнать, что стало причиной такого решения? Что она могла предпринять, чтобы это не дошло до сведения Эмирана и Совета? Потому что в этом случае последствия могли быть самыми непредвиденными, вплоть до действий, призванных ограничить власть Константа – очень нежелательный ход, подтвердивший бы все шепотки, которых и так хватало во дворце и за его пределами, а еще ослабивший бы власть Вальдорана, буде эти сплетни выплеснутся за границы страны. Брангон шумно выдохнула и осушила стакан. Затем она написала распоряжение о предоставлении капитану Бруно отпуск с сохранением жалованья, спрятала его прошение подальше в папку, сделала пару пометок в календаре и решила провести немного времени дома без мыслей о службе. Лоренц Бруно, неудовлетворенный разговором с Брангон, ее аргументами, справедливость которых признавал, тем, что не мог быть с нею – с кем угодно – откровенным, потому что откровенно боялся, что его признают если не сумасшедшим, так несколько утратившим связь с реальностью, тоже пытался утвердиться в таком настроении, чтобы не думать о службе. Тем более через некоторое время она должна была стать делом прошлым, забытым. При этом снять форму, убрать ее с глаз долой было особенно тяжело: сколько времени он жил мечтой о гвардии, сколько времени в начале службы он бесконечно гордился тем, что достиг цели; служба была ожидаемо непростой, особенно потому, что даже ему, офицеру парой рангов ниже Брангон, тоже приходилось думать о политике и играть по соответствующим правилам. Оставить все это в прошлом – сама мысль об этом причиняла боль. Но сравнить это с другим – с тем, что использовали не его, капитана Бруна, на что он был готов, о чем он принес клятву, а его, Лоренца Бруно, совершенно не считаясь с ним, не замечая его: наверное, с этим справиться не удавалось. Более того, поначалу, когда казалось, что поддержать мальчишку, на чьи плечи свалилась эта ноша, было самым малым, благо это и в их, гвардии, пользу сыграло бы. И даже потом удавалось справляться с выходками Константа, убеждая себя, что все это нужно стране, что этого требует тот, кому они принесли клятву. Констант выделял его, когда требовалось что-то невероятное, даже сверхъестественное, и Бруно подчинялся: не мог иначе; потом, правда, ему доставались мгновения, в которые он видел растерянного, мучившегося муками совести человека, жаждущего прощения и готового на многое. Это помогало тоже. Но и это осталось в прошлом. Констант все так же использовал его для экспериментов, нужных ему исключительно для собственных целей; более того, Бруно не мог избавиться от ощущения, что за ним не просто следят – изучают его мысли, внутренности, как даже инквизиторы себе не позволяли. Он боялся и другого: кто, как не он, знал силу клятвы, которую принесли. Кто, как не он, знал, что Констант может отдать приказ, и они будут вынуждены подчиниться ему. И Бруно сомневался все больше и больше, что приказ, который может отдать Констант, будет иметь основой закон или государственную необходимость, а не прихоть возгордившегося, упивающегося вседозволенностью юнца. Впрочем, любая служба лишь на малую долю состоит из героических действий. О них, как правило, пишут романы или публикуют статьи на передовицах. О них увлеченно рассказывают в хлебной лавке или во время примерки в ателье. В основном служба – это рутина. Дать ход записке или придержать? К кому обратиться за поддержкой или, напротив, чтобы эту самую поддержку гарантированно не получить? Бруно был почти уверен, что пока будет в отпуске, Брангон ничего не будет делать, иными словами, его прошение просто пролежит где-то; едва ли кто-то обратит на него особой внимание: подумаешь, капитан дворцовой гвардии решил попытать счастья в глубокой провинции – там-то он в два счета получит полковника с соответственно возросшим жалованьем, что, с учетом расходов на проживание на горизонте будет означать многократное увеличение доходов. Не самый неожиданный ход, эка невидаль, хотя и случается как бы не впервые за многие годы. Уж на это-то он мог рассчитывать, хотя бы потому, что ощущал, что и сама Брангон не была в восторге из-за такого вмешательства в дела гвардейские со стороны Константа. Возможно даже, что и Эмиран Вальдор ничего особенного не заметил бы: хотя бы потому, что его голова была занята планами, куда более важными для него. Итак, Эмиран Вальдор. Столкнувшийся с проблемой, решения которой страстно желал уже который год, но все так же удаленный от удовлетворившего бы его исхода. Сражающийся то с Тамалой Балори за право приветствовать Вальтгиса Тиами во дворце, на любом из более-менее официальных приемов и все еще не достигший ощутимых результатов. Более того, Констант говорил ему открытым текстом, что следовало бы задуматься о наследнике, да еще в присутствии все той же Балори – эта старая стерва с довольной усмешкой кланялась, и Эмиран знал, что на следующих приемах его будут знакомить с кандидатками на роль если не супруги, так матери ребенка. Законники дворца торжественно подтверждали, что супружеский союз между двумя людьми одного пола возможен и препятствий ему нет никаких, и тут же сопровождали это заявление многочисленными оговорками: обычай требовал, чтобы император одобрил такой союз; обычай же требовал, чтобы супруг мог показать владение состоянием, хотя бы условно подобным состоянию другого супруга, дабы не возникло имущественных распрей; все тот же обычай требовал, чтобы и функция в роде была схожа – иными словами, если уж кандидат в супруги происходил из младшей ветви какого-нибудь условно значительного рода, так чтобы он был главой своей ветви. Ничто из этого не подходило Вальтгису Тиами. Сложно быть главой рода, состоящего из его одного; Тиэмы, из каковой семьи происходил Сильван, ближайший друг Эмирана, поддерживали Тиами по мере возможностей, но не усердствовали: Дриенна Тиэм покровительствовала Вальтгису, но не слишком усердно – у нее хватало других опекаемых, которые могли, к примеру, обратить на себя внимание Авеники или Теодоры Вальдор, либо показывали замечательные способности в науках и поэтому были интересны каким-нибудь фондам; которые, в конце концов, были куда моложе и общительнее, чем ужасно застенчивый Вальтгис Тиами. Что Сильван, что Дриенна Тиэм приглашали его на званые вечера, но этого было крайне мало, а никто другой – Адельхарды там, Сиггерды – так и вообще давали знать, что даже из уважения к Эмирану отправлять приглашение столь малозначительному человеку не желают, а Тиэмы просителями выступать отказываются. А коль скоро количество открытых дверей на седьмом круге для Вальтгиса ограничивалось двумя-тремя, то и Тамала Балори не считала необходимым вносить его имя во все подряд списки. Заслуги перед государством и Вальдорами – вещь, бесспорно, замечательная, но в этой связи мэтра Тиами приглашали на мероприятие для награждаемых, на котором ему была предоставлена восхитительная возможность быть приветствуемым лично его величеством, а посему благодарность Вальдоров можно считать исчерпанной. Эмиран не мог утверждать при этом, что не видел злорадного огонька в глазах Балори. Либо эта ведьма знала не меньше пяти способов ввести Вальтгиса в близкое к Вальдорам общество, но не желала этого делать из-за личной неприязни к нему или нежелания отказываться от власти, таким образом практикуемой ею над Эмираном. Вальтгис Тиами на самом деле оказался очень ценным сотрудником, что Брангон признавала безоговорочно. Модели, которые он предложил для проверки безопасности – как текущей, так и перспективной, были очень хороши, благодаря некоторым уловкам из предложенных Брангон смогла переоборудовать опытный участок в одном из рукавов дворцового коридора таким образом, что не скрывала гордости, описывая успехи подчиненных ей магтехников Эмирану в превосходной степени. Полковник Чеарно, из подчинения которой Тиами был временно выведен, немедленно потребовала его возвращения на постоянное место службы, аргументируя в служебной записке, что по успешном исполнении задания на крайне важном, но очень ограниченном участке магистр Тиами обязан вернуться к привычным обязанностям, которые куда более важны долгосрочно, а если что-то будет сочтено важным, так она, полковник Чеарно, ее, полковника Брангон и уведомит. Более того, успехи Тиами в этой области старательно скрывались как Брангон, так и – даже в большей степени – Чеарно, что Эмиран отлично понимал, как и то, что никак не может использовать это в качестве аргумента в спорах с Балори. Кое-что из предпринимаемого Эмираном расценивалось им как унизительное, а друзьями его как забавное. Так, Эмиран приглашал на обед Авенику Вальдор. По простой причине: некоторые из фондов, которые она поддерживала, выделяли стипендии юным дарованиям в разных науках. Предпочтение отдавалось сиротам, выходцам из бедных семей или подросткам из удаленных провинций, но Авеника, отсмеявшись, соглашалась допустить, чтобы и внуки Балори входили в такие программы. Кажется, Авеника долго и громко смеялась и после того, как прощалась с Эмираном – так, по крайней мере, выходило из слов Лансельма Сиггерда. К счастью, последний щадил гордость Эмирана и предпочитал посмеиваться над неразборчивостью оного в средствах вдали от его ушей. Даже ужин с Теодорой входил в список приемлемых средств. Она была куда тактичнее Авеники и даже не улыбалась, когда разговор заходил о еще одном внуке или внучке Тамалы Балори, которая уж наверняка достойна гранта или участия в благотворительном мастер-классе какого-нибудь художника, в спектакле, ансамбль которого составлялся из школьников актерских школ от первого до четвертого уровней, или что-нибудь вроде того. К сожалению Эмирана, тактичность Теодоры компенсировалась ее упрямством: устав благотворительной программы предусматривал участие детей из определенных слоев общества, что должно неукоснительно соблюдаться, и приходилось появляться на еще одном спектакле, приветствовать Теодору на очередной утомительной выставке, улыбаться членам благотворительного совета еще одного фонда, все для того, чтобы Тамала Балори многословно рассказывала о достижениях внуков, а в конце как бы между прочим сообщала, что распорядилась об отправке приглашения на дворцовый прием и магистру Тиами – кстати, правда ли, что он запатентовал что-то необычное, и не задумывался ли он (или его высочество, если уж на то пошло), что имело смысл посоветовать какому-нибудь журналисту сделать статью о перспективах и так далее? Кампания Эмирана могла развиваться куда успешнее, если бы Тиами не был собою – застенчивым, неловким, робким, неуклюжим типом, хорошо воспитанным, но предпочитавшим держаться как можно дальше от людского внимания. Учителя светских манер помогали незначительно – скорее, Тиами мог обучить их паре приемов: он всё знал, но оказывался неспособен применять на практике, потому что терялся, если приходилось действовать на виду многих дюжин глаз. Поддержка друзей Эмирана и их приятелей тоже не могла распространяться на всё время и все мероприятия, а самому Эмирану не удавалось постоянно оказываться рядом с Тиами, чтобы поддерживать, а иногда и защищать от прямых нападок. Эмиран злился – а затем оказывался наедине с ним и мог только усмехаться, до такой степени несущественной казалась эта суета. Это оставалось одной из малочисленных постоянных в его жизни – восхищение, с которым Тиами приветствовал его, упоение, с каким отдавался, благоговение, с которым слушал, щедрость, с которой делился блаженным равновесием. Более того, именно Тиами заговорил с Эмираном о том, что первоочередным событием в его жизни должен стать наследник. «Я буду бесконечно счастлив, ваше высочество, если мне будет оказана эта величайшая честь и позволено поддерживать вашего наследника», – сказал Тиами с кроткой улыбкой, и Эмиран поверил ему, потому что ощущал абсолютную искренность, облагородившую эти ужасно выспренные слова. Тамала Балори отреагировала на осторожные расспросы Эмирана именно так, как он ожидал от нее. – Это единственное, что обеспечит беспрепятственный вход вашей законной супруги или супруга в свет. Если у вас будет наследник, если его мать будет обеспечена, как подобает матери высшего Вальдора, то все, что произойдет после, будет рассмотрено через эту линзу, – ответила она. На столе Балори, кстати, лежало новое издание геральдической книги Вальдорана. Двадцать восемь томов по числу провинций, каждый окрашен в свой оттенок синего, в каждом под тысячу страниц. Два тома даже были открыты и положены так, чтобы Эмиран мог прочесть имена на разворотах. – О браке речи идти не может, – в который раз повторил Эмиран. – Краткосрочный легальный союз тоже может рассматриваться. Скорее, должен рассматриваться, учитывая упрямство вашего высочества. – Храм не принял бы от меня клятву, потому что я уже принес ее, мэтресса Балори, – процедил Эмиран. – Храм, – скупо улыбнулась та. – Храм. В котором император проходил обряды. В котором он обручился с Теодорой. Кажется, последствия этого мы до сих пор не можем оценить в полной мере. Или вы все так же успешны в обращении с магией, как и при Ариане? Улыбка померкла на лице Балори. – Я всегда считала Храм сборищем амбициозных, но неудачливых политиков, – не разжимая губ, произнесла она. – Не считаю возможным оспаривать это, – усмехнулся Эмиран. – Вот только Храм, как и мы все, находится под Семью Небесами и не просто так считается средоточием их благословения. Я могу свидетельствовать это. Люди, выбравшие его, для того, чтобы разыгрывать собственное представление о политике, мало влияют на это. Балори подумала и открыла еще один том, который пододвинула Эмирану. Он знал, что найдет это же издание в библиотеке, а мэтр Рихх подберет ему пару дополнительных кандидатур, но просмотрел статьи и кивнул. Познакомиться с любой из подобранных ему кандидатур – дело несложное, мэтресса Балори позаботится. Решиться на союз – позаботятся законники, чтобы как заключение, так и расторжение прошло безболезненно. Ребенок – тут Эмиран мог рассчитывать на полную поддержку Тиами. Иными словами, оставалось только одно: действовать. И это было самым сложным. Эмиран спустился в библиотеку, чтобы расспросить мэтра Рихха о том, что, если оценивать исторически, следовало бы принимать в учет в первую, вторую, и так далее, очередь. Он почти не удивился, увидев в удаленном зале Константа. Куда больше удивило Эмирана, что рядом с ним стоит початая бутылка с вином. – Следует ли мне беспокоиться, ваше величество? – спросил Эмиран, стараясь звучать непринужденно. Он взял себе бокал и налил вина. Констант посмотрел на него тусклыми серо-голубыми глазами. – Я, кажется, утратил всю свою магию, дядя, – устало сказал он. Эмиран подумал, сделал глоток и вышел. Дойдя до зала со внешними окнами, он долго смотрел на просторы перед Высоким городом. Ничего не изменилось: закат был роскошен, селения в тени Высокого города хорошо освещены, поезда передвигаются, дирижабли, которых в небе было как бы не больше привычного, снуют туда-сюда. Вернувшись к Константу, он спросил: – Что заставляет тебя думать так? Констант криво усмехнулся и растер лицо руками.