Варшава в розах

Варшавская квартира Левандовского располагалась на пятом, последнем этаже. Среди невысокой, старой застройки спального района Польши это было очень выгодное расположение, с преимуществом над этажами более низких соседних домов. Никто не мелькал перед глазами в противоположных окнах. Уютно, укромно. То, что нужно, чтобы спокойно жить. Вдвоём. Солнце снова было ярким, день жарким. Роберт сосредоточенно и очень бережно нёс с кухни две чайные чашки, от которых высоко поднимался пар. Французское окно, которое пропускало много света в квартиру и за это когда-то очень понравилось Ройсу (он захотел, и всё было сделано по его вкусу и желанию; у Роберта не было возражений, ему самому нравилось), выходило из гостиной на балкон, где они с Марко часто вдвоём пили чай после обеда. Дверь на балкон была предусмотрительно открыта, ведь обе руки у Роберта были заняты. На маленьком открытом незастекленном балконе стояли два мягких стула вокруг аккуратного скромненького круглого столика, за которым поляка дожидался, как на свидание, Марко. На старых кованых перилах балкона висели пару кадок с цветами. Разумеется, Роберт не смог бы справиться с этим сам; каждый год ему привозили лучшие розы, которые цвели, только пока они с Марко были вместе и заботились о них, потому что цветы нуждались в уходе и абсолютном, безраздельном внимании. Красные-белые. Бывшие одноклубники не могли вместе выходить в город, прогуливаться, — просто появляться на людях, и отнюдь не по клубным причинам, нормальная жизнь была для им недоступна; роскошь непозволительная, запретный плод, — поэтому розы цветов польского флага, которые так запомнились Марко когда-то. Поляк поставил сервизные чашки, дымящиеся чаем, перед Ройсом, подперевшим задумчиво щёку. Марко легко кивнул, подняв на него глаза и ответив безмятежной благодарной улыбкой. И продолжил так же любоваться. Робертом, садящимся напротив. Часть этой магии разговоров без слов, одним взглядом, можно было видеть на Классикерах. Операторы трансляций ловили волнительные и эмоциональные, всё более редкие моменты взаимодействия бывших товарищей и неразлучных друзей. Их переглядки тогда, в далёком 2015, стали достоянием мирового футбольного кинематографа. Мир радовался, замирал, любовался даже и...ничего не подозревал. На нынешний момент на стоковых источниках кончились их совместные фотки времён Боруссии и с Классикеров, как будто мир увидел уже всё. Ушли в вечное не-забытие. А у лучших бомбардиров Боруссии и Баварии тем временем жизнь продолжалась: своя, растерзанная на двоих; превыше всенемецкого дерби и дороже победы в нём. Когда Роберт смотрел матчи Боруссии в телетрансляции, у них была условность: если после гола или выигранного матча Марко посылает воздушный поцелуй не вверх, где в вип-ложе иногда сидела Скарлетт, а к Южной трибуне, то это была отнюдь ...не благодарность болельщикам. Это предназначалось одному лишь Роберту Левандовскому. Как ни отнекивайся: непогрешимый Ройс изменял и жене, и клубу, и даже, куда ни шло, преданным и верящим в него фанатам, с паршивым мюнхенским форвардом. Роберт задумался сейчас и, честно, давно и часто обращался к этим мыслям: он был бы счастлив провести с Марко не один сезон, а целый год в их укромном жилище, предоставленном его малой родиной, благосклонной к их дурацкой и несчастной, из последних сил хранимой, настоящей любви. Осень в Варшаве затяжная и тёплая, весна приходит постепенно. Марко осторожно отпивает чай. Слишком горячий, немец боится обжечь язык. Поднимает глаза на Роберта, невозмутимо пожимает плечами и вопросительно кивает Левандовскому: — Хочешь из моей чашки? — это было настолько не то, о чём мужчина сейчас думал, что сперва поляк не вник. Непонимающе помотал головой. — У меня слаще, — кокетливо повёл глазами. — С мёдом, — с чувством собственного превосходства и удавшегося рекламного хода, незаметно облизывая губы. А их весна наступила, наверное, стремительно: до первых слов, произносимых вслух и начавших обнажать, что с их дружбой и товариществом что-то не так; до разрушительного, поворотного и неизбежного признания они чувствовали друг друга глубже, чем кто-либо другой в их судьбе; понимали самозабвенно, взаимопроникновенно; тянулись друг к другу неотвратимо, неосознаваемо, так естественно лишь для них двоих; дополняли и продолжали себя друг в друге. — А... Да, давай, — поднявшись с мягкого сиденья стула, брюнет упёрся сильными руками в стол, перегнувшись через всю столешницу. Не шелохнувшись, Марко посмотрел снизу вверх в упор, с долей капризного вызова. Баварский форвард, приблизившись к капитану Дортмунда, лизнул скоро в губы, отдававшие слабой сладостью от мёда. Марко обожал Роберта таким: стремящимся, тянущимся к нему, создающим моменты близости, дарящим Ройсу одному это непринуждённое ощущение нужности. Ни одна женщина из тех, что были в его жизни, так не умела. Да немцу от других уже давно ничего и не было нужно. Хотелось не знать, просто забыть, с кем ещё Роберт так восхитительно целуется. Хотя всё Марко, конечно же, знал. Временами хотелось попросить, унизившись ради всего дорогого: "Целуя её, не старайся и не усердствуй сильно, пожалуйста". Марко, удивлённый, не отстранился: тогда Левандовский наклонился ниже, ближе к нему, припав крепко к губам. Поляк прикусывал нижнюю, тянул, инстинктивно кусая сильней, чувствуя несопротивление Марко, хотя вечно сухие и обветренные губы немца выглядели после таких выходок пострадавшими. И десять лет спустя, целоваться с ним сладко, томительно, вечно мало. Забывшись, Роберт по неосторожности задел кружку, чуть не смахнув её со стола. Это  оторвало их. Откинувшись на спинку стула, затаённо довольный капитан Дортмунда незаметным жестом, чуть смущённый, вытер губы. Роберт, как ни в чём не бывало, тоже сел обратно, отметив про себя, что сдержаться он бы не смог. — Что задумался, Роберт? — сощурившись от солнца в глаза, немного не в голосе после поцелуя, продолжил Ройс. Милая привычка, Марко приучил и Левандовского: звать друг друга по имени чаще, позволяя звукам срываться с губ. И для них это было интимно, по-домашнему, показывало близость и заботу. — Фантазирую о тебе, — не задумываясь, ответил первое, что пришло в голову, поляк, переплетя пальцы в замок и подперев подбородок. Отчасти, это так и было. — Я же вижу, ты хочешь что-то сказать, — добавил светловолосый капитан Боруссии, полностью серьёзен. Меж тёмных бровей взволнованно, напряженно пролегла глубокая складка. "Путешествуй только с теми, кого любишь", — девиз, который Роберт жаждал воплотить в жизнь. Правда, их жизнь всё не позволяла им никак. Проходили годы, которые мужчины стремились прожить по максимуму, вырывая у судьбы и Фортуны все часы вместе, радость и моменты, которые только могли себе позволить. Марко и Роберт не хотели быть запертыми в одной только полюбившейся им Варшаве. Как баварский Сказочный король, Левандовский воздвиг дома во всей своей Польше, многочисленные подарки для Марко, по прихоти и фантазии, их укрытие ото всех. В прошлый раз это был домик на берегу Балтийского моря, в котором они провели последнее холостое, вернее сказать, бессемейное лето Марко в восемнадцатом году. Встречали каждый закат на берегу песчаного пляжа, гуляли в приморском хвойном лесу, да что там — у каждой сосны перецеловались. ... Роберт мечтал показать любимому человеку Польшу, которую они открыли бы для себя вместе. И подарить всю. Он никогда не привозил в эти дома и квартиры свою семью, чтобы они навсегда остались местом только для двоих, без примеси грязи, конспирации и запретных тем. — Помнишь наше лето восемнадцатого, после Мундиаля? Три недели, — Левандовский мужественно старался не звучать обидчиво, не давить, припоминая, какими они были свободными, — вдвоём. — Конечно, Роберт, — Марко, подыгрывая, пытался притвориться, что не понимает намёков, разговор этот не тысячу раз пройденный, особенно про себя проговоренный, и тоска Роберта ему невдомёк. — Но тогда всё было...немного по-другому. Поляк раздражимо-бессильно повёл бровью, состроив гримасу, только чтобы не выдать, как искривилась линия рта: — Что-то теперь не так? — бросил, довольно резко, Левандовский. — С нами? — Нет. У нас, — с особым ударением, негромко, сквозь зубы огрызнулся Ройс. Сейчас вот было очень опасно, так напрасно он это... И уже в полный голос. — Ритм жизни изменился. Ребёнок вносит свои коррективы. Ты знаешь сам, Роберт, — сложив руки на груди и переводя взгляд с одного соседнего дома на противоположной стороне улицы на другой, с трудом произносил очевидное Марко. Зачем Левандовский его вынуждает, Ройс ведь будет с ним честен... — Дети подрастают... — Роберт, с одной стороны, вроде не решался продолжать дальше , а с другой — давил на газ, что хватало дури, — это даёт...чуть больше свободы. — Какую свободу тебе дают пятилетняя дочка и двухлетний сын, от чего? — сощурился саркастически Ройс, довольно удивлённый такими выводами. Марко говорил тихо и внушительно. — Прости, Роберт, я тебя не понимаю, — всем сердцем не желая продолжать, легким жестом отмахнулся капитан Боруссии. — Солнышко, — твёрдо и укрощающе-ласково позвал Левандовский, — может, мы можем в чем-то изменить наше расписание...графики встреч. Чтоб не только летом и на дерби, — мужчина, не дожидаясь благосклонности от Марко, дотянулся к нему через маленький столик и потрепал скрещенные руки, заставив расцепить замок; потянул за кисти, осторожно, но решительно взяв ладони в свои. — Давай немного построим планы, — терпеливо настаивал поляк, настраивая его, желая только, чтобы Ройс его слушал и понял. Очевидно, Марко несколько боялся услышать от Роберта что-то, чего будет очень сильно хотеться, но не должно ему понравиться. Даже когда Марко в гневе, Роберт любил и берёг его. Поляк умел и продолжал учиться утихомиривать и снимать его раздражение, врачевать раны и порезы от неудач, трудностей и разочарований, где были бессильны врачи. Его эмоциональный, непосредственный, импульсивный, заботливый и жизнерадостный капитан совсем не ангел, и это ничуть не разочаровывало Роберта. Левандовский не пытался сделать Марко лучше или изменить, а просто проживал жизнь с ним, стараясь быть, когда только нужен, и быть первым, идти плечом к плечу и рука об руку. Роберт жалел Марко меньше всех и верил в него крепче, вернее и преданнее, чем кто-либо ещё. И это была бы лучшая терапия, если бы только так могло быть у них всегда. — Я...не знаю... Роберт, правда не знаю, — безвольно распустив губы, досадуя на свою нерешительность, ломался Марко. Так легко раскиселился, и что с ним за непорядок стал... Но внешне держался вроде крепким. — Что ты предлагаешь? — Что-то надо менять, — Левандовский трепетно, с наслаждением и теплотой переплёл их пальцы. — Хорошо. Что ты под этим имеешь в виду? Бомбардир Баварии не выпускал рук Марко из своих, массируя костяшки пальцев, растирая особенно безымянный и теребя неснятое обручальное Ройса, прокручивая до последней фаланги, намеренно приснимая глупый металлический ободок. Для Левандовского этот пояс верности на пальце Марко — всё равно что дешёвка, будь оно хоть высшей пробы. — Например... Где ещё мы хотели бы побывать? — не цена вопроса, естественно. Спортсмен-миллионер давно привык жить роскошно, ни в чём себе не отказывая; не считая денег и не считаясь с расходами. Левандовский хотел увидеть реакцию Марко. Что-то очевидное, очень ройсовское... Капитан Боруссии закусил нижнюю губу, борясь с глупой радостью, собственническим, но заслуженным удовлетворением — непреодолимой реакцией на "мы" устами любимого мужчины — как с искушением на грех. Куда они себя завели... Непозволительно хорошо от осознания, что Роберт, не задумываясь долго и не отдавая себе отчёта, невзначай называет их неделимым, неразлучным и венчанным "мы". Сладко почти до щипания в глазах. Слишком много тяжёлых мыслей в голове в последнее время, и Марко возвращается к ним непозволительно легко по проторенной дорожке. Ройс решал долго сам с собой, почти перед самым воссоединением с Левандовским в Польше наконец решив твёрдо и пойдя на противную ему, омерзительно очевидную, предсказуемую, неизбежную-неотвратимую сделку со своей любовью: он хочет навсегда остаться рядом с Робертом, чего бы это ему ни стоило... — Он не назовёт тебя прилюдно своим. — Хорошо — Кто-то другой всегда будет ближе и важнее тебя. — Принимаю — Не будь ревнивым эгоистичным дурачком, Марко. Будь умницей. — Постараюсь — Ты не имеешь права быть в его жизни и быть помехой. — Пусть — Вам не быть никогда вместе. — Согласен — Знай это, но не сделай его жизнь такой же несчастной. Клянись. — Клянусь. ... Лишь бы связь никогда не разорвалась. Не такие клятвы соединяют сердца, с бессильным сожалением вздохнул Марко. Предать ваши мечтания ради вашего же блага, чтобы сохранить то, что вас связывает, в нетронутом виде, чистым, обнадёживающим и дарящим надежду, полнокровным и взаимозаполоняющим — такая пошлая, избитая история, и кто вы такие, чтобы её переписать. А Роберт пускай живёт, счастливый их свиданиями, мечтающий о своём Марко, влюблённый нежно, любящий сердцем всем, на что-то надеящийся... Левандовский поймёт, пусть, последним, что они так и не стали. И проживёт жизнь более полную, радостную, цельную, веря самозабвенно, без уязвимой и беспомощной, а, главное, бесполезной, ранящей ревности; без мерзкого, липкого ощущения убегающего времени, потерянных шансов, проигранных лет, необратимых последствий... что когда-то настанет их час и лучший день. Марко отдал бы худое здоровье (чем богаты), капитанскую повязку (трепетно любимого клуба), все памятные их со Скарлетт моменты (а в каких отношениях нету радостей и минут блаженства?), чтобы только потребовать с гарантией, что Роберт никогда не познает этих чувств. Немец заметно занервничал, тема его не обрадовала, даже расстроила, скорее. И уйти от этого он не мог. — Не знаю, Роберт, — на Марко как ступор нашёл. Уезжать из Германии далеко, дальше, чем в Польшу, не хотелось. И рисковать много где засветиться вместе — тоже. — Хорватия? Помнишь Хорватию, Пореч? — Да. Сосны, — потрясающий аромат соснового бора у моря, а как щемит сердце от воспоминаний, как с Робертом вдвоём провожали жаркие розовые закаты на бетонной набережной... — это было потрясающе... Нет. Наверное, нет, — приструнив себя, мотнул головой Ройс. — Тогда... Я думал... Мы могли бы вместе отпраздновать твой следующий день рождения, — Левандовский крепче сжал пальцы Ройса, поднеся ладони к своим губам. Посмотрел выжидательно-упёрто  исподлобья. — Марко? — зрачки каре-зелёных глаз коротко расширились с ощутимой тревогой. — Шутишь? — холодно, но без насмешки бросил Ройс. — Безумие, Роберт. Не выйдет, нет, — словно отговаривая от преступления. — Ты не получишь меня в этот день: я буду со своей семьёй, а ты не будешь приглашён. Никогда, — не пытаясь высвободить руки, почти зажмурился, чтобы облегчить для себя значение этих слов. — Прости, если забыл тебе об этом сказать, — случайная колкость ранила неловко, но тем болезненней. — Да, я знаю, — Левандовскому оставалось только принять удар от Марко сгоряча, любящей рукой; он, впрочем, и сам знал о такой реакции. Мужчины так давно оберегали свои чувства ото всех и от всего, что нервы попеременно подводили то одного, то другого. Да, им много доставалось, их отношения были трудными и болезненными, но отношение друг к другу не было неправильным само по себе. Наоборот. Никто не будет любить Роберта, как Марко его любил. — С тобой я открыл так много вещей, — Левандовский правда хотел, чтобы Марко знал это, услышал когда-то от него самого, — ты изменил мою жизнь вне спорта, Марко. Давай не будем останавливаться на этом, — благодаря тебе, Марко, я всё это чувствую; ты поддерживал, помогал мне развиваться, становиться тем, кем я являюсь . Съедаемый сожалениями, что не имеет права ответить Роберту на слова, которых важнее и теплее не слышал в жизни и никогда не желал услышать ни от кого другого, Ройс покачал головой. А что ты сделаешь, Роберт Левандовский? Чтобы изменить это. Незаданный вопрос разлучал их молчанием. Достаточно долгим, чтобы поляку пришлось признать своё очередное поражение: — Я знал, что сейчас не время говорить об этом, — какая избитая, формальная фраза, Роберт это только что придумал, с ходу. Им всегда что-то помешает, им ничего нельзя, и поляк уже не знал или не мог придумать достаточную для себя причину, почему "нет". — Но мы могли бы... — Не загадывай о будущем, — осадил его Марко. Поляк давно видел, что в этом "живи здесь и сейчас", посыла "живи моментом" было меньше, чем неверия в то, что у них вообще есть общее будущее. Не впускай горечь разочарования в сердце. Убеди себя, что вы не хотели большего. У вас никогда не будет большего, у вас ничего не будет. Вы остаётесь так: не товарищи, не друзья — тайные любовники, в отношениях играющие всегда вторым номером с дублёрами-запасными. — Хорошо, — скрепя сердце, пытался балансировать Левандовский. Им с Марко было всегда так хорошо вдвоём, мужчина желал бы испытать и прожить всё вместе, разделить моменты и переживания. Чтобы жизнь была только их, общая, а не чужая и порознь. — Но пообещай мне Рождество. Когда-нибудь, — это была последняя, самая личная просьба в и без того слишком чувствительной теме. Роберт дожал только в том, что не сменил настойчивость и твёрдость на смирение и безнадёгу в тёплом, но сухо и осторожно звучащем голосе привыкшего слышать "нет". — В Швейцарских Альпах. Темные ресницы поляка вздрогнули от недоверчивого облегчения и нежданной радости. Не кокетство и не шутка. Ройс обещал подумать.